ГЛАВА XVII. ЕВРЕИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА XVII. ЕВРЕИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Выедем снова на старую дорогу Иерусалим—Наблус, идущую вдоль горного хребта, и тронемся на север, мимо террасированных гор. Вскоре мы увидим уже знакомое нам село Дура-эль-Кари, а потом, к западу от дороги, удивительное крошечное село Эн-Синия, с красными черепичными крышами, с улочками, мощеными камнем, с ручьем, который по весне может вращать жернова мельниц, с большим хорошим господским домом на въезде в село.

Эн-Синия – одно из немногих мусульманских сел Нагорья с красными крышами, обычно считающимися отличительным признаком христианских сел. Она напоминает Джифну, но еще меньше и еще аккуратнее. Ее можно было бы без изменений пересадить в холмы Тосканы.

Тут, в Эн-Синии, чувствуешь, что находишься на развилке истории, сказочной развилке: направо пойдешь – коня потеряешь, налево – сам погибнешь. Именно здесь в начале века одна еврейская семья сделала попытку поселиться в Нагорье. Если бы эта попытка преуспела – история могла бы быть другой.

В конце прошлого и начале этого века в Палестину стали прибывать первые евреи-колонисты. В большинстве своем они образовывали отдельные колонии, где арабы-палестинцы появлялись лишь как поденные рабочие. Большой спор начала века сводился именно к тому, допускать ли палестинцев в колонии как поденных рабочих – или не допускать ни под каким видом.

Но были и другие евреи – в частности, в Эн-Синии. В 1905 году здесь поселилась еврейская семья Шертоков. Шертоки жили в господском доме и арендовали мельницу, принадлежавшую знатному роду Хуссейни. Через три года возник конфликт между Хуссейни и Шертоками, и арендатор уехал в Иерусалим, где и вырос его сын, Моше Шерток (Шарет), израильский государственный деятель. В Эн-Синии знают об этом. Почтенный старик, живущий рядом с новой мечетью “Шейх Хуссейн” зазывает нас на чашку кофе к себе во двор, под сень растущего у колодца дерева. Он говорит на иврите “хавер шели Моше Шарет” и рассказывает о встрече с сиятельным земляком. Я ужасно завидую неродившимся молодым Шертокам, которые могли бы вырасти у этого ручья, в этой деревне, где даже мальчишки самого медведе-елисеевского возраста приветливы и благонравны. Здесь могли возникнуть евреи-палестинцы, которые встретили бы меня, молодого пришельца из Мускаба, и угостили кофием под своей смоковницей и под своей лозой.

В начале века евреи пробовали селиться на холмах Иудеи, Самарии и Галилеи рядом с палестинцами, строили себе дома, обрабатывали поля и жили в мире и гармонии с землей и людьми вокруг. Эти немногие поселенцы старались привить себе и своим детям “арабские” добродетели – гостеприимство, мужество, умение стрелять и пахать, связь с землей. Они пили кофе с арабами, скакали на конях по горам и лугам, мстили за убийство близких и казались палестинцам новым сортом сынов Израиля, близким к ним и далеким от жителей городских гетто.

В Галилее жили евреи в селах Джиш, Шфа Амр, Пекиин вместе с мусульманами и христианами. Идеал слияния с палестинцами во имя образования единой – израильской? ханаанской? палестинской? – нации жил в еврейской общине и умер не скоро. В его гибели виновны обе стороны.

Еврейские колонисты скупали земли у номинальных, юридических владельцев и сгоняли крестьян, обрабатывавших землю испокон веков. От этого пострадали крестьяне долины Изреэля, да и других мест. Они зачастую и не знали, что турецкое правительство записало их общинные земли за тем или иным эффенди, и не ожидали, что сделка между евреями и феодальными владельцами в Бейруте превратит их в безземельных беженцев. Крестьян охватил ужас: прочная основа их жизни, земля предков, вырывалась у них из-под ног. Возможности заработать на жизнь наемным трудом их лишало «движение за еврейский труд» (авода иврит), которое попросту не допускало не-евреев в колонии.

С другой стороны, невинному еврею иногда приходилось расплачиваться за вину сионистских боевиков. В 1929 году прото-фашисты Жаботинского учинили провокацию возле Стены Плача, а пострадали мирные религиозные евреи Хеврона. Сионисты-социалисты сгоняли палестинских крестьян с земли, а расплатились за это в 1921 году хорошие евреи, вышедшие на улицы Яффы с лозунгами: “Да здравствует еврейско-арабская дружба, долой империализм, да здравствует Советская Палестина!” Произошли столкновения, погибло несколько десятков палестинцев и евреев, среди прочих, интересный писатель-социалист Бреннер.

Но война и резня не должны исключить содружества в будущем. Жестокие войны вели маори и английские поселенцы в Новой Зеландии; но в какой-то момент стороны поняли свое положение, маори и пакеха, белые колонисты, заключили мир и создали равноправное общество – несмотря на расовые, культурные, языковые различия между англичанами и маори.

Спор между евреями и палестинцами шел и на теоретическом уровне. Сионисты доказывали, что палестинцы это арабы-пришельцы, в то время как евреи – «сыны Израиля», изгнанники из Палестины, возвращающиеся законные дети. Их противники не без оснований оспаривали связь между современными иудеями и древними евреями. Некоторые же, напротив, соглашались с тождеством современных и древних евреев, но дополняли, что «сыны Израиля», древние евреи, тоже были не сахар.

Можно найти доводы в поддержку этих теорий. Но, сахар или нет, древние евреи были подлинными, немифическими предками палестинцев, и отказываться от них нет резона. Среди просвещенных палестинцев возникло понимание этого. “В моих жилах еврейская кровь чище, чем у Менахема Бегина”,– сказал Сулейман Мансур, художник из Бир Зейта.

Древний Израиль остался в далекой древности, и любой современный народ может лишь условно претендовать на связь с прошлым. Так, итальянцы и румыны ведут свой род от древних римлян, но, слава Богу, они не спорят за право править Римом. Иначе мы бы услышали, что итальянцы – потомки сирийских колонистов и германских варваров, а румыны сохранили все добродетели Нерона и Калигулы. В 19-м веке русский историк называл украинцев – туретчиной и половцами, захватившими исконно русский Киев, а украинский националист считал, что у москалей – потомков чуди и мордвы – нет права называться Русью.

Мне кажется правильным считать палестинцев и евреев – двумя ветвями одного народа. Возвращение евреев подобно возвращению Блудного сына в родительские пенаты. И хотя братья немало воевали, «своя своих не познаша», мы можем решить наши разногласия, признав наше братство. Но евреи гораздо сильнее, нежели наши местные братья. Поэтому еврейскую гордыню необходимо умерить, чтобы евреи вернулись скромно, как Блудный сын к родным братьям, а не дерзко, как законный хозяин к непрошенным гостям.

Идея братства зачахла, хотя и не погибла. Редко увидишь еврея в джалабие, с кафией на голове. Еврейское общество стало все больше приобретать характер «европейского», точнее, американского, про-западного, поселенческого, по модели Дикого Запада.

Трудно обвинять палестинцев в недружелюбии. Самый недружелюбный по отношению к евреям и вообще к иностранцам район страны – окрестности Наблуса, где жили родичи Иисуса Навина еще до Исхода из Египта. Благодаря своему жесткому недружелюбию этот район сохранил свой палестинский характер, и раздел 1947, 1948 и 1949 годов позволил им удержаться там, где более дружелюбные села – вроде Дейр Яссина около Иерусалима – постигла иная судьба.

У евреев была своя динамика. Евреи во всех странах похожи на местных жителей и увлекаются теми же идеями, что и местные жители. Сионизм не был особо еврейским процессом, но частью более общих процессов, шедших в западном обществе. Австро-немецкий сионизм Герцля был близнецом германского колониализма, владевшего в те годы Юго-Западной Африкой и Самоа. Сионизм русских евреев начала 20-го века был связан и с обще-русским интересом к Святой Земле, и с идеями национального возрождения, бурлившими в Российской империи, и с идеями социальной справедливости, искавшими плодородной нивы.

Русские иммигранты начала века бредили, как и русские интеллигенты и разночинцы, идеями справедливости, труда, возврата к земле, равноправия, социализма. Они создали первые кибуцы, но и они читали в детстве книжки про Винету, вождя краснокожих и про Последнего из могикан. Все же – кто знает? – они могли найти путь к совместной жизни с палестинцами. Но с первой мировой войны поток русских евреев с их социалистическими и толстовскими идеалами прекратился. Во второй половине 20-х годов в Палестину хлынул поток городских польских евреев, искавших убежища от дискриминации. Они меньше увлекались идеями несущего избавление труда, а еще меньше – идеей дружбы народов – хотя именно из этой группы вышли пламенные левые социалисты «Гашомер Гацаир», единственной партии еврейского поселения, ставшей двунациональной и поддержавшей идею двунациональной Палестины.

“Польский фон” сказывался. Польша Пилсудского увлекалась идеей колоний, созданием “заморской Польши” на Мадагаскаре. Была даже песенка “Мадагаскар, краина чарна” о прелестях колонизации. Сионистское движение в Польше было связано с польским колониальным движением, но польские евреи в Палестине преуспели больше, чем поляки на Мадагаскаре. По сей день польские евреи – абсолютное большинство всех депутатов кнессета.

На польской почве расцвел и ревизионизм – хотя его идеологом был начитавшийся Николая Гумилева русский еврей Владимир Жаботинский. Ревизионизм проповедовал воинственный подход к палестинцам: “Железная стена”, “кровь и пот”, “красивый и жестокий” – эти эпитеты из ревизионистского этоса напоминают о правом фланге еврейского поселения. Ревизионизм не играл большой роли в ранней истории арабско-еврейских отношений, но вписал в эту историю несколько особо грязных страниц.

Если бы в 20-е и 30-е годы европейцы больше увлекались толстовскими или “зелеными” идеями, если бы “почвенничество” не оказалось в плену правых националистов, а то и просто фашистов, если бы сионисты больше увлекались Азией и реальной Палестиной – идею братства можно было бы возродить. Но в ту пору не было ни “зеленых” идей, ни антиколониализма, ни понимания ценности других культур. Еврейское общество европеизировалось. Даже идея “еврейского труда” только способствовала сегрегации.

Идеал Эн Синии окончательно рухнул уже после создания Израиля, с появлением масс восточных евреев. Европейские евреи впервые оказались лицом к лицу со значительным восточным населением, которое они не могли по идеологическим соображениям сегрегировать, как раньше сегрегировали арабов. Встреча оказалась неудачной, стороны друг другу мало понравились. Подсознательно европейские евреи еще больше отшатнулись от палестинцев по логике известной шутки Хаима-Нахмана Бялика, “еврейского Пушкина”: “Не люблю палестинцев, потому что они похожи на восточных евреев”. Евреи-горожане стран Магриба не были похожи на феллахов Нагорья, но евреи знали палестинцев в основном по Яффе и Хайфе.

Когда в пятидесятых годах в Израиле возникло “ханаанское движение”, бен-гурионовские органы безопасности расправились с ним беспощадно. С тех пор и до наших дней в Израиле не проявляли большого интереса к палестинцам. Одни им сочувствовали, другие их ненавидели, никто не видел в них – живой народ, сохранивший древнюю культуру Палестины, заведомо превосходящую поверхностную и американизированную культуру поселенцев.

Только сейчас, когда впервые с начала века в массовом сознании появились “зеленые” идеи, появилась и надежда возникновения братства между палестинцами и израильтянами – не на почве технического прогресса, но на почве общего обожания олив и источников Эн Синии.

Отказ от братства привел к ожесточению 1948 года, года, изменившего Западное Нагорье. До тех пор новые поселенцы – евреи не селились в Нагорье вне Иерусалима и Эциона – исключения, подтверждавшего правило. Нагорье оставалось тем же древним монолитом, с которым столкнулись римляне, византийцы и хиджазцы. Все изменилось в 1948 году.