Черский

Голый лес насквозь просвечен

Светом цвета янтаря,

Искалечен, изувечен

Жестким солнцем января.

Там деревьям надо виться

И на каменном полу

Подниматься и ложиться,

Изгибаться вслед теплу.

Он рукой ломает слезы,

А лицо – в рубцах тайги,

В пятнах от туберкулеза,

Недосыпа и цинги.

Он – Колумб, но не на юге,

Магеллан – без теплых стран.

Путь ему заносит вьюга

И слепит цветной туман.

Он весной достигнет цели

И наступит на хребты

В дни, когда молчат метели

И когда кричат цветы.

Он слабеет постепенно,

Побеждая боль и страх,

И комок кровавой пены

Пузырится на губах.

И, к нему склоняясь низко,

Ждет последних слов жена.

Что здесь далеко и близко —

Не поймет сейчас она.

То прощанье – завещанье,

Завещанье и приказ,

Клятвенное обещанье,

Обещанье в сей же час

Продолжать его деянья —

Карты, подвиг, дневники,

Перевалам дать названья

И притокам злой реки.

Ключ к природе не потерян,

Не напрасен гордый труд,

И рукой жены домерен

Героический маршрут.

Он достойно похоронен

На пустынном берегу.

Он лежит со славой вровень,

Побеждающий тайгу.

Он, поляк, он, царский ссыльный,

В платье, вытертом до дыр,

Изможденный и бессильный,

Открывает новый мир,

Где болотные просторы

Окружил багровый мох,

Где конические горы

Вулканических эпох.

1958