Глава 8 Дело о ПРОЦЕССЕ ШЕСТНАДЦАТИ

Глава 8

Дело о ПРОЦЕССЕ ШЕСТНАДЦАТИ

Ивана Никитича Смирнова арестовали 14 января 1933 года, а 16 апреля его приговорили к 5 годам лагерей. Но только в начале 1936 года следователи выявили связь группы Шемелева – Ольберга – Сафоновой с находившимся в политизоляторе И.Н. Смирновым. Но когда в апреле последнего доставили во внутреннюю тюрьму НКВД, по согласованию с Ягодой, Молчанов решил объявить, что «со вскрытием этого центра действующий троцкистский актив уже ликвидирован», и «лично Троцкий, безусловно, никакой непосредственной связи с представителями троцкистского центра в СССР не имел».

Этому помешал постепенно вникавший в детали расследования Ежов. Узнав о позиции Молчанова и Ягоды, он назвал Агранову имена «прямых кадровиков Троцкого» и, прежде всего, Дрейцера. В мае Дрейцера, работавшего заместителем директора завода «Магнезит» в Челябинской области, доставили в Москву. А вскоре был арестован и бывший заведующий секретариатом Зиновьева Пикель.

Правда, следователю ГУГБ Радзивиловскому понадобилось три недели, прежде чем его подследственные начали давать показании, и это вызвало панику у Ягоды. На протоколах допросов Дрейцера, где говорилось о получении последним террористических директив от Троцкого, он писал: «неверно», «чепуха», «ерунда», «не может быть». Тем не менее следствие набирало обороты и к апрелю число арестованных достигло 508 человек. В мае – июне были арестованы замнаркома земледелия И.И. Рейнгольд, сотрудник Наркомата внешней торговли Э.С. Гольцман и политэмигранты из Германии Фриц-Давид, В.П. Ольберг, К.Б. Берман-Юрин, М.И. Лурье, Н.Л. Лурье.

В ходе следствия выяснилось, что в Советский Союз Ольберг прибыл нелегально по паспорту гражданина Гондурасской республики, который он приобрел через связи с гестапо. Имея обдуманный план, вплоть до обратного возвращения после совершения теракта, он получил и явки германских агентов. В сотрудничество с немецкой охранкой он вступил лишь после согласования этого вопроса с Троцким. Поясняя причины возникновения таких контактов, на допросе 9 мая Ольберг показал:

«Я не решился без специальных указаний Седова идти на это и сообщил условным письмом Седову в Париж, что есть возможность наладить связь с крупной немецкой организацией крайне правого направления (речь идет о гестапо), которая может помочь мне в приобретении паспорта и въезде в Советский Союз. Седов мне ответил, что он согласен на установление мной связи с этой организацией, предупредив меня о необходимости сохранения этой связи в строжайшей тайне».

С немцами были связаны переброшенные Троцким в СССР Гуревич и Быховский. Связи с гестапо и руководителем штурмовых отрядов в Берлине Францем Вайцем имели Констант и М. Лурье. Когда Лурье рассказал об этом Зиновьеву и спросил его об отношении к этому факту, то последний ответил: «Что же вас здесь смущает? Вы же историк, Моисей Ильич. Вы знаете дело Лассаля с Бисмарком, когда Лассаль хотел использовать Бисмарка в интересах революции»…

Непосредственным заданием для Ольберга была организация убийства Сталина. Сначала у эмиссара Троцкого все складывалось благополучно. Даже успешно. По прибытии в страну, в целях конспирации, Ольберг организовал террористическую группу из числа троцкистов, но не в Москве, а в Горьком. Убийство Сталина предполагалось совершить во время первомайского праздника 1936 года. Накануне теракта директор Горьковского педагогического института И.К. Федотов должен был командировать террористов в Москву под видом отличников учебы для участия в демонстрации на Красной площади.

Одновременно с Ольбергом Троцкий направил в Советский Союз и другого агента, Берман-Юрина, работавшего ранее в Германской Компартии и в Коминтерне. Его задача была не простой. В директиве, которую Троцкий дал этому эмиссару, особо подчеркивалось, что убийство Сталина «должно быть совершено не конспиративно, в тиши, а открыто, на одном из пленумов, или на конгрессе Коминтерна». Параллельно с Берман-Юриным в подготовке теракта принимал участие приехавший в СССР работник Коминтерна Фриц-Давид (И.-И.Д. Круглянский) Агенты готовили покушение на Сталина на VII конгрессе Коминтерна, но в конце мая 1936 года они были арестованы.

Троцкий не ограничивается переброской террористов с индивидуальными заданиями. Подобные директивы шли и легально действовавшим троцкистам. На допросе 4 июля 1936 года член троцкистского центра еврей Мрачковский рассказывал: «Эстерман передал мне конверт от Дрейцера, вскрыв конверт при Эстермане, я увидел письмо, написанное Троцким Дрейцеру. В этом письме Троцкий давал указание убить Сталина и Ворошилова». Итак, выдворенный из СССР и наблюдавший из-за границы за успехами сталинской Страны Советов, Лейба Бронштейн не успокоился. Он вовлекал в свой арсенал все новые и новые средства для борьбы с ненавистным противником. Сюда входило все: саботаж и вредительство, диверсии и террор, закулисный сговор с иноземцами и подготовка «плана поражения» в случае войны.

Что подстегивало Троцкого? Что являлось его главной целью? Только ли возвращение любой ценой в страну, к власти? Конечно, все это было для него важно, но в первую очередь им двигали ярость и ненависть. Его переполняла не угасавшая злоба. Но далеко ли распространялись пределы его ненависти? На допросе 21 июля 1936 года Берман-Юрин пояснял:

«В беседе со мной Троцкий открыто заявил мне, что в борьбе против Сталина останавливаться перед крайними мерами нельзя и что Сталин должен быть физически уничтожен. О Сталине он говорил с невероятной злобой и ненавистью. Он в этот момент имел вид одержимого. Во время беседы Троцкий поднялся со стула и нервно ходил по комнате. В нем было столько ненависти, что это производило исключительное впечатление, и мне тогда казалось, что это человек исключительной убежденности. Я вышел от него как загипнотизированный».

Такая одержимость была уже не политической борьбой. Она превращалась в патологическую страсть психопата. Упорная приверженность догме, неумение приспособиться к изменившимся условиям привели Троцкого к отторжению от партии, но он не хотел признать себя побежденным и «не видел того, что было видно каждому ребенку». Слабостью Троцкого являлось то, что он привык «рассматривать исторические перспективы под углом зрения личной судьбы». Он написал книгу о Сталине, и она, отмечает Лион Фейхтвангер: «…субъективна от первой до последней строки, страстно несправедлива: в ней неизменно мешается правда с вымыслом… Троцкий злобно отвергает все заслуги Сталина, оборачивая его качества в их противоположность, и книга его полна ненависти…»[46].

Однако Троцкий не хотел удовлетвориться лаврами писателя. В нем клокотало не просто непримиримое стремление к мести – он с последовательностью сумасшедшего маньяка жаждал крови своего противника. В своей ненависти к Сталину Троцкий был неистощим. Он всячески форсирует события. Подгоняя своих сторонников, он направляет в СССР агентов, директивы и практические указания по организации убийства Сталина.

19 июня 1936 года Ягода и Вышинский представили на утверждение Политбюро список наиболее опасных троцкистов, включавший 82 фамилии, но следствие не замкнулось на троцкистах. В следственных протоколах вновь появились фамилии Зиновьева и Каменева. Еще на допросе 5 июня Н.А. Карев рассказывал, что в середине августа 1932 года на совещании, состоявшемся на даче Зиновьева в Ильинском, шел разговор об объединении оппозиционных сил и переходе к террористическим методам.

Эти признания проливали новый свет и на обстоятельства подготовки покушения на Кирова. Карев показал: «Зиновьев сообщил, что на основе признания террора основным средством борьбы с существующим партийным руководством зиновьевским центром установлен контакт с руководителями троцкистской организации в Союзе Иваном Никитичем Смирновым и Мрачковским и что есть решение объединенного троцкистско-зиновьевского центра об организации террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде. Зиновьев сказал, что подготовка террористических актов над Сталиным и Кировым поручена Бакаеву, который должен для этих целей использовать свои связи с зиновьевскими группами в Ленинграде и Москве».

При этом Карев указывал, что там же, в Ильинском, «…при разговоре с Бакаевым я узнал, что последний намерен использовать для организации террористического акта над Кировым существующие в Ленинграде и связанные с ним – Бакаевым – зиновьевские группы Румянцева и Колотынова». Активный участник «новой оппозиции», бывший первый секретарь Ленинградского губкома (в 1925 году) И.П. Бакаев перед арестом в декабре 1934 года работал управляющим Главэнергосети. Следователи получили показания и о том, что в июне 1934 года Каменев специально выезжал в Ленинград, где связался с М.Н. Яковлевым, руководителем одной из террористических групп, которому дал указание форсировать подготовку теракта против Кирова. При этом он упрекал руководителей террористических групп «в медлительности и нерешительности».

Бывший личный секретарь Зиновьева Н.М. Моторин на допросе 30 июня 1936 г. рассказал о встрече с «шефом» осенью 1934 года. Моторин признавался: «Зиновьев указал мне, что подготовка террористического акта должна быть всемерно форсирована и что к зиме Киров должен быть убит. Он упрекал меня в недостаточности решительности и энергии и указал, что в вопросе о террористических методах борьбы надо отказаться от предрассудков».

От «предрассудков» отказывался не только Зиновьев. Активный член московского террористического центра И.И. Рейнгольд на допросе 9 июля 1936 г. рассказал о своей встрече в тот же период с Каменевым. Она прошла на квартире последнего в Карманицком переулке в Москве. Лишенные возможности претендовать на реальное политическое влияние, Зиновьев и Каменев уже не церемонились в выборе средств борьбы. Возвращение утраченной власти превращалось для них в идею фикс, почти в маниакальную потребность.

Рейнгольд показывал: «Каменев доказывал необходимость террористической борьбы и прежде всего убийства Сталина, указывая, что этот путь есть единственный для прихода к власти. Помню особенно его циничное заявление о том, что «головы отличаются тем, что они не отрастают».

Нетерпеливые замыслы Троцкого приобрели зримые очертания. Его директивы принимались к осуществлению и дополнялись инициативой самих участников троцкистско-зиновьевского блока. В протоколе допроса от 17–19 июля 1936 года со слов Бакаева записано: «По указанию Зиновьева к организации террористического акта над Сталиным мною привлечены зиновьевцы Рейнгольд, Богдан и Файвилович, которые дали согласие принять участие в террористическом акте».

Открывшиеся новые обстоятельства вызывали необходимость проведения повторного расследования убийства Кирова. Поэтому Зиновьева и Каменева, осужденных 16 января 1935 года по делу «Московского центра», в середине июля 1936 года доставили из политизолятора в московскую тюрьму для переследствия. Им было суждено стать основными фигурами на начавшемся в августе «Процессе 16-ти».

Слово «террор» уже заняло прочное место в лексиконе заговорщиков. Убийство наркома обороны Ворошилова готовили по меньшей мере две группы. Как уже указывалось выше, троцкист Ефим Дрейцер получил задание на осуществление этого теракта непосредственно от Троцкого. К исполнению он привлек командира дивизии Д.А. Шмидта и майора Бориса Кузьмичева.

В протоколе допроса троцкиста С. Мрачковского от 19–20 июля указывалось: «В середине лета 1934 года Дрейцер мне докладывал, что им подготовлялось одновременно убийство Ворошилова, для чего должен был быть подготовлен Шмидт Дмитрий, бывший в армии на должности командира и не бывший на подозрении в партии. Предполагалось, что он убьет его либо во время личного доклада Ворошилову, либо во время очередных маневров, на которых будет присутствовать Ворошилов». Вторая группа, готовившая покушение на Ворошилова, возглавлялась М. Лурье, переброшенным в Советский Союз Троцким и имевшим в Берлине связи с Францем Вайцем. В состав группы входили Натан Лурье, Эрик Констант, Павел Липшиц. Члены группы намеревались «выследить и убить Ворошилова в районе Дома Реввоенсовета на улице Фрунзе».

Фашисты охотно сотрудничали с агентами Троцкого, евреями по национальности. И в этом не было ничего парадоксального. Говоря о мотивах связи с руководителем штурмовиков Вайцем, на допросе 21 июля Э.К. Констант пояснял: «Будучи крайне озлоблен против политики ВКП(б) и лично против Сталина, я сравнительно легко поддался политической обработке, которую вел в отношении меня Франц Вайц. В беседах со мной Франц Вайц указывал, что различие наших политических позиций (я троцкист, а он фашист) не может исключить, а наоборот, должно предполагать единство действий троцкистов и национал-социалистов в борьбе против Сталина и его сторонников. После ряда сомнений и колебаний я согласился с доводами Франца Вайца и находился с ним все время в постоянном контакте».

Уже на следующий день после этого признания следователи получили дополнительную информацию о руководящей исполнительской роли Бакаева в подготовке убийства Кирова. На допросе 22 июля 1936 года о соучастниках планируемого покушения на Кирова рассказал бывший заведующий (до 1927 года) секретариатом председателя ИККИ, а затем работавший в Реперткоме (театральная цензура) Р.В. Пикель. Бывший заведующий секретариатом Зиновьева сообщил на следствии, что Бакаев развил лихорадочную деятельность по организации покушения и на Сталина, вкладывая в это всю свою энергию.

Пикель говорил следователю: «Бакаев не только руководил подготовкой террористического акта в общем смысле, а лично выезжал на места наблюдения. Проверял и вдохновлял людей… Летом 1934 года я как-то пришел к Рейнгольду (И.И. Рейнгольд в 1929–1934 гг. замнаркома земледелия. – К.Р.). Рейнгольд мне сообщил, что наблюдения за Сталиным дали положительные результаты и что Бакаев с группой террористов выехали на машине сегодня с задачей убить Сталина. При этом Рейнгольд нервничал, что они долго не возвращаются. В этот же день вечером я вновь виделся с Рейнгольдом, и он сообщил мне, что осуществлению террористического акта помешала охрана Сталина, которая, как он выразился, спугнула участников организации».

Может возникнуть подозрение, что эти разоблачающие признания были выбиты из подследственных пытками. Но для такого подозрения нет оснований хотя бы потому, что по обе стороны следовательского стола сидели люди одной национальности, «одной крови». Свидетель работы следователей, сотрудник НКВД А. Орлов-Фельдбин, бежавший позже за границу, писал в своих мемуарах, что «следствие приняло характер почти семейного дела», и бывший зав. секретариатом Зиновьева Пикель в ходе допросов «называл сидящих пред ним энкаведистов по имени «Марк, Шура, Ося»…». Имеются в виду участвовавшие в допросах комиссар НКВД Гай, Шанин и Островский.

Между тем по ходу следствия более определенно, все четче, стала проявляться рука Троцкого. Уже упоминаемый Ефим Дрейцер был лицом очень близким Троцкому. Активный участник троцкистско-зиновьевского блока, сложившегося в 20-е годы, он осуществлял его личную охрану. На допросе 23 июля он признался в получении письменной директивы Троцкого. Дрейцер показывал: «Эту директиву я получил через мою сестру, постоянно проживающую в Варшаве, – Сталовицкую, которая приехала в Москву в конце сентября 1934 г. Содержание письма было коротко. Начиналось оно следующими словами: «Дорогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие задачи:

Первая – убрать Сталина и Ворошилова, вторая – развернуть работу по организации ячеек в армии, третья – в случае войны использовать всякие неудачи и замешательства для захвата руководства. Наряду с нами убийство Сталина готовили И.Н. Смирнов и С.В. Мрачковский, которые получили прямую директиву Троцкого совершить террористический акт». Именно о получении этой директивы, переданной Дрейцером через Эстермана, говорил на допросе 4 июля 1936 года и сам Мрачковский.

Таким образом, после ознакомления с показаниями других подследственных и проведенных следователями очных ставок Зиновьеву и Каменеву не оставалось ничего иного, как признать хотя бы часть показаний подельников. На вопрос, заданный следователем руководителю объединенного блока Каменеву 23 июля 1936 года: «Знал ли он о решении центра убить товарища Сталина и С.М.Кирова?» – Каменев ответил: «Да, вынужден признать, что еще до совещания в Ильинском Зиновьев сообщил мне о намечавшихся решениях центра троцкистско-зиновьевского блока о подготовке террористических актов против Сталина и Кирова.

При этом он мне заявил, что в этом решении категорически настаивают представители троцкистов в центре блока – Смирнов, Мрачковский и Тер-Ваганян, что у них имеется прямая директива по этому поводу от Троцкого и что они требуют практического перехода к этому мероприятию в осуществление тех начал, которые были положены в основу блока. Я к этому решению присоединился, так как целиком его разделял».

Эти показания подтвердил и допрошенный 23–25 июля Зиновьев. Он показал: «Я действительно являлся членом объединенного троцкистско-зиновьевского центра, организованного в 1932 году. Троцкистско-зиновьевский центр ставил главной своей задачей убийство руководителей ВКП(б), и в первую очередь убийство Сталина и Кирова. Через членов центра И.Н. Смирнова и Мрачковского центр был связан с Троцким, от которого Смирновым были получены указания по подготовке убийства Сталина…

Я также признаю, что участникам организации Бакаеву и Кареву от имени объединенного центра мною была поручена организация террористических актов над Сталиным и Кировым в Ленинграде. Это поручение мною было дано осенью 1932 года в Ильинском, на даче Зиновьева, где проходило учредительное совещание троцкистско-зиновьевского центра, совещание, в котором участвовали Зиновьев и его сторонники – Каменев, Евдокимов, Бакаев, Куклин, а также троцкистские руководители И.Н. Смирнов, Мрачковский, Тер-Ваганян, и где было принято решение, что единственным средством, с помощью которого они могут надеяться на приход к власти, является организация террористических актов против руководителей ВКП (б), в первую очередь против Сталина».

Конечно, это вынужденное признание было неким лукавством. Допрашиваемый должен был сказать: «Еще осенью тридцать второго года». Ибо среди прочих фактов, выявленных следствием в процессе допросов, было установлено, что в дальнейшем эта задача конкретизировалась. Так, летом 1934 года в Москве на квартире Каменева состоялось очередное совещание, на котором присутствовали Каменев, Зиновьев, Евдокимов, Сокольников, Тер-Ваганян, Рейнгольд и Бакаев.

На этом совещании было принято решение форсировать убийство Кирова. Но и это было не все. Кроме убийства Сталина и Кирова, заговорщики планировали теракты против Ворошилова, Орджоникидзе, Жданова, Косиора и Постышева, но такие замыслы нельзя было осуществить на одном энтузиазме. Для эффективной деятельности необходимы были материальные средства и оружие. Группа террористов в Горьком – Лаврентьев, Храмов, Пугачев, возглавляемая троцкистом Поповым, пыталась осуществить ряд грабежей кассиров в Арзамасе и сельсоветов Ардатовского района. Но из-за недостатка опыта ограбления не удались. Поэтому заговорщики пошли более «цивилизованным» путем.

На одном из совещаний центра Каменев дал поручение Рейнгольду: связаться с заместителем председателя Госбанка СССР Г.М. Аркусом. И летом 1934 года Аркус перевел на нужды центра 30 тысяч рублей. Деньги были переведены «под видом сумм на оплату статистико-экономических работ». 15 тысяч он перевел Картографическому тресту, который возглавлял активный зиновьевец Федоров, и 15 тыс. хозяйственному тресту (Главэнергосети. – К.Р.) Г. Евдокимова.

Такова в самом кратком изложении хронология следствия, проведенного НКВД в первой половине 1936 года. Обсудив эту информацию, 29 июля бюро ЦК утвердило Закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного центра».

В нем сообщалось, что в текущем году НКВД раскрыл несколько «террористических групп в Москве, Ленинграде, Горьком, Минске, Киеве, Баку и других городах. Ими руководил, направлял деятельность троцкистско-зиновьевский блок, созданный в 1932 году, в составе: от зиновьевцев – Зиновьев, Каменев, Бакаев, Куклин, от троцкистов – Смирнов И.Н., Мрачковский, Тер-Ваганян».

На открытом судебном процессе, состоявшемся 19–24 августа 1936 года по делу «антисоветского объединенного центра» («процесс 16-ти»), были представлены Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев, И. Смирнов, С. Мрачковский, доставленные из политизоляторов. Из ссылки привезли Тер-Ваганяна. На скамье подсудимых присутствовали арестованные в мае – июле: заместитель директора челябинского завода «Магнезит» Е. Дрейцер, бывший заведующий секретариатом ИККИ И. Рейнгольд, сотрудник Наркомата внешней торговли Э. Гольцман. Среди арестованных агентов Троцкого были Фриц-Давид, В. Ольберг, К. Берман-Юрин, М.И. Лурье и Н.Л. Лурье.

Суд прошел в Октябрьском зале Дома союзов. Судьи расположились в массивных креслах, украшенных государственными гербами, за длинным столом, накрытым красной скатертью. Подсудимые сидели за деревянной перегородкой с правой стороны. По бокам и сзади них стояли красноармейцы с примкнутыми к винтовкам штыками. Позади находились помещения, в которых располагались буфет и комната, где в перерывы подсудимые отдыхали.

Процесс открылся в 12 часов дня. Он проходил при открытых дверях в присутствии зрителей и почти тридцати иностранных журналистов и дипломатов. Государственным обвинителем был Генеральный прокурор Союза ССР А. Я. Вышинский. То был процесс, на котором предстала группа боевиков и их руководителей, которые не только по понятиям того времени, а и по современным – являлись террористами. Обвиняемые отвечали на вопросы председателя суда довольно лаконично. Почти с подчеркнутой «скромностью».

Еще перед началом процесса Сталин уехал в отпуск. Как обычно, он отдыхал в Сочи. И 17 августа Ежов и Каганович сообщили ему шифрограммой: «Из представителей печати на процесс допускаются: а) редакторы крупнейших центральных газет, корреспонденты «Правды» и «Известий»; б) работники ИККИ и корреспонденты для обслуживания иностранных коммунистических работников печати; в) корреспонденты иностранной буржуазной печати. Просятся некоторые посольства. Считаем возможным выдать билеты лишь для послов – персонально».

Ответ из Сочи пришел на следующий день: «Согласен. Сталин». Поздним вечером 19 августа Сталин получил новую шифрограмму Ежова и Кагановича: «…Зиновьев заявил, что он целиком подтверждает показания Бакаева о том, что последний докладывал Зиновьеву о подготовке террористического акта над Кировым, о непосредственном исполнителе Николаеве…»

Как и некоторые другие обвиняемые, один из ближайших соратников Зиновьева, Г.Е. Евдокимов, уже проходил в числе главных обвиняемых по делу «Московского центра» в 1935 году. Но на судебном процессе 36-го года вскрылись новые обстоятельства. Исследуя фрагмент о совещании на квартире Каменева, Вышинский задал подсудимому вопрос: «Так прямо и говорилось – «форсировать убийство Кирова»?»

«Евдокимов: Да, так и говорилось… С этой целью осенью 1934 года Бакаев поехал в Ленинград проверить, как идет подготовка террористического акта против Кирова ленинградскими террористами. Эти террористические группы установили слежку за Кировым и выжидали удобного момента, чтобы совершить террористический акт».

Повторим, что перед арестом И.П. Бакаев работал управляющим Главэнергосети. Другой ближайший соратник Зиновьева Г.Е. Евдокимов, бывший член ЦК ВКП(б), – один из лидеров «новой оппозиции», дважды исключавшийся и восстанавливавшийся в партии – накануне ареста занимал должность начальника Главного управления молочной промышленности.

«Вышинский: – Убийство Сергея Мироновича Кирова было подготовлено центром?

Евдокимов: – Да.

Вышинский: – Вы лично принимали участие в этой подготовке?

Евдокимов: – Да.

Вышинский: – Вместе с вами принимали участие в подготовке Зиновьев и Каменев?

Евдокимов: – Да.

Вышинский: – По поручению центра Бакаев ездил в Ленинград проверять ход подготовки там на месте?

Евдокимов: – Да.

(Вышинский путем дальнейших вопросов устанавливает, что Бакаев во время своей поездки в Ленинград имел встречу с убийцей Кирова – Николаевым, с которым Бакаев вел разговор о подготовке убийства).

Вышинский (обращается к Бакаеву): – Вы в Ленинграде виделись с Николаевым?

Бакаев: – Да.

Вышинский: – По поводу убийства С.М. Кирова договаривались?

Бакаев: – Мне не нужно было договариваться, потому, что директива об убийстве была дана Зиновьевым и Каменевым.

Вышинский: – Но вам говорил Николаев, что он решил совершить убийство Кирова?

Бакаев: – Говорил он и другие террористы – Леван, Мандельштам, Колотынов, Румянцев.

Вышинский: – Разговор был об убийстве Кирова?

Бакаев: – Да.

Вышинский: – Он проявил свою решимость. А вы как относились к этому?

Бакаев: – Положительно».

(Из дальнейших вопросов Вышинского Бакаеву выясняется, что последний после своей поездки в Ленинград докладывал Евдокимову и Каменеву о ходе подготовки убийства С.М. Кирова. На вопрос обвиняемому Каменеву о том, имел ли место действительно такой доклад Бакаева ему, Каменев ответил утвердительно).

Вышинский (обращается к Каменеву): – Что он вам передал?

Каменев: – Он сказал, что организация подготовлена к совершению удара и что этот удар последует.

Вышинский: – А как вы к этому отнеслись?

Каменев: – Удар был задуман и подготовлен по постановлению центра, членом которого я был, и я это рассматривал как выполнение той задачи, которую мы себе ставили.

(Далее отвечал на вопросы Вышинского Зиновьев.)

Вышинский: – Обвиняемый Зиновьев, и вы были организатором убийства товарища Кирова?

Зиновьев: – По-моему, Бакаев прав, когда он говорит, что действительным и главным виновником злодейского убийства Кирова явились в первую очередь я – Зиновьев, Троцкий и Каменев, организовав объединенный террористический центр. Бакаев играл в нем крупную, но отнюдь не решающую роль.

Вышинский: – Решающая роль принадлежит вам, Троцкому и Каменеву. Обвиняемый Каменев, присоединяетесь ли вы к заявлению Зиновьева, что главными организаторами были вы, Троцкий и Зиновьев, а Бакаев играл роль практического организатора?

Каменев: – Да.

(Каменев дополнил картину подготовки теракта следующим фактом: «В июне 1934 года я лично ездил в Ленинград, где поручил активному зиновьевцу Яковлеву подготовить параллельно с группой Николаева – Колотынова покушение на Кирова. В начале 1934 года мне из доклада Бакаева были известны все детали подготовки убийства Кирова николаевской группой».)

Вышинский: – Убийство Кирова это дело ваших рук?

Каменев: – Да».

Конечно, это выдавленное Зиновьевым и Каменевым пересохшим ртом, почти сквозь зубы «Да» – стало результатом показаний подельников по подготовке убийства Кирова. Но где блеск расхваливаемых ораторских способностей лидеров оппозиции?

Он проявился в другом. Обвиняемые сочли несправедливым, что оказались единственными «козлами отпущения» грехов Троцкого. И 20 августа Зиновьев, Каменев и И.И. Рейнгольд дали на суде показания против ряда оппозиционеров, занимавших высокие посты в государственных структурах. Во время слушания они назвали имена Томского, Бухарина, Рыкова, Угланова, Радека, Пятакова, Серебрякова, Сокольникова и др. Это вызвало переполох и повальную панику в рядах заговорщиков, остававшихся на свободе.

Но в ЦК не сразу решились предать эту информацию гласности. Телеграмма от 20 августа, направленная из Москвы Сталину Кагановичем, сообщала: «Каменев при передопросах прокурора о правильности сообщаемых подсудимым фактов, подавляющее большинство их подтверждает… Некоторые подсудимые, и в особенности Рейнгольд, подробно говорили о связях с правыми, называя фамилии Рыкова, Томского, Бухарина, Угланова. Рейнгольд, в частности, показал, что Рыков, Томский, Бухарин знали о существовании террористических групп правых…

Мы полагаем (курсивы мои. – К.Р.), что в наших газетах при опубликовании отчета о показаниях Рейнгольда не вычеркивать имена правых. Многие подсудимые называли запасной центр в составе Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова… Все инкоры в своих телеграммах набросились на эти показания как на сенсацию и передают в свою печать. Мы полагаем, что при публикации отчета в нашей печати эти имена также не вычеркивать»[47].

То, что иностранные корреспонденты набросились на «жареные» факты, естественно; как и волка – журналиста «кормят ноги». Однако обратим внимание на другую особенность текста телеграммы. Уже само то, что Каганович просит у Сталина разрешения «также не вычеркивать» из «отчета в нашей печати эти имена», – свидетельствует о том, что ни ход процесса, ни его последствия не планировались заранее.

В противном случае еще перед началом суда на столе Кагановича должен был лежать список очередных «жертв» и заготовленный текст сообщения для печати. Ибо иначе – для кого подсудимые называли в ходе процесса имена своих единомышленников? Для судей? Для НКВД? Или для Сталина? Зачем это было нужно? Пригласить на суд иностранных корреспондентов и не позаботиться о том, чтобы объяснить новые аресты населению страны, – это абсурд: советский обыватель иностранных газет не читал.

Подсудимые признались, что они принадлежали к плохой компании. В заключительном слове Зиновьев заявил: «Мой дефективный большевизм превратился в антибольшевизм, и я через троцкизм пришел к фашизму. Троцкизм – это разновидность фашизма, и зиновьевщина – разновидность троцкизма».

Названные участниками процесса поименно, но еще остававшиеся на свободе заговорщики были потрясены. Они чувствовали себя преданными сообщниками и не скрывали своего возмущения. Пятаков с гневным пафосом писал в газетной публикации: «После чистого, свежего воздуха, которым дышит наша прекрасная, цветущая социалистическая страна, вдруг потянуло отвратительным смрадом мертвецкой. Люди, которые уже давно стали политическими трупами, разлагаясь и догнивая, отравляют воздух вокруг себя… Это люди, потерявшие последние черты человеческого облика. Их надо уничтожать, как падаль, заражающую чистый, бодрый воздух советской страны…».

Письмо Пятакова заканчивалось словами: «Хорошо, что Народный комиссариат внутренних дел разоблачил эту банду… Честь и слава работникам Народного комиссариата внутренних дел». Не менее воинственно отреагировал Карл Радек: «Из зала суда… несет на весь мир трупным смрадом. Люди, поднявшие оружие против жизни любимых вождей пролетариата, должны уплатить головой за свою безмерную вину».

Еще во время процесса, на основе показаний Каменева, Зиновьева, и Рейнгольда, 21 августа Вышинский выступил с заявлением: «Я считаю необходимым доложить суду, что мною вчера сделано распоряжение о начале расследования в отношении Бухарина, Рыкова, Томского, Угланова, Радека и Пятакова…Что касается Серебрякова и Сокольникова, то уже сейчас имеющиеся в распоряжении следственных органов данные свидетельствуют о том, что эти лица изобличаются в контрреволюционных преступлениях, в связи с чем Сокольников и Серебряков привлекаются к уголовной ответственности».

Узнав об этом, Томский на собрании в ОГИЗе признал, что имел тесные оппозиционные контакты с Каменевым, а на следующий день он покончил жизнь самоубийством. Перед смертью он оставил записку Сталину, в которой свои ошибки объяснял влиянием Каменева и Зиновьева. Он написал: «Я глубоко презираю эту подлую банду!»

В этот же день Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов, Чубарь, Ежов телеграфировали Сталину: «Передаем Вам шифром текст приговора, опустив формальную часть – перечисление фамилий. Просим сообщить Ваши указания».

Сталин ответил 23-го числа. В ответе он обратил внимание на психологические моменты: «Первое, проект по существу правилен, но нуждается в стилистической отшлифовке. Второе, нужно упомянуть в приговоре в отдельном абзаце, что Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду, или находятся под судом, или что-либо в этом роде.

Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих. Третье, надо вычеркнуть слова: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Эти слова излишние и производят плохое впечатление». Конечно, он не мог не учитывать реакцию на процесс внешнего мира, как и допустить, чтобы деятельность советского правосудия истолковывалась превратно, и его «поправки» только доказывают, что сам процесс не режиссировался.

Тем временем лица, названные на процессе обвиняемыми в качестве сообщников, ближайшие сподвижники Троцкого спешили продемонстрировать свою лояльность власти. «Правда» 21 августа опубликовала статьи Х. Г. Раковского «Не должно быть никакой пощады» и Г.Л. Пятакова «Беспощадно уничтожать презренных убийц и предателей». «Отмыться» спешили многие. В этот же день «Известия» поместили материал Карла Радека «Троцкистско-зиновьевско-фашистская банда и ее гетман Троцкий», а 24-го числа в «Правде» появилась статья Преображенского «За высшую меру измены и подлости – высшую меру наказания».

Нет, все развивалось не по обдуманному сценарию. Об этом свидетельствовала и последующая переписка. Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов и Ежов телеграфировали 24 августа в Сочи: «Политбюро предложило отклонить ходатайство и приговор привести в исполнение сегодня ночью. Завтра опубликуем в газетах об отклонении ходатайства (о помиловании) и приведении приговора в исполнение». В этот же день, фактически присоединяя свой голос к общему решению, Сталин ответил лишь кратким заключением: «Согласен». Мог ли он поступить иначе? В принципе мог. Но чем он должен был объяснить такой либерализм? Как аргументировать противостояние большинству? И главное – во имя чего?

Конечно, состоявшийся процесс вызвал бурную реакцию не только внутри страны, но и за границей. Тем не менее уже через два дня после приведения приговора суда в исполнение тема процесса исчезла со страниц печати. Однако она потеряла актуальность не для всех. В числе названных Каменевым и Зиновьевым на процессе соучастников прозвучали фамилии пяти членов и кандидатов в члены ЦК.

Карл Радек тоже посетил наркома НКВД еще в момент разворота операции. Он спросил, как далеко Ягода пойдет в ликвидации организации? Тот признался: «Положение таково, что придется далеко идти, возможно, и до полной ликвидации, и тут я ничем не смогу помочь, так как я нахожусь под строгим контролем Ежова». Процесс действительно уже пошел. Заместителя наркома легкой промышленности Г. Сокольникова (Гирша Янкелевича Бриллианта) арестовали 26 июля, а в ночь на 28 июля, при аресте бывшей жены Пятакова, была изъята принадлежавшая ему переписка, включавшая и материалы, относящиеся ко времени его участия в оппозиции. Кроме того, Ежов познакомил Пятакова с показаниями, поступившими на него в ходе следствия 10 августа. Одновременно Председатель Комиссии партийного контроля сообщил ему о смещении с поста заместителя наркома тяжелой промышленности и назначении начальником Чирчикстроя.

17 августа арестовали начальника Главного управления шоссейных дорог НКВД СССР Л. Серебрякова. 12 сентября под арестом оказался заместитель наркома тяжелой промышленности Пятаков, а 16-го числа – заведующий бюро международной информации ЦК Радек. В кабинетах следователей появились и ранее задержанные чиновники: заместитель наркома путей сообщения Я. Лифшиц, начальник Главхимпрома Л. Ратайчик и первый секретарь ЦК компартии Армении А. Ханджан. Заместителя командующего Ленинградским военным округом украинца В. Примакова арестовали 14 августа, 20-го числа взяли военного атташе в Великобритании литовца В. Путна. В число арестованных попали заместитель командующего Харьковским военным округом Семен Абрамович Туровский, комдив Дмитрий Аркадьевич Шмидт и командир 8-й механизированной бригады, комендант Летичевского укрепрайона Юрий Саблин.

Заговорщики исчезали из общественной жизни так же незаметно, как высыпается мелочь из прохудившегося кармана. Еще до этого состоялись аресты командира дивизии Михаила Осиповича Зюка, начальника штаба 66-й стрелковой дивизии, полковника Исая Львовича Карпеля и начальника штаба 18-й авиационной бригады Бориса Кузьмичева. Все они подозревались в подготовке убийства наркома обороны. На допросе 13 мая 1937 года Ягода так прокомментировал эти аресты: «…В протоколах по делу троцкистской организации уже появились первые данные о наличии троцкистов в составе Шмидта, Зюка, Примакова и других. Вскоре я вынужден был пойти на аресты, сначала, кажется, Шмидта и Зюка и в дальнейшем и самого Примакова. Таким образом, линия связи Примаков – Волович механически была оборвана.

Примаков после его ареста долгое время не давал показания, даже после признания Шмидта и Зюка… Когда мне об этом докладывали, причины запирательства Примакова были для меня совершенно ясны. Примаков знал, что в НКВД «свои люди», и он предполагал, что его как-нибудь выручат. <…>

Вопрос: «А Примаков знал о существе заговора в НКВД, о вашей роли?

Ягода: Кое-что он, несомненно, знал, знал от Воловича, но в какой мере и что именно, я сказать не могу».

Однако, произведя аресты троцкистов, Ягода предпринял меры, чтобы скрыть заговорщицкую деятельность правых, с которыми имел личные связи. Поэтому через две недели после завершения процесса 16-ти террористов, 10 сентября 1936 года Прокуратура официально сообщила, что «следствием не установлено юридических данных для привлечения Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова к судебной ответственности, в силу чего настоящее дело дальнейшим следственным производством прекращено».

Уехав еще до начала августовского судебного процесса на юг, Сталин как бы отошел в сторону, наблюдая за ходом событий издалека. Теперь он мог тщательно обдумать происшедшее. Конечно, он отчетливо понимал, что в стране есть не только недовольные его политикой, но и многие люди, близкие «по духу Троцкому». До убийства Кирова он придерживался в отношении к оппозиции подчеркнуто либеральной линии, но это не говорило о том, что он был готов уступить. «Мы против политики отсечения, – указывал он своим оппонентам, правда, сразу предупредив: – Это не означает, что вождям позволено будет безнаказанно ломаться и садиться партии на голову».

Его принципиальная политика строилась на осмысленной им необходимости укрепления государства и его институтов. Ему нужны были сторонники, и он неоднократно призывал оппонентов к примирению. Даже перед многократно исключенными из партии он не захлопывал двери, давая возможность возврата. На протяжении многих лет, пишет Фейхтвангер, он боролся «за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в его упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное».

Конечно, материалы процесса над террористами дали обильную пищу для ума Сталина. Теперь он ясно осознавал, что практика умиротворения, его попытки перетянуть членов оппозиции на свою сторону не обеспечили желаемого результата. Признания осужденных убедительно показывали, что с 1932 года произошел своеобразный кризис в действиях оппозиции. Она поняла, что не способна вести открытую борьбу, и вступила на путь тайного заговора. Главным в этих замыслах стало физическое уничтожение Сталина и его ближайшего окружения. Для осуществления своих целей по захвату власти оппозиция была готова предложить любую цену. Как пожертвовать целостностью государства, так и пойти на сдачу территории страны, ее народа, ее национальных богатств внешним противникам СССР. Эти люди, зараженные бациллой противостояния, только притихли, ожидая особого случая, чтобы нанести неожиданный удар, воспользовавшись благоприятным моментом.

Его не могло не насторожить и то, что считавшаяся разбитой и поверженной, оппозиция сумела объединиться и безнаказанно действовать на протяжении четырех лет. Причем когда в ход были пущены не только слова, но и террор, оппозицию уже нельзя было рассматривать лишь в качестве проявления инакомыслия, основанного на расхождении мировоззрений. Ее действия стали злонамеренным выступлением людей, открыто перешедших в стан внешних врагов государства. Его политика умиротворения не успокоила их. Заговор проник во все поры государственного организма, но сейчас, когда болезнь проступила яркими пятнами, с тайными и явными противниками следовало покончить раз и навсегда. Открытый судебный процесс перевел борьбу с оппозицией на иной уровень и в другую плоскость.

С осени 1936 года Сталин окончательно утвердился во мнении: для того чтобы окончательно покончить с политикой антигосударственных поползновений – нужно прекратить существование всякой оппозиции вообще. Для этого нужны были радикальные, хирургические меры. Но прозвучавшие на процессе признания высветили и другое. Чекисты своевременно не обнаружили момента организации «объединенного центра», возникшего еще в 1932 году. Они не сумели предотвратить убийство Кирова, а расследуя преступление, не установили связь зиновьевцев с троцкистами.

Вывод, к которому он должен был неизбежно прийти, не мог быть никаким иным, кроме как необходимости укрепления системы государственной безопасности. Он пришел к убеждению, что Ягода не справляется со своей ролью. Правда, прошел целый месяц после завершения процесса в Москве, прежде чем Сталин принял важное решение.

По-видимому, к активным действиям его подтолкнули взрывы, прогремевшие 23 сентября на шахтах в Кемерове. Уже через день он инициировал перестановки в верхних эшелонах руководства органов госбезопасности. Это сыграло решающую роль в последующих событиях. 25 сентября 1936 года из Сочи в Москву в адрес Молотова, Кагановича, Ворошилова и Андреева поступила шифровка за № 1360/ш. Она была подписана Сталиным и Ждановым.

В ней сообщалось: «Первое. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД. Замом Ежова в наркомвнуделе можно оставить Агранова.

Второе. Считаем необходимым и срочным делом снять Рыкова с НКсвязи и назначить на пост НКсвязи Ягоду. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно.

Третье. Считаем абсолютно срочным делом снятие Лобова и назначение на пост НКлеса т. Иванова, секретаря Северного крайкома. Иванов знает лесное дело, и человек оперативный; Лобов, как нарком, не справляется с делом и каждый год его проваливает. Предлагаем оставить Лобова первым замом Иванова по НКлесу.

Четвертое. Что касается Комиссии Партконтроля, то Ежова можно оставить по совместительству председателем Комиссии Партконтроля с тем, чтобы он 9/10 своего времени отдавал НКВД, а первым заместителем Ежова по комиссии можно было бы выдвинуть Яковлева Якова Аркадьевича.

Пятое. Ежов согласен с нашими предложениями.

Шестое. Само собой разумеется, что Ежов остается секретарем ЦК».

Ягода узнал о том, что Ежов ездил по приглашению Сталина в Сочи. Об этом ему сообщил Волович, прослушивавший по его заданию телефоны вождя во время его пребывания в отпуске. На допросе 13 мая 1937 года Ягода показал: «Я помню, в частности, что в сентябре 1936 года Волович подслушивал разговор между Сталиным, находившимся в Сочи, и Ежовым. Волович мне доложил об этом разговоре, сообщил, что Сталин вызывает Ежова к себе в Сочи».

Как явствует из содержания шифровки, она не предвещала никаких потрясений и не являлась каким-то чрезвычайным решением. Обычные кадровые перемещения. С Ежова даже не снимались обязанности председателя Партконтроля, а Семен Лобов, не пожелавший находиться в подчинении В.И. Иванова, был позже назначен наркомом пищевой промышленности. Правда, ненадолго. Но если предположить, что назначением Ежова на пост руководителя НКВД Сталин готовил «большую чистку», то нужно без обиняков заявить о его гениальности, если он сумел в «гуманном, мягком и тактичном» Николае Ивановиче разглядеть будущего «железного» сокрушителя врагов народа.

Уже на следующий день после получения сталинской шифровки, 26 сентября Политбюро утвердило постановление, в котором говорилось о назначении Ягоды наркомом связи вместо Рыкова, а Ежова Н.И народным комиссаром внутренних дел Союза ССР. Новый подход к оппозиции обозначился 29 сентября, когда начался перевод репрессированных оппозиционеров из ссылок и политизоляторов в тюрьмы и лагеря. Тем самым прекращалась относительная либеральная «вольница» фрондирующей оппозиции, не прекращавшей закулисной борьбы и политических интриг.

Однако в это время Сталин не собирался готовить «большую чистку». Наоборот, почти одновременно с назначением нового наркома внутренних дел, 29 сентября Политбюро издало директивное письмо ЦК ВКП(б). В нем резко критиковались партийные организации за ошибки, допущенные в ходе чистки партии и обмена партдокументов. С этого периода практика партийных чисток была вообще прекращена – навсегда!

В тот же день вместо перешедшего в НКВД Ежова Г.М. Маленков получил назначение заведующим Отделом руководящих работников партийных органов (ОРПО) ЦК ВКП(б). Одновременно Политбюро утвердило постановление «О возобновлении приема в ряды ВКП(б) с первого ноября текущего года». Это была назревшая мера. Прием новых членов в партию был прекращен еще в 1932 году. В результате партийных чисток к маю 1936 года из партии, составлявшей чуть более 2 миллионов, было исключено около 306 тысяч человек.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.