ВЕЛИКАЯ КРИМИНАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

ВЕЛИКАЯ КРИМИНАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Не в силе Бог, а в правде

Можно ли было предположить, что книжка эта, едва она выйдет в свет, станет бестселлером? 100-тысячный тираж (огромный по нынешним временам), перепечатки в региональных газетах; общий тираж, наверное, приблизился к миллиону, а все звонят, просят: разрешите переиздать?

Что ж это за сочинение?

В том-то и дело, что автор даже не потрудился сочинить что-нибудь, дабы понравиться читателю. Он лишь описал простыми словами то, что видел, путешествуя по России. Всего-то.

Спрос на Правду. Ничем другим объяснить читательский интерес невозможно. Слово Правды по-прежнему стоит дорого. Курсу Правды на рынке печатных изданий может позавидовать курс доллара на рынке валютном.

И вот что удивительно. Многим из числа «сильных мира сего» предъявлены серьезные обвинения в этой книжке, а никто не подал на автора в суд. Это при нынешней-то любви к склокам; чуть что — сразу в суд на обидчика!

(Впрочем, попытки были. Позвонил однажды рано утром Дмитрий Якубовский из Канады. «Почему вы назвали меня жуликом? Подаю в суд…» На следующее утро скорый на руку «Московский комсомолец» сообщил: «Якубовский подает в суд на Говорухина и оценивает нанесенный ему моральный ущерб в сто миллионов рублей». Ничего себе аппетиты! Представьте себе Рокфеллера, подающего в суд на учителя географии, — неужели он предъявил бы ему иск в 100 тысяч долларов?

У российских нуворишей иное представление о чести и достоинстве. Я уж хотел было просить Якубовского сбавить цену, но тут дело затихло. Между тем на мой адрес стали приходить сочувственные телеграммы от граждан и даже денежные переводы — на 10, на 20 тысяч рублей. И я подумал, что, пожалуй, всей страной мы наскребли бы нужную сумму. (Но судебное дело, как я уже сказал, заглохло).

Многих автор обидел в своей книжке. Включая и тех, у кого в руках средства информации. И — никакой реакции. Ну, наверное, тайная работа идет, но внешне — ноль внимания. Не заметили!.. Ишь ты, миллионного тиража не заметили!

«Не в силе Бог, а в Правде», — говаривал Александр Невский. Пуще огня они боятся Правды. И первое, с чем начинает бороться любой авторитарный режим, — это Правда.

«Сам себе противоречишь, — возразит дотошный читатель. — Если бы боролись, давно бы сгноили.

Не спешите.

Во-первых, авторитарный режим в нашей стране находится в процессе становления. Вспомните: первые большевики, — праотцы нынешних, кремлевских, — тоже поначалу терпели инакомыслящих и правдолюбцев. Терпели лет десять. Пока не укрепились. А потом грянул первый судебный процесс.

Во-вторых, нынешние авторитаристы играют перед всем миром роль демократов. Иной раз и хочется кулаком — об стол, а по роли — нельзя. Видите, какое у них сложное положение!

В-третьих, борьба с Правдой тем не менее идет. Да еще как! Взгляните на телеэкран. С 12 декабря, едва закончились «демократические» выборы, на телевизионный экран уже не попадает никакая объективная информация. А телевизор — это очень серьезно. Что — газеты? Сформировать общественное мнение способен один телеэкран. И взрастить «нового» человека. У современного ребенка три родителя: папа, мама и телевизор.

Отсюда особое внимание властей к телевидению. Руководство телевидения сегодня — как раньше отдел ЦК по идеологии.

И, наконец, реакции на книжку нет потому, что мы имеем дело с редкой, особенно бессовестной породой людей. Про таких в народе говорят: Плюнь им в глаза, скажут: божья роса».

Автор этой книжки — кинорежиссер. (Она и написана, как фильм. Немножко воображения — и вы увидите его, словно на большом экране.) Автор к тому же достаточно известный режиссер. Некоторые его фильмы пользовались благосклонностью публики. Вспомните хотя бы «Место встречи изменить нельзя».

6 лет назад автор свернул с пути, в конце которого его мог бы ожидать верный успех. И двинулся в неизведанную для него (да и для остальных наших кинематографистов) область — в жанр документального политического памфлета. Жанр этот никому не сулит, не обещает ничего хорошего. Кроме новых врагов. Врагов теперь у автора множество.

Что за странная метаморфоза? Похоже на психический срыв.

По этому поводу автор берет интервью у самого себя.

— Ты что? Чокнулся?

— А похоже?

— Еще как!

— Да, что-то со мной происходит.

— Что?

— Не знаю, не могу связно объяснить. Как будто все живые клетки перестроились в новые порядки, заняли совсем другие места…

— Перестройка?

— Ага.

— Когда появились первые симптомы, не помнишь?

— Помню. И год, и месяц, и число. В общем, с апреля 1985-го, с начала общей перестройки в стране. Когда понял, что отныне судьба страны зависит от каждого человека, живущего в ней.

— Судьба страны… Мы-то с тобой люди близкие, могли бы обойтись без громких слов.

— Ничего не могу поделать. Сам не предполагал, как много они для меня значат — моя страна, моя родина. Люди моего круга — кинематографисты, литераторы, художники — словосочетание «моя родина» иначе как с иронией не произносили. Слышать это становилось с каждым днем все обиднее.

— Ну и что, что с иронией? Знаешь пословицу: «Хоть горшком назови, только в печку не ставь».

— Так — поставили! Смяли, как хотели, и теперь обжигают в адском огне. Родине нашей уготовано печальное будущее. Прочти эту книжку, она как раз об этом. Под смех и улюлюканье лавочников отправили на тот свет стариков — наших родителей. Они, видишь ли, сопротивлялись, не хотели, чтобы их страну — в печь. Те из стариков, что еще живы, замерли в ужасе. Новая порода людей ходит по улицам. Жестокая и бессовестная. «Мутанты» — назвал их Виктор Сергеевич Розов (известный наш драматург, автор моего любимого фильма «Летят журавли»). Интеллигенция в который раз предала свой народ. Предала и продала. (И за мелочишку продала-то). Прославляли, восхищались его сердечностью, душевной глубиной, способностью к подвигу… И вдруг: быдло! Нехороший, словом, народ. Эдакие смердяковы: заменить бы их на немцев да французов! Но ведь и заменили уже! На четверть или даже на треть уже заменили. (Прочти дальше книжку — она и об этом тоже).

А ты спрашиваешь: что со мной произошло? Помнишь пушкинского «Пророка»? Это не обо мне, конечно, это — о Пушкине. Но и обо мне тоже. И о любом другом художнике, чье сердце способно принять в себя чужую боль.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

Вот так и со мной. Жил, как жили люди моего круга, шлялся по тусовкам, рассказывал анекдоты про чукчей, снимал, что приятно, что не требует большой траты душевных сил, но пробил час и настал день, когда вырвали мой празднословный и лукавый язык и вложили вместо него змеиное жало. И сердце вырвали. И это уже не сердце, а пылающий огнем уголь.

Вот что со мной произошло.

А теперь вместо предисловия прочтем еще раз пушкинского «Пророка». И да прочтут его вместе с нами владеющие словом или образом, те, кто еще способен подставить свою грудь под острие меча и подвергнуться болезненной операции, после которой у художника остается одно предназначение — служить своей родине и своему народу.

ПРОРОК

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводных ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».