ГЛАВА II. НИКА

ГЛАВА II.

НИКА

The wood and the leather the club and shield

swept like a wave across the battlefield.

Dire Straits. Iron hand lyrics[14]

30 НОЯБРЯ 2013 ГОДА. КИЕВ

Алексей прилетел в Киев на перекладных из Далласа 30 ноября, днем. Рассчитывал пробыть недельку, заменить прихворнувшего коллегу-фотографа, попробовать галушек, сала, горилки и что там еще причитается гурманам в этой части суши, которая уже больше года не светилась в новостях, как будто ее вообще не существовало.

Не захватил с собой ничего серьезного. Ни броника, ни каски. После недавних крутых командировок в Ливию и Сирию мог ли он, опытный военный журналист, представить себе, что не улетит назад ни через неделю, ни через месяц, ни через полгода? Что его обычный авиабилет на самом деле был не в Киев, а на одну из самых удивительных, самых трагических, самых необязательных войн в его жизни? И по существу — билет в один конец.

Он прекрасно знал Украину, Киев, дружил со многими украинскими фотографами, и не только. Мог ли он тогда представить, что приехал на самую настоящую войну? Войну между Россией и Украиной.

Алексею шел пятьдесят первый год. Сам себя он считал, что называется, в расцвете сил, как считал и десять лет назад, и двадцать. Иными словами, расцвет сил у него явно затянулся. Постоянная работа на свежем военном воздухе держала его в форме, и он выглядел лет на сорок, не больше. Среднего роста, поджарый, хорошо сложенный. С правильными чертами лица, глубокими серо-голубыми глазами, прямым, почти римским, носом и ртом, окаймленным недельной седеющей щетиной. Алексей мог гордиться своей волнистой, местами седеющей густой шевелюрой, которой многие знакомые девушки и женщины даже завидовали.

Он иногда сам себе напоминал персонажа с плаката американской морской пехоты из старого анекдота: «Вступай в наши ряды! Путешествуй по свету! Встречай интересных людей! Убивай их!».

Алексей собирался наспех, без особого волнения. Ксюша помогала ему укладывать чемодан, аккуратно пакуя рубашки и брюки. Она недавно снова подкрасила волосы и была почти такой же огненно-рыжей, как двадцать шесть лет назад, когда они однажды случайно встретились, чтобы потом уже не расставаться, веря, что, как в сказке, счастливо доживут вместе до глубокой старости и умрут в один день.

Они вообще мало думали о смерти или болезнях, хотя сердце Алексея уже начинало давать сбои. Врачи утверждали, что особых поводов для беспокойства нет, если вовремя принимать правильные лекарства от аритмии. Он и принимал — и наслаждался жизнью. С ней. А она — с ним.

Если в их семье кто?то чем?то и болел, так это всегда выпадало Алексею (а еще было два легких ранения, контузии и два отрезанных пальца — пустяки). Ксюша была сделана словно из стали. Высокая, стройная, спортивная, она бегала на лыжах (когда они еще жили на даче в Москве) и трусцой (в Техасе) всегда быстрее Алексея, благосклонно и терпеливо дожидаясь его на лесных подъемах, поворотах и спусках.

В шестнадцать лет Ксюша уже была мастером спорта по спортивной гимнастике (в СССР это было серьезным спортивным достижением в одном из самых престижных тогда видов спорта).

Потом она ушла в легкую атлетику, бегала и прыгала, потом поступила в химический институт, потом встретила Алексея и посвятила себя ему без остатка...

Однажды, возвращаясь среди ночи с вечеринки, они спускались в длинный подземный переход под Ленинградским проспектом у Ажурного магазина в Москве. Алексей, который сам был сильно подшофе, вдруг сказал Ксюше, что больше не может тащить на себе ее «красивое безжизненное тело».

— Я? П-п-п-пьяная? С-с-смотри!

Ксюша отстранилась от него и пустилась колесом от начала до конца перехода, не обращая внимания на развевающуюся широкую юбку и на туфли на каблуке, ни разу не споткнувшись и не потеряв темпа. Завершая последний пируэт, словно прыгая через коня, она твердо приземлилась на обе ноги и по-балетному развела руки, даже не запыхавшись.

Стояла в конце тоннеля чуть видимая, таким тонким, почти исчезающим силуэтом с рыжим облаком на голове. Они едва добежали до дому, точнее говоря, до постели. Или даже не совсем добежали. Он уже не помнил детали. Помнил, что любил ее без памяти.

Помнил, как они читали друг другу книги вслух, как умирали со смеху, просто катались по полу, когда Алексей театрально, в лицах, пытался читать сцену допроса капитана Миляги в «Приключениях Чонкина» («Их бин арбайтен ин руссиш гестапо»).

Помнил, как ездили за грибами по выходным в Тверскую область, за 250 км от Москвы, четыре часа туда, четыре обратно. Чтобы просто посидеть на берегу реки, поглядеть на низкую приземистую церковь с проржавевшей крышей на другой стороне. Чтобы есть вкусные Ксюшины пироги с капустой и закатанные ею же в особом сладком маринаде хрустящие огурчики, запивая этот завтрак на траве горячим кофе из Ксюшиного термоса и чаем «Лапсанг сушонг» из термоса Алексея. Ксюша, смеясь, отодвигалась от него, говорила, что его чай пахнет портянками. Что она вообще понимала... в портянках?

Это были незабываемые поездки на его «тихую родину», как говорил Алексей, цитируя любимого Николая Рубцова. Они сидели расслабленные, тихо и спокойно счастливые на берегу, в том самом месте, где Алексей еще десятилетним пацаненком переплывал речку, гребя одной рукой. Как Чапаев. В другой, высоко поднятой над головой руке он держал корзинку с одеждой и кедами, связанными между собой шнурками. Переплыв стометровую речку, он быстро одевался и уходил на целый день в бескрайний сосновый лес, где собирал грибы, ел ягоды и пил ледяную воду из лесного ручья.

На исходе дня, когда солнце отбрасывало от корабельных сосен длиннющие тени, он с полной корзинкой садился на горячий от солнца сухой белый мох, вываливал из нее свои сокровища, сортировал грибы по ранжиру и аккуратно укладывал их назад, один к одному. Сначала, на самое донышко, большие, кривые и невзрачные, с отломанными шляпками, а потом самые крепенькие, самые маленькие и красивые — сверху горкой. И уже на готовый натюрморт подкладывал для красоты веточку малины с сиреневыми, набухшими соком ягодами. Каждая такая корзинка была произведением искусства.

Он знал в лесу каждую тропинку, каждый ручеек и пригорок, знал наперечет все грибные места, где растут подосиновики, где белые, где лисички, где хрустящие рыжики с зеленоватой шляпкой и рыжей каплей на срезе. Знал, где он наестся черники, где встретит змею, где — лося, где почувствует резкий, как в страшной сказке, запах настоящего зверя — медведя.

Однажды он видел на другой стороне болотца, как мишка деловито и обстоятельно поедал малину с куста. Алеша стоял как вкопанный, не в силах сдвинуться с места, завороженный этой огромной ярко-коричневой шерстяной спиной зверя метрах в тридцати — сорока от него.

Вечером, выходя из леса, он встречал сидящих на берегу в ожидании перевоза деревенских баб в платках и длинных платьях, пестревших, как одеяла, разноцветными заплатками. Рядом с ними на земле стояли трех- и пятилитровые жестяные бидоны, полные черники и голубики, которую они называли как?то неприлично — гонобобель.

Среди них, бывало, затесывался один мужик, дед Комар (Комаров). Длинный, худой, как жердь, глухой седой старик, летом и зимой он щеголял в одной и той же гимнастерке и воинской казацкой фуражке образца 1914 года. Несмотря на старость и немощность, он имел особую военную выправку. Дед Комар воевал «на германских фронтах» Первой мировой и был «отравлен газами».

Подслеповатый дед набирал полную огромную корзину червивых и трухлявых разноцветных — желтых, красных, синих и коричневых — сыроежек, только их он и мог различить под ногами. Он кормил ими корову и теленка.

Так они все и сидели, час-другой, на крутом песчаном берегу. Дожидались, пока их заметит перевозчик Николай с ногой, сделанной из цельного куска дерева, и удосужится приплыть за ними на своей длинной и широкой, не крашеной, а лишь промасленной и вкусно пахнущей дегтем плоскодонке. Он перевозил их назад в деревню, по гривеннику с каждой бабы и бесплатно для Комара и Алеши. Перед переездом дядя Коля неизменно устраивал шоу на противоположном берегу с пританцовыванием на костыле и с протяжным криком: «А где вы зимой?то были-и-и-и-и-и-и?».

Дядя Коля «веслил» короткими гребками, не наклоняясь ни вперед, ни назад, с прямой, как доска, спиной. Плыли минут десять, не меньше. Бабы, от которых вкусно и заманчиво пахло потом, молоком и немножко мочой, смеялись и просили Алешу спеть. Голос у него был громкий и не по-детски сильный, и он с удовольствием и растяжкой пел «Из?за острова на (какой?то там) стрежень», сам толком не понимая, о чем поет.

Широкая речка эхом несла его заливистое пение вниз по течению, навстречу закату. Сидящая рядом с ним баба помоложе, лет тридцати — тридцати пяти, гладила своей синей от черники рукой его жесткие кудри. Ее добрая мягкая рука, крепкий пряный женский аромат, ощущение теплоты ее богатого плотью, упругого бедра, прижимающегося к его костяшкам, — все это было одним из самых сильных сексуальных переживаний его детства.

Как хотелось ему бесконечно долго плыть в лодке с этой молодой бабой, уткнуться ей в подол и не расставаться с ней никогда! Вот это и была его «тихая родина». Эта речка, эти грибы, ягоды, этот пряный запах водорослей, медведь с играющей то жиром, то мышцами лоснящейся спиной, теплая, ароматная, молодая баба, запустившая ладонь в его шевелюру...

Теперь от всего этого остались только «тот же лес, тот же воздух и та же вода»...

Уже став отцом и потом, словно в одночасье, дедушкой, Алексей, как ни старался, так и не сумел понять: как родители, приезжавшие в отпуск его навестить, разрешали ему плыть одному через такую широкую и холодную речку и проводить целые дни в этом дремучем-предремучем лесу за рекой. Как его отпускала одного добрая бабушка Полина Трофимовна, у которой он жил все лето и должен был против воли париться по субботам в выстланной соломой свежепротопленной русской печи, из которой только что взяли и выпорхнули почерневшие от сажи гуси-лебеди, размахивая своими тяжелыми крыльями? Он до сих пор помнил запах керосинки с промасленным фитилем.

Электричество провели в их деревню только в 1976 году. Деревня, веками стоявшая на крутом берегу реки Медведицы, потихоньку вымерла, как тысячи других деревень в округе, в счастливое и тучное газпромовское времечко, так и не дождавшись газификации всея Руси.

А речка осталась все та же, и призрачную деревню с серыми покосившимися домами и крышами из почерневшей дранки, с зияющими дырами, все еще было видно с противоположного берега.

Обезлюдела местная жизнь страшно. Сначала мужики были убиты на войне, потом те, кто остался в живых, спились. Потом сдохли тощие колхозные коровы. Потом зажмурился и сам колхоз. Потом вечные бабы, оставшись одни на крутом берегу, перебрались?таки кто на кладбище, кто в город к детям, и деревня сама теперь напоминала погост — с заброшенным храмом, с выбитыми дверями и стеклами в кривых рамах, со ржавыми решетками и тщедушной березкой, растущей прямо из купола.

Тина теперь да болотина

Там, где купаться любил.

Тихая моя родина,

Я ничего не забыл...[15]

В один из таких волшебных дней у них с Ксюшей опять была полная корзинка аккуратно, как в детстве, выложенных белых и подосиновиков. Ксюша разделась донага и купалась в холодной воде. Она долго и с наслаждением плавала до середины реки и обратно.

Когда Ксюшины сильные руки принесли ее назад, на спине, в водяной пене, и она поднималась из воды, как ботичеллиевская Венера, вся в крупных каплях, стекающих по груди со стоячими розовыми сосками, по мускулистому животу к заветному светло-рыжему треугольничку внизу, Алексей резко вскочил, пошел к ней навстречу с большим махровым полотенцем. Вытер ее со всех сторон, потом вдруг сорвал с себя всю одежду и обнял ее сильное, прохладное тело...

Около пятнадцати лет назад они с Ксюшей вынуждены были перебраться на ПМЖ в Америку, остановив свой выбор на маленьком техасском городке Коринф. Здесь неподалеку, в пригороде Далласа Дентоне, учился их сын Арсений. UNT, Университет Северного Техаса, был знаменит, пожалуй, лишь тем, что известный солист еще более известной группы Eagles был его выпускником.

Слуха у Арсения не было, поэтому он не основал свою музыкальную группу, а просто учился бизнесу. И как раз там, где и следовало ему учиться, — в Америке. В последующие несколько лет он сделал успешную карьеру брокера и более не нуждался в помощи родителей. Скорее сам был готов им помочь. Он был счастливо женат ранним браком на американке ирландского происхождения, подарившей Алексею и Ксении двух очаровательных внуков.

Теперь у Алексея с Ксюшей больше не было той реки, грибов и ягод. Но зато был свой бассейн с голубой водой, на бортике которого они и сидели в этот вечер в теплых лучах вечернего техасского солнца.

В одной руке у нее была тонкая длинная сигарета, источавшая вкусный, ароматный дым хорошего табака, в другой — высокий бокал с красным австралийским «Ширазом». Он сидел рядом в глубоком шезлонге с бокалом ледяного мозельского рислинга. Жизнь, типа, удалась. Но они оба скучали по его речке, по их прохладному счастью на ее пустынном берегу.

По телеку через час начиналась трансляция матча его любимых Mavericks (NBA[16]), и еще нужно было успеть закончить сборы для поездки, чтобы уже не заморачиваться утром.

Вместе они объездили полмира, встречая холодный огненный рассвет в Исландии, путешествуя пешком с тяжеленными рюкзаками в Забайкалье и любуясь северным сиянием в Лапландии. Они оба одинаково тяготели к суровой северной природе, лыжам, бане.

Они любили друг друга, как любят во французских романах и в американском кино, а их расставания из?за постоянных опасных командировок Алексея только усиливали это взаимное притяжение.

Прохожие любовались ими на улице, знакомые и друзья завидовали их счастью, кто черной, кто белой завистью.

Алексей хорошо играл на отцовской семиструнной гитаре, любил петь песни Высоцкого, Окуджавы, Визбора, Городницкого и Галича. Ксюша не подпевала из?за отсутствия слуха, но являла собой самую благодарную аудиторию и часто по вечерам просила его сыграть и спеть.

В одном популярном советском фильме влюбленные идут по спящему утреннему городу, а на горизонте в серых клубах порохового дыма поднимаются такие огромные черные цифры — 1941. Больше влюбленные не встречаются. Героиня погибает. На войне.

Так и Алешина героиня погибла. Только на войне была не она, а он. Долгих полгода. И погибла она, бесконечно волнуясь за него, думая о нем, пересматривая его страшные и прекрасные военные фотографии и молясь о его здоровье и удаче.

Она спасла его этим своим ожиданием, своей любовью, своими молитвами, забыв про себя. А сама сгорела дотла.

Когда он был на войне в Ираке в 2003 году, а Ксюша вернулась на время в Москву, чтобы «быть поближе к нему», многие российские журналисты, его друзья и знакомые, часто уезжали назад в Россию, сменяя друг друга. С каждым из них он посылал домой какой?нибудь старинного вида латунный либо медный чайничек или кувшинчик с черненой арабской вязью на боках. А сам все оставался и оставался на той затянувшейся молниеносной войне. Когда он сказал ей, что не может вернуться в Москву, а полетит сразу в Америку, они летели туда наперегонки, кто кого встретит.

Когда он вошел в дом, Рыжик (так называли ее в семье, и так с любовью он сам называл ее) уже ждала его там с целой коллекцией разнообразной арабской посуды.

Она приехала на два дня раньше и, ожидая его возвращения, сидела два вечера подряд в гостиной, любуясь их новыми сокровищами Али-Бабы, перебирая предметы, словно пытаясь уловить теплоту его рук, разглядывала его последние военные фото в газете и тихо плакала.

Когда она умирала от скоротечного рака желудка в июне 2014 года, в свой последний день она тоже просила его спеть. Алексей привез из дому гитару в больницу и пел несколько часов кряду все песни, которые они знали и любили: Визбора, Окуджавы, Городницкого, Клячкина, Высоцкого, Галича. Она вдруг подняла иссушенную болезнью руку, улыбнулась одними глазами и прошептала: «Милый, ты уже по второму кругу пошел».

Через несколько минут Рыжик умерла у него на руках. За неделю до этого ей исполнилось сорок восемь лет.

А пока что в ноябре 2013-го ничто не предвещало беды. Они спокойно расстались. Она занялась домашними и прочими необязательными делами и ожидала его, как он и обещал, через неделю.

30 ноября, в полночь, он стоял на промозглом Крещатике в центре Киева и с грустью смотрел на жалкую, замерзающую группку из пятидесяти, не более, молодых людей, мальчиков и девочек студенческого возраста. Все, что осталось от нескольких сотен демонстрантов, требующих отставки президента Виктора Януковича.

Неподалеку томились без дела десятки киевских милиционеров, членов специального отряда «Беркут», предназначенного пресекать, долбить и не пущать. В тот судьбоносный вечер они до поры до времени не выполняли ни первого, ни второго, ни третьего, а, вяло переминаясь с ноги на ногу, постукивали друг друга и самих себя дубинками по латам и по щитам, чтобы согреться.

Студенты тоже, похоже, обнимались со своими девчонками в основном для того, чтобы согреться. Для этой же цели, наверное, они и пели хором время от времени гимн Украины. У них тогда даже палок и камней не было, не говоря уже о чем?то более серьезном.

Несостоявшаяся мирная антиправительственная революция, или так называемый второй Майдан, казалось, уныло плелась к своему банальному завершению. Почти все присутствовашие на площади журналисты к часу ночи разошлись по своим отелям и строчили скучные истории для третьей страницы на шестьсот стандартных слов, посылали унылые никакие фотографии и готовились к отъезду. Политический coitus interruptus (прерванный половой акт) на Крещатике по поводу неподписания Ассоциации с Европой, первого шага к окончательному разрыву с бывшим СССР, их более не вдохновлял.

В три утра Алексей понял, что из иностранных фотографов на площади остался лишь он один.

Какая?то внутренняя тревога едва различимым эхом того, что принято называть внутренним голосом или интуицией, уговаривала его остаться. И дело было не только в «Беркуте», ряды которого вдруг начали энергично перестраиваться все ближе и ближе к студентам, а в том непонятном нарастающем непривычном волнении, объяснить которое он не мог.

Так бывает иногда: стоит тебе неожиданно подумать о ком?то далеком, о знакомом или знакомой, которых давно не видел, и вдруг, пройдя несколько шагов, на следующем перекрестке, ты встречаешься с ним или с ней. Не является ли это косвенным доказательством существования некоей неизведанной энергии пространства, связывающей нас друг с другом постоянно, будоражащей нас, готовящей нас к какому?то событию или встрече?

Люди смущаются, не доверяя своим предчувствиям, и почти никогда не способны вовремя перевести на человеческий язык эту мистическую азбуку Морзе. Не слышат угрозы, не внимают предупреждению свыше, сбоку или снизу...

Когда менты, одетые во все черное, опустили свои забрала, подняли щиты и дубинки в боевое положение и клином двинулись на студентов, Алексей сразу сообразил, что ему нужно делать. Он побежал за ними. При этом он осознавал, что в полученных им сигналах было еще нечто, гораздо более важное и значимое, чем избиение, которое через секунды началось в объективе его камеры.

«Беркутовцы» работали молча, по-деловому быстро и сосредоточенно. Беззащитные молодые люди пытались бежать, сбивая друг друга с ног. Дубинки методично поднимались и опускались, впиваясь в плоть, ломая кости, разбивая головы. Берцы — высокие армейские бутсы с тупыми коваными носками — смачно и с оттяжкой соприкасались с телами, руками, ногами и головами тех, кто упал, без разбору.

Алексей вдруг почувствовал какие?то брызги у себя на лице, провел левой рукой по щеке, отвел руку и увидел кровь.

Он остановился на секунду, тыльной стороной ладони поспешно вытер лицо и... увидел ее.

Она сидела на коленях, выпрямившись и откинувшись немного назад, то запрокидывая голову, то покачивая ею из стороны в сторону, словно в трансе.

Из?под ее темных локонов, сбившихся от удара дубинкой, на высокий лоб и вниз по лицу стекала кровь. Фигура девушки отражалась темным силуэтом в луже перед ней, во влажных отсветах желтого тумана фонарей. Глаза ее были закрыты.

Алексей опустился перед ней на колени и снял несколько close?up кадров практически в упор, ожидая, что она вот-вот придет в себя и откроет глаза.

Несколько секунд спустя так и произошло. Ее глаза и губы одновременно приоткрылись, словно она прошептала что?то, молитву или мольбу.

Алексей нажал на гашетку и сделал девять золотых кадров. Звук щелчков камеры заставил девушку вновь закрыть глаза и сжаться, словно в ожидании следующего удара.

Алексей вдруг, неожиданно для самого себя, решил проверить, насколько серьезно рассечена голова девушки, может ли он оказать ей первую помощь, и протянул руку к ее лицу. Ее глаза быстро открылись, она дернула головой что есть силы, поймала ртом руку Алексея и буквально прокусила ее.

Алексей отдернул руку, оглянулся и увидел милиционера, бегущего к ним с дубинкой наперевес. Он быстро, тренированным движением, перехватил ремень камеры несколько раз так, чтобы она стала как бы частью запястья, обеими руками обхватил девушку, повалил ее на асфальт, придерживая ей голову сзади одной рукой, и накрыл, как мог, своим телом.

Обжигающая боль выстрелила сначала в шею, потом в затылок, когда дубинка два раза опустилась на него со всего маху.

— Коля, Коля, е... твою мать, то ж журналист. Оставь его. Пакуй лучше вон того хлопчика![17] — крикнул кто?то менту, усердно окучивающему спину Алексея дубинкой.

Удары прекратились. Стук подков о мостовую стал быстро удаляться. Неподалеку кто?то визжал, кричал и плакал. Избиение продолжалось.

Алексей еще несколько секунд крепко прижимал девушку к асфальту. Потом резко вскочил на ноги и помог подняться ей, притянув к себе. К этому моменту она уже понимала, что происходит, и не мешала Алексею увлекать ее за собой вниз по Крещатику, в сторону Европейской площади.

Она бежала рядом с ним, крепко сжимая его пальцы своей маленькой холодной ладошкой.

Из травмопункта, где ей наложили несколько швов и определили, что сотрясения мозга нет и жить она будет, они пошли отметить эту оптимистическую новость в круглосуточный ресторан, который назывался просто — «Мафия».

Оттуда между двумя стограммовыми портвейнами Алексей послал в редакцию то самое фото Ники, — так звали девушку. Фото, едва появившись на сайте, было мгновенно перекуплено всеми основными новостными службами и газетами. Это был классический эксклюзив. К утру Ника с окровавленным лицом, безмолвно взывающая к небесам, облетела весь мир и надолго стала символической визитной карточкой всех последующих драматических и героических перипетий противостояния на Майдане.

«Как тебе повезло с моделью, Алешенька! Будь осторожен, любимый!» — написала ему двусмысленное смс Ксения, как только фото Ники появилось на сайте Los Angeles Herald, крупной американской газеты, в которой Алексей и работал штатным фотографом последние двадцать с лишним лет.

Между тем Алексей и Ника уже пару часов вели оживленную беседу в «Мафии», так что Алексей даже забыл про свой jet lag. Говорила в основном она. Алексей быстро узнал, что ей всего двадцать два года, родом она из Владимира-Волынского (интересно, его вообще можно найти в Google maps или на Yandex-картах?). Она была студенткой последнего курса филологического факультета Киевского государственного университета.

Глаза у нее были большие, блестящие и, как она сама дала определение, устричного цвета. Голос — сочный и звонкий. Таким, наверное, поют украинские народные песни. Но Ника не пела. «Слух отсутствует»,— сказала она тем самым глубоким голосом, почти контральто, который непременно отзывается в неких мужских струнах, заставляя еще раз внимательнее вглядеться в лицо собеседницы.

Ника была чуть ниже среднего роста. Ее вряд ли можно было назвать худышкой, но и излишним весом она явно не страдала. Лицо с чистой смугловатой кожей без всякого грима, аккуратным прямым носиком, чувственным ртом и постоянной улыбкой, открывавшей ряды маленьких ровно посаженных и сверкающих белизной зубов, излучало органичный, не напускной позитив, несмотря на более чем драматические события, предшествовавшие этой встрече.

Во всем ее облике было что?то неуловимо восточное или южное. «Я встретил девушку, полумесяцем бровь...», пропел про себя Алексей. Ника говорила по-русски очень хорошо, иногда, правда, с забавными вкраплениями отчетливой украинской интонации, сродни свету на полотнах Куинджи, и с украинскими теплыми просторечными конструкциями, вроде «они смеялись с меня» и «я скучала за ним».

Она идеально подходила под советский киношный образ первой подруги главной героини — бодрая, открытая, искренняя, энергичная, позитивная, отличница в учебе, передовик в труде, красавица, комсомолка, спортсменка.

От нее исходил тот естественный аромат здоровой молодой женщины, который нет нужды маскировать даже самыми лучшими духами.

Одета она была простенько, легко. Джинсы, теперь уже с дыркой на поцарапанной коленке, свитерок со стоечкой под горло. Курточка с капюшоном. Никакой бижутерии ни на шее, ни на пальцах, лишь две натуральные жемчужинки в маленьких ровных ушках. «Подарок жениха», — гордо сказала она и залилась своим сочным смехом. То ли правда, то ли шутка. Этот смех вместе с портвейном словно окутывал сутки не спавшего Алексея теплотой и комфортом, который испытываешь от встречи с близким человеком, с любимым другом...

Алексей улыбнулся и поднял бокал.

Она пила ледяной «Просекко», без умолку говорила о своей жизни, учебе, подругах, Киеве, политике, шутила и смеялась. Наплыв адреналина делал свое дело. При этом Ника успела обзвонить друзей и выяснить, что многие студенты были задержаны и провели остаток ночи в милиции, некоторые попали в больницу, и что марш протеста на Крещатике уже был назначен на час дня 1 декабря.

Они расстались в восьмом часу утра. Он пошел пешком в свою гостиницу «Днiпро»[18] — классическую отрыжку совка, начиная с обслуживания и кончая ценой ломтиков белого и черного хлеба, указанной в ресторанном меню.

Ника поехала на такси в однокомнатную квартиру, которую она снимала вместе с подругой на Тарасовке, тоже в центре, рядом, как она забавно выразилась, с Ботсадом. Именно так. Ботсад, Кабмин, облвобл...

Уже у дверей гостиницы Алексей вдруг с неожиданной досадой понял, что они не обменялись телефонами.

— «Где эта улица, где этот дом? Где эта барышня, что я влюблен?» — напевал он в лифте себе под нос идиотскую песенку из не менее идиотского советского кино про быдло-героя по кличке Максим.

Лифт медленно и скрипуче вез его на одиннадцатый этаж, и тут он вспомнил, что не ответил на Ксюшину смску и забыл ей позвонить.

Он вдруг почувствовал легкую саднящую боль в кисти левой руки, между большим и указательным пальцами, где зубки Ники оставили свой след.

Он вспомнил, что Ника при нем тоже не звонила своему «жениху»...