Островной вуайеризм

Островной вуайеризм

Теория

«Во время пожара в гараже на станции Мидзоногути в городе Кавасаки пострадали два человека: Ямала Кеко-сан, 73 лет, и Танака Юрико-сан, 69 лет, живущие в доме напротив горевшего гаража, вышли на свои балконы и, желая увидеть все получше, перевалились через перила». Из новостей японского телевидения, март 2003 года.

О том, что японцы любопытны, любопытны чертовски, как дети, хотя и тщательно это скрывают, я уже упоминал. Это не новость, и об этой черте их характера знает каждый, кто с ними общался. Возможно, и нет в мире другого такого народа, чьи представители столь ярко и, если позволяет обстановка, непосредственно реагируют на все новое, что входит в их жизнь. Но, наверное, мое отношение к этой особенности японского менталитета ограничилось бы таким же любопытством, если бы на нее не обратил мое внимание профессор А.А. Долин, давно ее подметивший и сам записавший о ней массу интересных наблюдений. Позже, уже в России, на одной научной конференции покойный ныне японовед В.Н. Еремин высказал мысль о том, что «японцы веками с завистью смотрели на материк» и эта зависть стала одним из движущих мотивов для знаменитого японского заимствования. Меня его тезис задел и заставил глубже и серьезнее поразмышлять над теорией о японском любопытстве.

Для тех, кто забыл, напомню, что Япония – гомогенное государство, практически не знающее внешних этнических вливаний. 98% ее населения – японцы, и это очень важный показатель. Во всяком случае, внешние вливания всегда были настолько небольшими (и продолжают оставаться такими сейчас), что мы можем смело их игнорировать. Китай оставался главным культурным и технологическим донором для Японии на всем протяжении ее истории вплоть до середины XIX века, то есть примерно полторы тысячи лет, но при этом японская культура всегда осмыслялась как самостоятельная и престижная. Даже иероглифы, пришедшие из Китая, в самой Японии китайскими уже не считаются: «Это наше!» Но в данном случае наиболее интересное заключается в том, что в отличие от того же Китая японцы не помещают свою страну в центр схемы мироздания, а осознают себя на ее периферии. С одной стороны, это позволяет довольно успешно, хотя и не всегда, блокировать свойственный любой империи комплекс «супердержавности», а с другой – дистанцировать себя от излишне бурной истории материковой Азии: мол, мы, конечно, на вас слегка похожи, но у нас тут все свое.

С другой стороны, оригинальное (по сравнению с другими островными странами и народами) удаление Японии от континента и по сей день позволяет японцам наблюдать за событиями, происходящими за пределами их цивилизации, с некоторого безопасного расстояния. Г. Ш. Чхартишвили (Борис Акунин) назвал когда-то такое положение вещей «взглядом из аквариума», и это выражение мне кажется вполне уместным для характеристики отношения японцев к внешнему миру, несмотря на его, возможно, недостаточную научность.

Японцы прекрасно понимают и, мне кажется, подсознательно понимали это всегда, что желание участвовать в цивилизационном процессе, проходящем за пределами прозрачных, но надежных стен их «аквариума», может окончиться для них весьма печально. Как известно, история неоднократно подтверждала их правоту, когда смелость и жадность перевешивали ту чашу весов, на которой были разум и опыт. Неудачей закончились два японских военных похода в Корею, а катастрофические последствия экспансии на материк в начале прошлого века едва не привели к исчезновению самой Японии. В то же время японцы не случайно назвали «божественным ветром» – камикадзе – тайфуны, дважды топившие монголо-китайский флот, направлявшийся в XIII веке для завоевания Японии. То самое оригинальное расстояние от островов до материка оказалось достаточным, чтобы уберечь страну Ямато от непрошеных гостей в эпоху раннего Средневековья, а это, в свою очередь, дало импульс для прочного уверования в собственную безопасность и уникальность. Конечно, во времена паровых судов Япония, естественно, уже не могла уклониться от внешнего влияния, но к тому времени основы национальной психологии оказались уже заложены, и, хотя они не перестают меняться и совершенствоваться и сейчас, все же японцы по-прежнему воспринимают мир достаточно отстраненно. Сейчас, в эпоху глобализации, этому способствуют уже другие факторы, но о них чуть позже.

Наконец, есть и еще одно качество, способствующее формированию у японцев чувства именно безопасного любопытства и, как следствие, безопасного заимствования. Мне представляется чрезвычайно важным тот факт, что японцы не воспринимают никакую культуру, никакую религию, никакие цивилизационные достижения системно, и в доказательство этой теории я обращусь к работам уже знакомого нам писателя и чиновника, специального советника Кабинета министров Японии Таити Сакаия.

В своей книге «Что такое Япония?» автор в главе под показательным названием «Виновники цивилизации в Японии» указывает в качестве одного из таковых именно традицию «воспринимать зарубежную культуру выборочно, отбрасывая ненужное». Сопоставляя и анализируя те же самые три фактора, что я привел выше, Т. Сакаия заостряет внимание на том, что страна, отделенная от материка «не такой уж малой водной преградой», оказалась в древности в положении, когда культура (имеется в виду прежде всего буддийская культура) уже пришла – этому способствовали капельные этнические вливания и не принявший массированного характера товарообмен с Китаем и Кореей, а политическая мощь еще не появилась. Долгий конфликт между ними оказался невозможен, и это наложило отпечаток на всю японскую цивилизацию.

Именно тогда, в тот период было принято уникальное решение о сосуществовании двух важнейших религий Японии – синтоизма и буддизма. Несмотря на первоначально острые разногласия по вопросу об «огосударствлении» буддизма, несмотря на единственную в истории Японии религиозную войну и столь же исключительный факт убийства самого императора, японской нации все же удалось найти выход из создавшейся, казалось бы, патовой ситуации. Принцу Сетоку Тайси, жившему на рубеже VI–VII веков, то есть как раз в этот период, приписывается странная на первый взгляд идея. Смысл ее заключается в том, что истинного расцвета японское общество сможет достичь только в том случае, если «синтоизм сделать стволом, буддизму позволить покрыть его своими ветвями и дать зеленеть на них листве – конфуцианской этике». Столь парадоксальная и одновременно столь же реалистичная концепция привела к тому, что японский народ навсегда лишился проблемы выбора между различными конфессиями. Если можно все, зачем выбирать? Учитывая, что отношение к религии является одним из стержней формирования национальной психологии, неудивительно, что это могло повлечь и закладку в головы японцев описываемого феномена «невосприятия любой культуры системно».

Соединяя описанные источники и составные части понимания некоторых черт японской этнопсихологии, легко можно сделать следующий вывод. Японцы, отделенные от материка уникальной водной преградой, постоянно получали хотя и дозированную, но в целом довольно полную информацию о картине близкой к ним части мира и событиях, в нем происходящих. Они знали и хорошо представляли себе не только заманчивость вовлечения Японии в общий ход развития исторического процесса в Восточной Азии, но и опасности, связанные с этим. Даже если бы они и хотели тем или иным образом в этом процессе участвовать, географические, климатические и политические условия слишком долго не позволяли им это желание осуществить. Одновременно благодаря той же удаленности от континента японцы вплоть до позапрошлого века чувствовали себя в относительной безопасности от порой разрушительных событий, происходящих на том берегу Японского моря.

Ничто так не провоцирует любопытство, как возможность наблюдения за процессом с одновременным ощущением собственной безопасности. Да, японцы с интересом следили за событиями на континенте, но интерес их не сопровождался чувством зависти. Наоборот, это было чувство безопасного любопытства, своеобразный островной вуайеризм, который вкупе с описанным эффектом несистемного восприятия культуры дал мощный посыл для развития столь удивляющего нас и столь важного для японцев умения заимствовать. Заимствовать не копируя, а креативно, творчески, переосмысляя и доводя до изыска любую модель – порождение материковой цивилизации, будь то португальский мушкет и чайная церемония в древности или магнитофон и конвейер в наши дни.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.