Белая обезьяна у яшмовых ворот

Белая обезьяна у яшмовых ворот

Все началось с того, что однажды весной, в середине мая, утром в мою железную дверь, какими оборудованы во избежание перекашивания косяка при землетрясении все японские квартиры, постучал сосед Вадик. То, что это именно он, я понял сразу – все остальные в дверь звонят. К звонкам я относился осторожно – у меня телевизор стоял так, что его было видно от двери. Японцы же часто ходят, собирая деньги на свое «общественное телевидение» – NHK – по квартирам. Не знаю, сколько им подают соотечественники, но я каждый раз в таких случаях говорил, что NHK не смотрю, потому что у меня вообще нет телевизора. Это чтобы они не вздумали еще за какой-нибудь канал собирать – вдруг решат, что у них есть другое телевидение общественное, и мы за него должны платить. Но Вадика я знал – он никогда не звонил: у многодетного отца укоренилась привычка не будить детей звонком, даже если в квартире их нет. Так вот, заходит как-то майским утром ко мне Вадик и начинает меня агитировать:

– Выручай, у меня выставка в Тояме и одновременно в другом месте, туда должен был поехать папа, но ему визу до сих пор не дали. Если он не приедет, у меня с ними сорвется контракт, а это очень плохо. Ну, в общем, тебе надо четыре дня поработать русским ювелиром.

– Нет.

– В Киото.

– Ну… хорошо.

Вадик – ювелир. И папа его – ювелир. И маленький Рин, когда вырастет, тоже, наверное, станет ювелиром. Мне, честно говоря, было бы все равно, если б мы не мое соседство с Вадиком. Мы снимали с ним квартиры на одной лестничной клетке, а точнее, тропинке в маленьком двухэтажном «апато». У Вадика жена, очень красивая японка, и трое детей: две девочки и мальчик. А еще у Вадика есть работа – он режет яшму. Перед домом у нас находилась мастерская. В ней стоял камнерезный станок, на котором он точил сей малоизвестный японцам камень, превращая его потом в камеи, бусы, кулоны и другие украшения, названий которых я так и не смог запомнить, но которые очень нравились японцам. Кстати, папа Вадика, судя по всему, – действительно ювелир, и довольно известный в России. Вадик рассказывал, что в Питере, Москве, Сан-Франциско, Берлине его отец приложил свою ювелирную руку к восстановлению знаменитых тамошних соборов и дворцов.

Папа Вадика приезжал и к сыну, но лишь изредка, занимаясь в основном производством шедевров у себя на дому – в Петербурге. Вадик их довольно успешно продавал за совершенно несусветные, с моей точки зрения, деньги и всерьез задумывался о расширении производства. Проблема заключалась в том, что он не успевал резать яшму и продавать ее одновременно, для этого ему позарез нужен был папа, а папу в Японию почему-то никак не хотели пускать. Вот и сейчас Вадик спланировал сразу две выставки: понадеялся, что отцу успеют сделать визу. Не успели. И если бы не Киото, я бы тоже туда не поехал. Но… Это Киото. Какой иностранец не сохранит у себя в сердце этот город, побывав в нем хотя бы раз? Вот и я полюбил его с самого первого знакомства, случившегося еще несколько лет назад, и готов был отправиться туда в любое время суток и по любому поводу. Даже ювелиром. Так что я сразу же согласился:

– Говори, что надо делать.

– Да практически ничего. С тобой поедет Тода-сан, мой компаньон, все будет делать он. Твоя задача – улыбаться, делать вид, что ты великий русский мастер и ни слова не понимаешь по-японски. Микроскоп и заготовки я тебе дам. Будешь питаться, бери чеки. Зарплата – полтора мана – 15 тысяч в день.

– «Обезьяной», значит? Хватит мана. Все-таки соседи. Да и Киото…

В следующий понедельник Вадик снарядил меня микроскопом, кусками бракованных заготовок и парой сломанных резцов, и я сел в синкансэн. Тот самый Тода-сан, несмотря на то что по возрасту ему вот-вот на пенсию, оказался вполне компанейским парнем, всю дорогу шутил, рассказывал о своей учебе в университете и о кэндо – фехтовании на мечах. Японец мне положительно нравился, Киото оказался, как обычно, великолепен, да и работа обещала быть непыльной. Живи да радуйся.

Правда, в первый же день по приезде я столкнулся с непредвиденными трудностями, а по-русски говоря, случился прикол: не работал микроскоп. Точнее, он работал (наверное), но я не умел им пользоваться. Спросил японца – он же вроде опытный, но этот Тода-сан хмыкнул что-то вроде «серая бандура», повертел его в руках, но… чего его вертеть? На подставке только табличка: «Сделано в СССР. Усть-Кутский завод точных приборов. 1952 г.» и никаких инструкций. Для японцев, привыкших, что яйца в магазине можно купить с инструкцией по очистке скорлупы, и встающих перед красным светофором именно там, где на тротуаре нарисованы белые ступни, сталинский микроскоп был штукой еще более загадочной, чем для меня. Пришлось учиться резать яшму вслепую. Уткнусь одним глазом в эту оптическую трубку, а там чернота – тьма кромешная! Но вожу добросовестно сломанным резцом по бракованному камню, пытаясь снять с него стружку. Главное, думаю, палец себе не отрезать. Вокруг толпы японцев – все ювелиры, участники «Международной выставки драгоценностей в Киото»: смотрят на меня, на то, как с микроскопом управляюсь, – внимательно так, головами покачивают, но о чем говорят, не слышно – в сторонку отходят. Я как-то раз спросил у Тоды, о чем это они. Он ответил, что «коллеги» удивлены моим мастерством. Если бы они знали, что я делаю это вслепую и первый раз в жизни, удивились бы еще больше. Один был особенно хорош – ростом чуть больше метра в прыжке, с набеленным лицом – вылитый Юдашкин, только очень худой, бледный и с большой золотой брошкой в лацкане. Подойдет ко мне, головку набок склонит и мурлычет все одно: «сугой, сугой» – «классно», значит.

Но это были только яшмовые цветочки. Яшмовые ягодки начались на следующий день – день начала работы выставки.

– Ничему не удивляйтесь, Куланов-сэнсэй, – посмеиваясь, говорил мой новый друг Тода, – говорить буду я. Вы должны делать вид, что ничего не понимаете по-японски, а когда я дам знак, скажете что-нибудь по-русски. Какую-нибудь ерунду. Не важно.

– А эти люди вокруг?

– Никто не знает, что вы на самом деле не ювелир. Но это мелочи. Вы, главное, смотрите поверх всех и делайте лицо, как…

– Как у глупого иностранца?

– Да. – Тода снова засмеялся, довольный моей сообразительностью. – Все, едут!

Едут, едут, гости едут! Это надо было видеть: огромное помещение главного зала древней самурайской виллы пришло в движение – ехали гости, они же покупатели. Со всех концов Японии сюда большими автобусами свозили жертв нашей распродажи – самых богатых людей этой страны, ее золотой фонд – пенсионеров и пенсионерок Страны корня солнца. Обремененные накопленными за долгую трудовую жизнь деньгами и располагающие здоровьем, временем и желанием, японские бабушки – «обаа-сан» или просто «обаасанки», как мы их называли, слетелись на нашу выставку со всей Японии. И ведь что интересно: имеющие возможность купить все то же самое, но по гораздо более низким ценам где-нибудь у себя в Фукуоке или Накасибэцу, они нарядились в роскошные кимоно и приехали в древнюю столицу, чтобы насладиться ее храмами, кухней и со вкусом потратить деньги именно здесь. И как раз в этом – последнем – и собирались помочь им мои новые знакомые.

Организаторы старались на совесть. Вынув бабулек из окутанных кондиционированной прохладой автобусов, провели на экскурсию по древнему саду, окружающему виллу, и бросили остывать в ресторан, располагающийся тут же и славящийся, как написано в путеводителях, «своей изысканной кухней, ценителем которой был знаменитый самурай Миямото Мусаси». Насладившихся самурайской стряпней гостей все ближе и ближе подводили к главному залу, давая им потомиться и не подпуская сразу к входу, перед которым стояло два десятка флагов с эмблемой выставки. Сначала их вели… на лекцию.

В большой татамированой комнате представители каждого стенда по очереди расхваливали, пока за глаза, свой товар, рассказывая о неземных достоинствах янтаря, жемчуга, бриллиантов, рубинов… Но самый тяжелый удар – русской яшмой – ждал «обаасанок» в конце. Усевшись в традиционной позе на татами, человек 50 японских бабушек и дедушек ожидали нашего выхода. Первым являлся Тода-сан. Высокий и элегантный, с редкими для японцев благородными усиками, в синим блейзере и с галстуком с изображением храма Спаса-на-крови, он производил сильное впечатление на потенциальных покупательниц. Совершенно по-кавказски распушив хвост, он подмигивал им, ввергая их в пучину смущения, размахивал руками и даже приподнимался на носки, рассказывая душещипательную историю «моего» появления в Японии: «Далеко-далеко на севере есть огромная страна О-росия. Далеко-далеко на севере этой страны есть огромный город Санкт-Петербург, весь покрытый снегом. В нем очень много дворцов и есть даже целые комнаты, стены, пол и потолок которых сделаны из яшмы – драгоценного камня, встречающегося только в северных горах О-росии».

Тут очарованные Тодой бабушки обычно начинали подаваться несколько вперед, внимая его словам и ритму рассказа, а Тода рубил воздух рукой: «Много лет назад, когда у нас была война с Америкой, русские тоже воевали, но только с Германией. Немцы почти полностью разрушили яшмовые дворцы, и тогда русские мастера начали их восстанавливать. Это был адский труд. Год за годом, день за днем. По чуть-чуть, по чуть-чуть».

– Хо! – выдыхали почтенные гости ярмарки, покоренные, видимо, возникшей в их головах картиной адского труда загадочных русских камнерезов.

– Наконец русские восстановили все дворцы и все-все яшмовые украшения в них!

– Хо-о!

– И сегодня, – в этом месте слушатели неизменно напрягались, а Тода давил на них интонацией, – к нам в гости приехал один из этих великих ювелиров, участник восстановления северных дворцов, – тут он делал паузу, – знаменитый в Америке ювелир Куланов-сэнсэй!

– Хо-о! Хо-о! – стонали слушательницы.

– Его рост почти два метра, у него голубые глаза и он ни слова не понимает по-японски! – вбивал, как гвозди, Тода.

– Ум-м-м-м, – стонали бабушки, и… тут выходил я. На второй день, исполнив этот выход раз восемь, я довел его почти до совершенства: напускал творческую пелену на глаза, «по-камнерезовски» сжимал кулаки, старался смотреть куда-то в потолочную балку и – главное – не рассмеяться от восхищенного дыхания несчастных японских бабушек, уже почти обреченных на сдачу своих накоплений. Обычно через одну-две минуты после моего выхода кто-то из них не выдерживал, и раздавался сдавленный писк: «Он действительно не говорит по-японски?» Тода строго смотрел на меня, а я замороженно выдавливал на чистейшем русском языке: «Екатерина Великая», после чего неуклюже кланялся и выходил из зала под финальное «хо-о-о-о-о!».

Вернувшись «к станку», я выпивал банку холодного кофе и ждал гостей. Вскоре тех самых бабушек запускали в зал. Перетекая от одного стенда к другому, «обаасанки» теряли личный состав, как войсковая колонна на долгом переходе. Стоило одной из бабулек на мгновенье задержаться у понравившейся вещи, как ее обступали два-три продавца (в основном это были женщины зрелого возраста), ненавязчиво подводили к небольшому столику, не забыв захватить с собой понравившуюся безделушку, и сажали пить чай. Пить могли часами. Продавцы при этом сидели на корточках вокруг угнездившейся на стуле потенциальной покупательницы и разговаривали, разговаривали, разговаривали… О погоде, корейской опасности, многочисленных родственниках, Майкле Джексоне и Доу-Джонсе. По-моему, им было все равно. При этом безделушку все время крутили у покупательницы перед носом, давали подержать ей в руки, делали все, чтобы она привыкла к ней, ее теплу и не смогла без нее уйти.

И вот тогда я понял, зачем я был там нужен. Вадик не мог позволить себе содержать таких опытных продавщиц, как его японские конкуренты, и сделал упор на необычность иностранного товара и то изумление, которое обычно и до сих пор сопровождает явление иностранца провинциальным жителям этой далекой планеты. «Белая обезьяна» – это маркетинговый ход, учитывающий особенности японской психологии, помноженные на точный русско-японский расчет. Моей задачей было их удивить, а заставить удивленного человека купить даже ненужную ему вещь мог и один Тода.

Снова и снова после «лекции» я терпеливо ждал, уткнувшись глазом в бездыханный микроскоп производства какого-то там завода, когда ко мне подойдет очередная жертва, а почувствовав ее дыхание (бабули буквально утыкались носом мне в пальцы), внезапно поднимал голову, в упор смотрел на нее, изо всех сил пуча и кругля глаза. «Хо-о!» – вздыхала бабуля, и тогда Тода мягко брал ее под рукав кимоно и предлагал купить за несколько сот тысяч иен какую-нибудь яшмовую безделушку. Фото с «мастером» – бесплатно.

После нескольких таких экскурсий Тода-сан придумал историю о том, как я лишился пальца, отрезав его себе резцом, ваяя какие-то мифические яшмовые ворота (палец я отрубил в молодости, когда работал на заводе), а я начал вступать в примитивный разговор с клиентками, не только вылупляя на них глаза, но и приговаривая что-то вроде «и по чуть-чуть, и по чуть-чуть». Со временем я так вошел в роль, что начал поддакивать Тоде, рассказывая о резке яшмовых ворот. Правда, поначалу путался и говорил, что шлифовал нефритовый стержень, но японцы относили это на счет моего полного незнания языка. Все это здорово прибавило нам популярности, а моим работодателям – и денег, но и уставали мы довольно сильно.

С каждой экскурсией я все чаще задумывался о том, кто кого испортил – мы японцев своей наглостью и врожденными повадками Остапа Бендера или они нас – виктимностью и простодушием, превосходящим иногда все разумные пределы? Сейчас у меня есть ответы на эти вопросы, но… пусть они останутся моим личным мнением. Скажу только, что, когда Вадик в следующий раз предложил мне ехать на очередную выставку, я отказался. Даже если она в Киото. А несколько дней спустя, выходя из дома, я встретил старого знакомого – Тода-сан. Он спешил куда-то с бородатым русским мужиком, у которого из десяти штатных пальцев на руках оставалось от силы семь. Тода перехватил мой изумленный взгляд и подмигнул: «Яшмовые ворота», после чего сел с мужичком в такси и уехал.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.