IV. ИЗВИНИТЕ!

IV. ИЗВИНИТЕ!

Один американский социолог мечтал узнать, как грабители здороваются и прощаются с теми, кого грабят. Человек устроен так, что даже эту неэтичную процедуру должен вставлять в какие-то этикетные рамки. В России считается, что грабитель должен представляться словами: «Закурить есть?». Что, конечно, значительно прогрессивнее, чем революцьонно-веселенькое: «Гоп-стоп!», от звучания которого можно расстаться не только с кошельком, а и с жизнью и от которого пошли «гопники».

Приветствия мирные произносятся так автоматически, что теряют смысл; смысл имеет лишь опущенное приветствие или столкновение отечественных штампов с импортными. Особенно это относится к приветствиям, которые обращены к незнакомым людям и произносятся в ситуациях критических: надо заговорить, протолкнуться, извиниться за беспокойство. На Западе на все эти случаи одно слово: «извините». В России его услышишь редко. У нас надо даже разъяснять, почему, если тебе наступили на ногу, вполне нормально первым помянуть пардон, а не ждать извинений от наступившего. Зато очень часто говорят: «разрешите!» или более витиеватое «позвольте!»

Говорить «извините», когда виноват заведомо не ты, а тот, к кому ты обращаешься, можно только в одном случае: когда обращение к другому само по себе рассматривается как преступление более тяжелое, чем любое отдавливание ног или проезд на красный свет. Русского человека смешит рассказ об английском полицейском, который гонится за нарушителем и кричит: «Извините!».

Западному нарушителю, однако, не смешно, он понимает, что от него требуют остановиться и понести наказание. Но, если вдуматься, значительно смешнее произносить «Разрешите!» именно в тот момент, когда мы безо всякого разрешения человека отодвигаем его плечом.

Разве нет привкуса шизофрении в говорении «Позвольте!», когда мы собираемся силой показать человеку, что ни в чьих позволениях не нуждаемся. А вот когда человек извиняется перед тем, перед кем ему совершенно не в чем извиняться, — это не так уж абсурдно. Слово «вина» и на славянском языке означает прежде всего «причина». Мы просим нас извинить и этим сигнализируем, что берем на себя ответственность, признаем, что сейчас будет действие, начатое нами по собственной воле и разумению, и нас за это действие можно хвалить, можно ругать, но, во всяком случае, это я, я сделал. Это кроется за английским «экскьюз», итальянским «скузи», французским «экскузе». А интернациональное «пардон» вообще означает «пощадите».

В России же дореволюционное «извините», «виноват» было сперва отменено своим антиподом, знаменитым большевистским «извиняюсь!» — то есть я с себя вину сбросил и теперь уже я совсем невинный, как ребенок, а ты, старая ведьма, пропусти маленького.

Между человеком, который просит его извинить, и человеком, который говорит «извиняюсь», такая же пропасть, как между человеком, который убивается, и человеком, который убивает. Из этого «извиняюсь» и выросло «разрешите» — где все считают себя невинными, как дети, там все на всё и просят разрешение, как дети у взрослых. Разумеется, при этом, как дети, все просят разрешения понарошку, отнюдь не собираясь действительно ждать, пока разрешение будет получено. И правильно не ждут: ведь просим разрешения у таких же инфантильных созданий, которые ни за что не разрешат ничего, как ребенок из трудной среды, который, играя в родителя или учительницу, прежде всего изображает суровость и беспощадность.

Нельзя сказать, что русский человек не способен извиняться, виноватиться и просить прощения. Только делаем мы это в очень неожиданных ситуациях. Когда англичанин говорит «поживай хорошо!» («farewell»), русский говорит «прощай!» или даже «прости-прощай».

Неужели мы таким образом предупреждаем того, с кем расстаемся, что вырыли ему яму, подсыпали яду или написали на него донос — уточнять, мол, не буду, но на всякий случай ты уж меня прости. И если в разговоре дошло до «Нет уж, ты меня, конечно, извини…», то можно быть уверенным, что сейчас будет сказано такое, что извинить нельзя ни при каких обстоятельствах и разговор кончится абсолютным разрывом и склокой.

Когда физики взрывали первые атомные бомбы, когда летели первые ракеты на Луну, лирики мечтали порыться в таких вот деталях и через них всё объяснить, всё понять, всё изменить. Чем дольше рыли, однако, тем становилось яснее, что при грабеже не так уж важно, просят ли у тебя закурить или предлагают тебе отдых на Багамах и дом в Париже. За западным «извините» неприятности, которые извинить нельзя, следуют с такой же непринужденностью, как за отечественным «разрешите» следует то, что мы никогда бы не разрешили. И всё-таки, даже издыхая от какой-нибудь своей совсем уж непростительной гнусности, приятнее быть не чем-то разрешенным и чем-то позволенным, а кем-то: прощаемым и виноватым.