Бабочка

Бабочка

Июнь стал жарким. На Оке под Пущино на диком пляже, на косе, народу было изрядно. Искупавшись, я распластался поближе к кромке воды, прямо на горячем песке, подставив под солнце заднеприводную часть тела. Пообсохнув, я перевернулся и стал пялиться в голубое небо, по которому величественно проплывали пушистые облака (о боже, какой приключился в этой фразе литературный штамп! но зато как точно он всё передаёт!). Моему организму было на песке комфортно и тепло, а душе – беззаботно, но малость скучновато.

И тут появилась она. Яркая красавица. Каким ветром её сюда занесло? Она села на моё синее полотенце и замерла.

Я старался не шелохнуться, боясь её вспугнуть. Она переместилась на один из моих коричневых сандалий, валявшихся рядом с полотенцем. Её маленькая неподвижная округлая головка пристально изучала меня (так мне показалось), уставившись одним глазком. Другой глаз был мне сбоку не виден и, по-видимому, смотрел в противоположную сторону. Крылышки были кирпично-красно-оранжевыми, с черными пятнышками. Обыкновенная крапивница – Aglais urticae.

«Привет, Аглая!», – в шутку поприветствовал я бабочку мысленно. Аглая в ответ быстро качнула крылышками. Я протянул руку. Бабочка пугливо вспорхнула. Я убрал руку. Она села, снова на сандаль.

Подождав с минуту, я неспешно поднес руку к сандалию и осторожно взялся за него. Она сидела. Я потихоньку поднял сандаль и медленно понёс к себе. Аглая не шелохнулась.

Я опустил бабочку, восседающую на обуви как царица на троне, прямо перед своим любознательным носом и стал её разглядывать. Крыльев не два, как может показаться на первый взгляд, а четыре – как и положено по законам биологии для всех чешуйчатокрылых. Внешний край крыльев зубчатый с синим окаёмом позади. Каждое крыло с одним резким выступом. Переднее крыло по форме совсем другое, чем заднее. Крылья снизу – черные и темно-серые, как грудь и брюшко. Четыре палочки-ножки, в раскорячку. На голове – два выпуклых (но малозаметных) тёмных глаза, два длинных усика, как антенны, и два рогоподобных щупика. И ещё хоботок. Хоботок тыркает по поверхности сандаля, как будто ищет что пососать. «Вот глупая! Откуда ж в обуви нектар!?», – усмехнулся я про себя. Аглая тут же свернула хоботок в колечко и втянула его в свой ротик. «Ишь ты! Всё-таки соображаешь!», – одобрительно ухмыльнулся я ей.

Осторожно кончиком пальца я коснулся крыла. Аглая не возражала. Её молчаливая покорность придала мне нахальства: я попытался дотронуться до усика. Она недовольно отклонила усик в сторону. Я сделал еще одну попытку. Аглая вновь уклонилась. Наверно, у неё усики очень чувствительные и моё прикосновение ей не приятно. Но инстинкт исследователя заставил меня преступить этические нормы: с упорством маньяка я приблизил палец и – ура! – она не отклонила усик. На кончике усика я разглядел желтое пятнышко. Ага, вот, по-видимому, самое чувствительное место. Я потянулся к нему. Но тут мне стало как-то неловко. Нет, всё-таки нельзя быть беспардонным. Я убрал руку в сторону.

В это время налетевший порыв ветра чуть не сорвал бабочку с места. Её крылья напряженно затрепетали, сильно паруся и мешая. «Глупышка! Надо сложить крылья, и тогда они не будут так парусить!», – подумал я. Аглая сложила крылья. «Ух, ты, правильно!», – восхитился я её догадливостью. Но ветер всё равно сильно беспокоил бабочку. Я прикрыл её от ветра ладонью. Аглая благодарно переползла на ладонь. И оказалась в моей руке, как в ловушке. Теперь она полностью в моей власти. Какая доверчивость!

Но доверие нельзя обмануть. Самое страшное, что может сделать на земле человек, это обмануть чье-то доверие, пускай даже это доверие какого-то чешуйчатокрылого насекомого. Я подбросил Аглаю вверх. Она полетела, сделала круг и вернулась на мою ладонь. Я приблизил бабочку к своему лицу, открыл пасть (Аглая ведь увидела не рот, а пасть, со страшными зубами!) и просто ради забавы (вот кретин!) дыхнул (вчерашним водочным перегаром!) на неё. Аглая обиженно улетела. Мне стало стыдно за собственную дурь. Но делать не?чего: что случилось, то случилось. Я встал с песка и пошёл поплавать.

Когда вернулся, я застал Аглаю на месте! Эта была именно она. У каждой бабочки – свой неповторимый узор на крылышках. Аглая привычно восседала на сандалии.

Я осторожно (чтобы брызги не попали на бабочку) отряхнулся от капель воды и лёг рядом. Через какое-то время, когда моё тело на солнце обсохло, я виновато придвинулся к бабочке и подставил ладонь. Аглая миролюбиво переместилась ко мне. Значит, простила. Затем перепорхнула мне на живот. Совсем освоилась! Начала ползать по животу. Мне от этого стало щекотно. Я аккуратно смахнул её. Она, немного полетав, села мне на плечо. Я дернул плечом. Она тут же села мне на голову, прям на лысеющее темечко. «Эй! Ты совсем что ли обнаглела!?», – воскликнул я вслух возмущенно-шутливо, не сдержавшись. И тут я увидел, что люди вокруг с удивлением и интересом поглядывают в мою сторону и улыбаются. Хорошо, что пока пальцами не показывают. Ну да, цирк тут мы с бабочкой устроили!

А действительно, почему, она липнет ко мне? Что она увидела или унюхала? Тёмный загар? Мужские гормоны? Может, гормоны похожи на феромоны? Но ведь на пляже мужиков много, а она упорно возвращается ко мне. Странно. Известно, что крапивницы хорошо видят красный цвет. Но у меня ничего красного нет; плавки – черные.

Я ещё несколько раз искупался. И каждый раз с приятным удивлением обнаруживал Аглаю на месте. Иногда она взлетала, взмывала вверх или наоборот снижалась, делала над пляжем пару небольших кругов, не сильно удаляясь от меня, и возвращалась.

День шёл к вечеру. Я взглянул на часы. Ого! Провалялся я тут на пляже с Аглаей почти пять часов! Пора домой. Я свернул полотенце, надел болотно-зелёные штаны и сандалии и потянулся к пакету с вещами, чтобы положить туда полотенце, но бабочка уселась на пакет. Не хочет, чтобы я уходил. Да нет, что за выдумка! Просто ей не нравится садиться на горячий песок. Вот она и села на пакет. Я потянул пакет. Бабочка взлетела, покружилась и куда-то исчезла. Мне стало грустно, что она даже не удосужилась попрощаться.

Миновав пляж, я стал подниматься по тропинке вверх. И вдруг снова появилась эта бабочка! Это была именно она. Совершив пару облётов вокруг моих ног, она уселась сзади на брюки. Нашла место! На задницу! И тут я понял: пока я шел по пляжу, она именно там и сидела! Вот хитрюга! Я смахнул её. Она привычно уселась мне на плечо. «И что я буду с тобой дома делать?!», – спросил я вслух. Бабочка ничего не ответила и стала порхать рядом. А потом вдруг решительно полетела от меня к зеленому кустику.

Я подошёл. На кустике рядом с моей бабочкой сидел какой-то незнакомый бабочк (ну, короче, самец). Такой же urticae, только более крупный (самцы мало отличаются от самок по окраске). Они взлетели дружной парой и стали кружиться в брачном танце. «Какая изменщица!», – укоризненно-весело воскликнул я.

Когда я вернулся домой, начался дождь, перешедший в ливень. Мне вдруг с беспокойством подумалось: «Успела ли спрятаться Аглая от дождя?». Тут мне стало смешно над самим собой: нашел заботу! думать о бабочке!

Назавтра во второй половине дня я снова отправился на косу искупаться. Лёг на горячий песок и стал блаженно кемарить. И вспомнил про Аглаю. Я стал оглядываться кругом: не летит ли где она? Но бабочек на пляже не было. Я разочарованно вздохнул и стал от скуки пересыпать в руке мелкие ракушки. И вдруг надо мной промелькнула лёгкая бабочкина тень. Она! Я приподнялся и стал ждать. Бабочка вернулась, но пролетела мимо. А потом она промелькнула еще дважды. И больше не появлялась. Она меня не узнала! Какое забывчивое создание! Мне стало обидно.

Чтобы оправдать Аглаю, я потом стал думать, что, может, во второй день была не она, а совсем другая. Впрочем, какая разница! Ведь в моих воспоминаниях теперь на всю жизнь есть моя бабочка.