Мюнхгаузен из Кремля

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Мюнхгаузен из Кремля

Во время своей поездки по Поволжью в 1992 году Ельцин на одном из заводов взобрался на стапель и громогласно заявил: "Черноморский флот был, есть и будет российским!" Позже, в июле 1995-го, сразу после переговоров с президентом Украины Леонидом Кучмой он сказал, что наконец-то в этой проблеме "поставлена точка". Но когда на другой день в Министерстве обороны России появились члены нашей военной делегации и почти в один голос стали чертыхаться по поводу того, что статус флота так и остался неопределенным, что так и повисли в воздухе десятки политических, экономических, военных проблем, я понял: Ельцин в очередной раз врал.

Это подтвердило и заявление командующего ЧФ адмирала Эдуарда Балтина, сделанное сразу после окончания переговоров в Сочи: до полного выяснения отношений еще далеко.

В политической несостоятельности высказываний Ельцина по Черноморскому флоту можно было убедиться еще раз летом 1995-го. Готовился очередной раунд наших переговоров с украинцами. Многие мои сослуживцы были абсолютно уверены, что речь пойдет уже о каких-то мелких технических деталях, поскольку мидовцы оптимистично уверяли нас, что "Борис Николаевич почти все основные вопросы в Сочи закрыл". И тут неожиданно из Севастополя поступила шифрограмма с текстом выступления первого заместителя главкома ВМФ адмирала Игоря Касатонова. Кто-то из моих сослуживцев красным фломастером жирно подчеркнул вот эти слова: "Переговоры по Черноморскому флоту будут непростыми, а наибольшую сложность представляют вопросы определения статусов флота и Севастополя…" Некоторые генералы и офицеры МО и ГШ, прочитав эти строки, вытаращили глаза. Почти все они свято верили, что недавние заверения Верховного Главнокомандующего о "точке" — сущая правда.

У меня очень часто создавалось впечатление, что Ельцин давно не отвечает за свои слова. Перед расстрелом Белого дома он два-три раза побывал в "придворных" частях и громогласно объявил, что его выезды в войска будут регулярными — примерно раз в месяц. После октября 1993-го президент о своем обещании забыл. В феврале 1995-го обещал, что через три месяца выступит со своим видением новой концепции военной реформы. Этого армия так и не дождалась.

На Всеармейском Офицерском собрании зимой 1992 года обещал в течение шести месяцев снять жилищный кризис в армии и даже подписал Указ по обеспечению военнослужащих жильем — никаких результатов. Повисло в воздухе и обещание платить военным долларами, если они задумают строить личное жилье.

Когда в первый раз самолеты НАТО нанесли удар по позициям боснийских сербов, Ельцин заявил, что он не был своевременно оповещен об этой акции. В это невозможно было поверить хотя бы потому, что командующий силами ООН имеет в своем штабе российского представителя, который заранее знает, куда и зачем полетит любой самолет в зоне конфликта. Я знал, что нашему представителю, как говорится, не снести головы, если Москва своевременно не узнает о какой-нибудь готовящейся военной акции под эгидой ООН.

Другой случай. После бомбардировки Горажде самолетами НАТО в прессе появилось сообщение, что Клинтон и Ельцин якобы не смогли своевременно переговорить по телефону из-за технических ошибок в телефонной сети. Один из офицеров Федерального агентства правительственной связи и информации рассказывал мне, что все это липа чистейшей воды, так как канал экстренной связи между Клинтоном и Ельциным является "горячей линией" № 1 и сбои в нем недопустимы не то что на 48 часов, а на 4 минуты. "Причины инцидента надо искать не в технической, а в политической сфере", — сказал он. К тому времени я уже знал, что "техническая неполадка" была выгодна Ельцину, не сумевшему воспротивиться напору Клинтона…

ЕСЛИ ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ЛЖЕТ СВОЕЙ АРМИИ, ОНА НАЧИНАЕТ ЕГО НЕНАВИДЕТЬ.