Владимир Галкин АЛЬФОНС

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Владимир Галкин АЛЬФОНС

Вите ХАРЧЕНКО

Прохожу как-то мимо Консерватории, заглянул к ним в садик, слышу разговоры: "Гайдн! Гайдн! Концерт для скрипки с органом, это потрясающе!" Что же, время сейчас такое, что не только что на Гайдна… Да, пожалуй, схожу-ка я на Гайдна, да и вообще — ни разу там не был, покажу интеллигентность. И билет дешевый — червонец. Лучше не выпью лишний раз, а послушаю концерт для скрипки с органом. Наверно, очень здорово.

На другой день вечером уже сижу в креслах. Зал красивый, публика нарядная, какие-то трубки на заднике сцены. И музыка очень хорошая, хотя я в ней ничего не понимаю. Что ж, надо проникнуться, хоть попытаться понять — так меня когда-то мама учила.

А все-таки поговорить с кем-нибудь хочется, хоть потихоньку мнением обменяться, а дома, глядишь, жене сообщу, какие восторги я пережил, слушая Гайдна. Скажу: "Я открыл для себя Гайдна".

Но все молчат: кто глаза выпучил, кто прикрыл. Слева от меня бабенка: милая такая, лет под сорок, полненькая, губки, как у девочки, глаза сверкают, а в ушках висят синие лалы. Самое оно. Но, во-первых, можно ли здесь шептаться? Во-вторых, знакомиться разучился, одичал. А интересно же: что, как, замужняя или холостая, а еще лучше — разведенка или мать-одиночка? Ну, при ее-то фантажах скорее всего замужем за военным либо за предпринимателем.

Поглядываю на нее, она улыбается и локтем чуть фамильярно меня подталкивает: мол, слушать надо, а не заглядываться на незнакомых дам. Ишь ты, понимаешь… Ладно, послушаем. Я сделал внимательное лицо. Но что-то музыка для меня тяжеловата: орган ревет, как на бойне, скрипка визжит (скрипача не видно), кошмар. Зубы болеть начали. Я ей так и шепнул. Она: "Что, что?" — "Зубы, — шепчу, — ломит". Пожала плечами. Будто эту музыку слушает каждый день. Я опять что-то шепчу и все ушки ее разглядываю.

И тут какая-то гадина сзади давай шипеть и тыкать мне в спину, и больно так. Я обернулся. Мымра — старая, сморщенная, скандальная. Я поманил ее пальцем. Наклонилась ко мне. Показываю значок Защитника Дома Советов и зловеще шепчу:

— Молчать. Я из гестапо. Вы мешаете вербовке.

Она так и откинулась в кресле.

Тут антракт.

Мы с моей соседкой, как уже как бы знакомые, прохаживаемся по фойе. В буфет бы ее загнать, да есть ли тут буфеты? И пирожные, наверно, дорогие, не потяну. А может, она в уборную хочет? Нет, вроде позыва не вижу. Спрашиваю:

— Ну, как вам Гайдн?

Она вздохнула. Мол, что-то не то. А фигуристая женщина, эта линия бедра…

— Да, — продолжаю, — сложновато. Как-то, знаете… Впрочем, это ничего, скоро народ наш понесет с базара Некрасова и Гоголя и поймет и Гайдна, главное — надо ходить, слушать, правда? Ведь это ж не "нанайцы" там какие-то… Вы меня простите за навязчивость, но уж раз мы рядом сидели и как-то вот так сошлись, то не назовете ли своего имени? Я — Виктор Николаевич. Безработный инженер.

— Валерия Станиславовна, — представилась она. И мы все ходили. И тут звонок.

— Милая Валерия, — как-то уж споро я двинулся дальше, — может быть, плюнем на этого Гайдна, погуляем по улице, нынче снег тает, воздух свежий, как?

Она засмеялась и согласилась. В гардеробе я подал ей манто, и мы пошли по Никитской. И как-то разговор у нас пошел о кошках. Она, оказывается, жуткая кошатница, мне это не очень понравилось, так как — уже были случаи — все кошколюбивые бабы сами, как кошки, — увиливают, царапаются и прочее. Ладно, поглядим. Рассказываю, что у меня славный дымчатый котенок, но такая сволочь: нужду справляет где попало, я луплю его, так он из мести кладет мне в тапки.

— А у меня, — говорит она, — другой случай. Просто беда. Уж не знаю, что и делать. У меня взрослый кот, ангор, белый, как снег, роскошь, огромный, зовут Альфонс. Я его обожаю.

— Ого! Это сколько ж ему харчей надобно? Я своего почти с рождения кашами-макаронами питаю, приучил, дешево, а вашему-то, небось, фаршу подавай, рыбки, как собаку, небось, корми.

— Нет, — говорит, — он у меня малоежка, но вот именно что рыбу обожает и картошку жареную. Оригинал. Но вот, понимаете, сходит с ума по женщинам.

— Как? — изумился я, незаметно взяв ее под локоть.

— Я хотела сказать — по кошечкам. Ему три года уже…

— О-о, самое оно. Он что ж, не гуляет у вас на улице?

— Какое гулять, что вы, еще заразу принесет, блохастый будет.

— Так-то, — говорю, — оно так, но ведь природа же… А вы замужем?

Будто не слыхала. И с какой-то прямо-таки страстью продолжает:

— Нет-нет, ни в коем случае! Что вы! Природа! Такие больные кошки кругом… За порог он у меня ни ногой. Чистенький, лапуля такая, нежный, я его только в шампунях купаю.

— Спит, конечно, с вами.

Она покосилась на меня, надула губки.

— Тоже скажете. У меня муж есть.

— Которого вы тоже любите.

— Странный вы какой-то разговор заводите… Мне надо у Никитских ворот сесть в тридцать первый троллейбус, а на Пушкинской мне на метро.

— Так давайте уж прямо и пройдем по Тверскому, там идти-то нечего. (Про себя думаю, что, может, насчет мужа — это она так, для понту, марку держит; кто ее знает, что у ней на самом деле.)

— Ну — и? А телефон у вас есть?

(Вот дурак. У кого ж теперь телефона нет?)

— И вот, — говорит она дальше. — Вот. Начал он дико выть, царапается, по полу животом елозит, спасу нет. Сами понимаете, особенно вот как сейчас, весной.

— Конечно, — говорю, — это мы понимаем. И что же дальше?

— Еще малышкой ему подарили поролонового тигренка, больше его самого. Альфоша прямо влюбился в него, спал с ним, искал у него соски, принимая за мать. Драл, конечно, нещадно. Что вы так улыбнулись? Рвал когтями, играл. Я материал подклеивала, подштопывала, потому что без тигренка Альфошка не успокаивался: кажется, выброси я игрушку, и мой котенок умрет. И уж взрослым стал, а все как бы тигренка сосать норовит. Фантастика, верно?

А хороши у ней шнурованные сапожки до самых ляжек. И шапо — серая норка в голубизну... Да, думаю, дорогая дама.

— А муж ваш, часом, не военный?

— Хорошо. И вот Полина Георгиевна — это моя знакомая, тоже обожает только ангоров — предлагает моего Альфонса с ее кошечкой, почти девочкой, только-только произошло половое созревание… ну, вы понимаете?

— У кого?

— Что у кого?

— У Полины созревание?

— Ну что вы, она старая. А вы, я вижу, большой шутник, — прищурила она на меня свои роскошные глазки и вынула локоть из моей руки. — У ее Франи течка… Нет, я вижу, с вами нельзя!

— Господи! — взмолился я. — Я же понимаю, просто я со странностями, я переболел менингитом, я так все близко и буквально принимаю к сердцу, простите, Валерия, продолжайте, молю вас. А пропо, у меня-то моя Дымка уже девушка, можно бы и с ней, она обе Полянки обслуживает, просто Королева Шантеклера…

Молодец, она все поняла и продолжала, волнуясь:

— Что вы, что вы, надо сохранять экстерьер! И вот я привезла моего кота. Кошечка беленькая, умница, ходит, спинку выгибает, так и стелется, так и предлагает себя… Альфоша понюхал ее, понюхал, походил, потом бросился на кухню и все, что у нее было в миске, сожрал. И — просится домой. Я опять его к ней — ни в какую. Что ты будешь делать? Привезла домой, а он опять к тигренку и так накинулся, это кошмар! Клочья летели, я отнять не могла. И улегся. Уже и тигренок не тигренок. Я его закинула на шкаф, а Альфоше дала хорошего плюшевого мишку — так нет, не хочет, орет, ищет тигренка. Все-таки увидал его на шкафу, запрыгнул и… Ну что с ним делать, скажите на милость?

— Он у вас фетишист, простите, какой-то. Однолюб. Я вот читал у Крафта-Эбинга — случаи нарушения сексуальной направленности у животных. Один медведь ходил всю зиму к супоросной свинье, пока его не застрелили. Петух жил со старым валенком.

— Вы уж черт знает что говорите.

— А давайте его кастрируем. Конечно, зверь уже будет не тот...

Моя знакомая совсем расстроилась и уже собирается спускаться в метро.

— Ну как же так, Валерия Станиславовна! — взмолился я. — А телефон? Мы так хорошо говорили! Мы можем сходить еще на Дебюсси, послезавтра концерт. А после я организую ужин. А?

— Вы какой-то странный. Я же действительно замужем, и муж, как вы угадали, военный.

— Ну и что? Наверняка старше вас лет на двадцать. Мне тоже, конечно, не семнадцать, но…

— Благодарю вас за прогулку и веселую беседу, — сухонько так. Надо ж, как из-за кота расстроилась.

И ушла.

Ее белый кот не давал мне спать всю ночь. Я дергался в постели, а жена давала тумака.

Нет, я все-таки пойду на Дебюсси.