Сентябрь сорок второго года…

Сентябрь сорок второго года…

В Ленинграде осень, сентябрь…

Говоря «сентябрь», мы вспоминаем сентябрь прошлого года, тысяча девятьсот сорок первого. Тот сентябрь, когда первые артиллерийские снаряды и первые фугасные бомбы ворвались в наш город с незнакомым, еще пугающим свистом и ревом; тот сентябрь, когда фашисты штурмовали Ленинград, а мы строили на улицах баррикады, собирали по домохозяйствам бутылки и заряжали их горючим, готовясь, если понадобится, драться у каждого дома, у каждой калитки.

И вот – снова сентябрь, сентябрь сорок второго года…

Как и в прошлом году, Ленинград – наш, советский, русский город, не взятый, не покоренный, не умерщвленный Гитлером.

Но, как и в прошлом году, Ленинград – это фронт, и, как в прошлом году, немцы не оставили мысли взять город штурмом. Но с еще большей, чем в прошлом году, решимостью и бесстрашием готовы мы встретить врага, и отразить его, и выстоять.

Мы знаем, что знамена тех городов, с которыми еще недавно вели мы боевую перекличку, как бы перешли теперь к нам… Мы не уроним их. Мы будем стоять насмерть – за себя и за Одессу. За себя и за Севастополь. За себя и за всю Россию.

Новая сила родилась в нас в жестокие дни зимы, в трудные месяцы нынешней весны и лета. И эта новая сила питается болью и тревогой за Россию: смертная опасность грозит России сейчас, в сентябре сорок второго года, как никогда…

Ежедневно в шесть часов утра мы просыпаемся, как от толчка, жадно слушаем сводку Информбюро… Уже третий месяц подряд сообщает нам сводка вести, от которых сердце обливается кровью и дыхание становится горячим. Сегодня сводка сообщила, что, несмотря на огромные потери, гитлеровцы рвутся к Грозному, что идут бои на окраинах Сталинграда…

Никто из нас не думает сейчас о своих, блокадных трудностях; мы живем так, как будто бы нет расстояния между Ленинградом и Сталинградом, как будто бы Нева и Терек текут рядом.

Мы живем, исполненные единой жаждой – всем, чем можно, помочь стране. И, несмотря ни на что, мы живем уверенностью, что Россия выстоит, что мы остановим повсюду захватчиков и даже погоним их вон из пределов нашего отечества. И мы из своего кольца, из осады громко говорим всем защитникам России: товарищи, крепитесь, бейте немцев, остановите, задержите их – это можно, можно, клянемся вам ленинградским сентябрем сорок первого года!

Немыслимо трудные дни переживаем сейчас мы все…

Печаль войны все тяжелей, все глубже.

Все горестней в моем родном краю…

Бывает, спросишь собственную душу:

 – Ну, как ты, что? –

И слышишь: – Устаю… –

Но не вини за горькое признанье

души своей – и не смущайся, нет!

Она такое приняла страданье

за этот год, что хватит на сто лет

Такое испытанье ей досталось,

что, будь она не русскою душой, –

ее давно бы насмерть искромсало

отчаяньем, неверием, тоской…

Но только вспомни – вспомни сорок первый:

свирепо, страшно двигался фашист,

а разве – хоть на миг – ослабла вера

не на словах, а в глубине души?

Нет! Боль и стыд нежданных поражений

твоя душа сполна перенесла

и на путях печальных отступлений

невиданную твердость обрела.

…И вот – опять…

О, сводки с юга утром!

Как будто бы клещами сердце рвут…

Почти с молитвой смотришь в репродуктор:

 – Скажи, что Грозного не отдадут!

Скажи, скажи, что снова стала нашей

Кубань, Ростов и пламенный Донбасс!

Скажи, что англичане от Ламанша

рванулись на Германию сейчас! –

Но, как полынью, горем сводки дышат.

Встань и скажи себе, с трудом дыша:

 – Ты, может быть, еще не то услышишь

и все должна перенести, душа.

Ты устаешь? Ты вся в рубцах и ранах?

Все так! Но вот сейчас, наедине,

не людям – мне клянись, что не устанешь,

пока твое Отечество в огне.

Ты русская – дыханьем, кровью, думой.

В тебе соединились не вчера

мужицкое терпенье Аввакума

и царская неистовость Петра.

Так не желай и не проси пощады

и все прими, что будет, не забыв

ни зимнего терзанья Ленинграда,

ни горькой севастопольской судьбы.

Такая, отграненная упорством,

твоя душа нужна твоей земле…

Единоборство?

Пусть единоборство!

Мужайся, стой, крепись и – одолей!

И еще я прочту стихотворение о русской девушке Ольге Селезневой, угнанной немцами в Германию…

Я хочу говорить с тобою

о тяжелой нашей вине,

так, чтоб больше не знать покоя

ни тебе, товарищ, ни мне.

Я хочу говорить недолго:

мне мерещится все больней

Ольга, русская девушка Ольга…

Ты, наверное, знаешь о ней.

На немецкой земле на проклятой

в подлом рабстве томится она.

Это наша вина, солдаты,

это наша с вами вина.

Точно образ моей отчизны,

иссеченной, усталой, больной,

вся – страдание, вся – укоризна, –

так встает она предо мной.

Ты ли пела, певучая? Ты ли

проходила, светлее луча?

Только слезы теперь застыли

в помутневших твоих очах.

Я гляжу на нее, немея,

но молчать уже не могу.

Что мы сделали? Как мы смели

пол-России отдать врагу?

Как мы смели ее оставить

на грабеж и позор – одну?!

Нет, товарищ, молчи о славе,

если сестры твои в плену.

Я затем говорю с тобою

о тяжелой такой вине,

чтоб не знать ни минуты покоя

ни тебе, товарищ, ни мне.

Чтобы стыдно было и больно,

чтоб забыть о себе – пока

плачет русская девушка Ольга

у германского кулака.

20 сентября 1942