Глава 6 ОПЕРАЦИЯ ШПИЦ-1966

Глава 6

ОПЕРАЦИЯ ШПИЦ-1966

Пусть остается дома тот, кто не может расстаться со своими каждодневными заботами. Меня одолевает сегодня путевая лихорадка.

Э. В. Толль

Путевая лихорадка одолевала и нас, поскольку, ухватив кончик некой системы природных взаимосвязей, мы теперь горели желанием представить их научному сообществу в полном объеме, тем более что складывающаяся обстановка пока благоприятствовала нам. Весной в Москве и Ленинграде побывал директор Норвежского Полярного института Туре Гьелсвик, геолог по специальности, контакты с которым оказались в высшей степени полезными для обеих сторон. Мы не только сообщили ему о своих намерениях на предстоящий полевой сезон, но получили исчерпывающую информацию о других экспедициях, с которыми могли встретиться. Спросил у Гьелсвика, почему У. Листоль прекратил публикацию сведений о колебаниях ледников Шпицбергена. Ответ: связан договорами с электрическими компаниями на материке. Гьелсвик обещал помочь с картами, которых нам не хватает и на которых положение фронтов ледников обозначено на разные даты.

Одновременно с подготовкой к предстоящему сезону продолжаем поиски предшественников по проблеме «загадка оледенения Шпицбергена», мнения которых напоминают русскую поговорку: кто в лес, кто по дрова.. Иные наши отдельские коллеги (из тех, что три года назад делили Арктику) считают, что решение означенной задачи заслуживает более достойных ученых. Такая позиция нам понятна, но эту задачу мы единодушно предпочли оставить за собой. Глядишь, со временем достигнем уровня достойных.

На этот раз на Шпицберген мы шли на новеньком с иголочки ледоколе «Киев» по гладкому–гладкому морю под безоблачным небом при полном отсутствии ветра бывает же такое!!! Все на этом замечательном судне лучше, чем на «Ермаке», беззащитный корпус которого заканчивают разделывать в Кольском заливе. Здесь все лучше, начиная от навигационных средств (прежде всего локатор) и до условий обитаемости экипажа (вплоть до бассейна), но «Ермак» был первым, этого у него никто не отнимет. В решении разрезать его «на иголки» у властей предержащих проявились отчетливые признаки маразма, погубившие страну четверть века спустя.

Весь путь мы одолели всего за сорок часов, следуя известному русановскому положению: «Желательно выйти возможно раньше и возвратиться возможно позже». Однако претендовать на то, что мы усвоили уроки нашего славного предшественника, мы не можем. Каким–то образом отправили необходимое снаряжение на другом судне, которое задержалось почти на две недели. В результате мы опоздали к снегосъемкам по долинам, в которых началось бурное таяние. Очевидно, пока мы плохо усвоили то, чем был силен наш выдающийся предшественник.

В попытке наверстать упущенное 20 июня мы высадились с вертолета на ледоразделе ледников Фритьоф — Грен- фьорд, где таяние практически не начиналось, чтобы спасти то, что еще можно спасти.

Ближайший к Баренцбургу намеченный объект исследований имел два выводных языка, растекавшихся от общего ледораздела: южный — под названием Фритьоф, северный — по названию ближайшего залива Грен–фьорд. Поскольку забрасывали нас вертолетами, похоже, я становлюсь специалистом по высадкам именно на водоразделе, когда расчет полетного времени контролируется еще визуально с обязательной оценкой опасности посадочных площадок от ледниковых трещин. Дальнейшая работа была повторением той, что мы проделали год назад на ледниковом плато Ломоносова. На этот раз практически все пространство предстоящих работ в поле зрения, причем разница в морфологии уже бросается в глаза настолько, что по полученным результатам подлежит объяснению. По картам размеры Фритьофа больше и его профиль настолько выпуклый, что закрывает прифронтальную часть. Грен–фьорд отличается впалым профилем и заметно меньше по размерам, весьма напоминая то, что нам знакомо по плато Ломоносова сравнением ледников Негри и Норденшельда. По этим признакам у нас есть основания ожидать поступления осадков с юга. Однако не станем пытаться предсказывать результаты наблюдений, ограничившись пейзажем по предстоящим маршрутам…

Невольно взгляд из нашего лагеря стремится увидеть побольше. На севере за гладью Ис–фьорда на Земле Оскара II раскинулась целая горная страна с долинами, заполненными ледниками. Это известный нам по картам северо–западный район оледенения главного острова архипелага, в котором нам предстоят снегосъемки. Уже поэтому любая информация оттуда может оказаться полезной. Там потоки солнечного света, прорывающиеся в разрывах облачного покрова. Пока эта отдаленная горная страна зрительно напоминает рисунки на старинных картах–портуланах эпохи Великих географических открытий.

По результатам наших снегосъемок «кухня погоды» Шпицбергена определенно располагается где–то южнее архипелага. К такому заключению мы окончательно пришли несколько суток спустя, когда, оставляя за собой в снегу глубокую борозду, снегосъемкой мы доказали, что снегонакопление на Фритьофе примерно в полтора раза выше, чем на Грен–фьорде. Концепция еще раз явила себя во всей красе, но пока на уровне «необходимо, но еще не достаточно».

Окрыленные достигнутым успехом, на вертолетах отправились в Ню–Олесунн, чтобы начать подготовку к организации стационара на ледниковом плато Хольтедаля, когда у вертолетчиков по каким–то своим причинам обозначилась пауза в полетах. Не стану описывать всех историческимх памятников (это неоднократно сделал за меня Евгений Максимович), лишь отмечу, что пришлось нам возвращаться по этой причине в Баренцбург, оставив наших товарищей в Ню–Олесунне, в надежде высадиться на ледниковом плато Хольтедаля. Встречи с туристами в Ню–Олесунне порой носили поучительный характер, хотя порой с юмористическим оттенком, отражая историю былого противостояния отнюдь не лингвинистического свойства. Из беседы француза с англичанкой:

— Когда мы плыли через Канал…

— Ла–Манш, мадам.

— А потом возвращались Дуврским проливом?

— Па–де–Кале, мадам.

Нетрудно прийти к выводу, что былое военное и экономическое противостояние продолжается в языковой сфере, такой вот исторический вывод.

А вертолеты не летят, заставляя вспомнить суждение Берда, вполне применимое к нашей ситуации: «Как бы тщательно ни была организована полярная экспедиция, ей неизменно сопутствуют всевозможные неожиданности». Оставив троих наших товарищей дожидаться авиаторов, сами решили сбежать из Ню–Олесунна. Уже на переходе услышали гул вертолетов.

Почти одновременно отряд Зингера высадили со всем добром (включая КАПШ и аварийный запас провианта и топлива) на ледниковое плато Хольтедаля, где им предстояло повторение программы наблюдений по примеру ледникового плато Ломоносова в прошлом году, а меня с Троицким забросили в устье долины Берцелиуса на берегах Ван—Миен–фьорда.

12 июля мы расположились в Кэмп—Мортон, одиноком старом домике в устье речки Берцелиус, где в 1912 году базировался отряд Р. Л. Самойловича из состава русановской экспедиции в поисках месторождений угля. Очередная преемственность спустя более полувека, когда «…старый путь изведан. И повадились ходить по отцам и дедам», хотя и совсем с другой целью. Сорок четыре года назад Самойлович встретил здесь норвежского топографа Коллера, положившего на карту окрестные ледники. Сравнив его карту с последующими съемками, я определил изменения горных ледников на Земле Норденшельда за 1912–1936 годы, удивившись темпам их сокращения. Теперь мне предстояло продолжить этот ряд наблюдений на других территориях. Хотя мы намеревались вернуться в Баренцбург пешком, у нас не было свободы действий, которую ограничивали два обстоятельства: первое — количество продовольствия в наших предельно загруженных рюкзаках, и второе — отсутствие у нас радиостанции. Не появись мы в Баренцбурге в назначенные сроки, это могло вызвать ненужную тревогу.

А пока мы снова активны, мы снова в движении, живем настоящей полнокровной полевой исследовательской жизнью, ощущая радость бытия каждой клеточкой. Так соскучились по работе, что тут же после высадки сбежали с рюкзаками (оставив часть снаряжения и продуктов в Кэмп- Мортон) на запад к леднику Фритьоф, чтобы оценить изменения положения его фронта. В активе этого двухсуточного маршрута помимо привязки фронта ледника Фритьоф образцы с морен и описание форм ледникового рельефа, а также сборы раковин с морских террас на значительных (до 110 м) высотах, особенно важных, по мнению Троицкого, подтверждающего результаты прошлогодних наблюдений в районе Свеагрувы.

Затем последовала серия коротких маршрутов из Кэмп- Мортон, причем в сугубо арктическом режиме рабочей повседневности, определяемой полярным днем. Выход в маршрут определяется лишь продолжительностью сна и затратами времени на приготовление пищи. Поскольку солнышко освещает наши пути–дороги круглые сутки, очередную кормежку перед выходом в маршрут трудно назвать завтраком, обедом или ужином.

Как все ограниченно, скажет иной читатель: работа и еда, и так изо дня в день, порой неделями. Однако практически в каждом маршруте присутствует оправдываемость нашего научного предвидения, уже одно это обещает полярному землепроходимцу (довольно распространенное неофициальное определение нашего брата) букет переживаний от отчаяния до восторга открытия. Если к этому присоединяются экскурсы в прошлое, это уже исторические связи. Так что на ограниченность духовной жизни мы пожаловаться не можем, даже при отсутствии светских тусовок, которые не являются для нас мерой духовных контактов.

Отоспавшись и отдохнув, отправляемся к очередным ледникам. Поскольку груз минимальный (буссоль, барометр, полевой дневник, бутерброд), можно перейти на рысь, и в таком же темпе пересекаем первые моренные валы. Добравшись до конца ледника, определяешься засечками по ближайшим ориентирным вершинам, затем контролируешь свое местоположение по местным объектам, присутствующим на карте. Оконтурив положение конца обычной буссольной съемкой, затем принимаешься за следующий ледник, и т. д. и т. п. Леонид Сергеевич действует больше геологическим молотком и лопатой в сочетании с барометром для определения высоты террас и находок морской фауны в виде раковин или костных остатков китообразных. Отобранные им образцы в дальнейшем совершат на наших спинах длительное путешествие в Баренцбург. Позднее нашли другой выход — складировать образцы в приметных местах, чтобы доставить их в Баренцбург с попутными рейсами вертолетов. Обычная полевая практика, полевая жизнь, к которой мы привыкли, считая нормальной, и по которой тоскуем в Москве, просто потому, что она позволяет нам реализовать свой физический и интеллектуальный потенциал. Управившись за несколько суток с окрестностями Кэмп—Мортон, с тяжеленными рюкзаками перешли вверх по речке Берцелиус и остановились посреди скопления горных ледников, поставили свою палатку под взглядами удивленных оленей, сбежавшихся взглянуть на очередных двуногих чудаков. Снова выход за выходом. Напряженным трудом мы наверстываем упущенное в начале сезона. Успеем — значит, мы на уровне, не успеем — на Арктику некому жаловаться, она глуха к обидам и оправданиям. Обычные трудности в маршрутах (то непродолжительный туман, то топкая тундра, то ветер) — мелочи по сравнению с главным. Мы оказались в настоящем Клондайке ледниковой информации. Правда, мы допустили очевидный просчет в количестве продовольствия: его слишком много и теперь лишний вес явно ограничивает наши возможности. Пока не «привяжем» все окрестные ледники, не соберем все торфа и ископаемую фауну вокруг, а также не съедим все излишки продовольствия и не сожжем избыток бензина в примусе — ни шагу вперед, благо в двух переходах от Баренцбурга мы ничем не рискуем. Более того, мы подстрахованы запасным складом в верховьях Грендален, который оставили еще при заброске вертолетами в Кэмп—Мортон неделю назад.

Это объясняет содержание в моем дневнике записи за 18 июля: «К полудню на расстоянии всего 10 километров привязали 7 ледников. Это успех — такого еще не бывало. Кажется, отступают медленнее, чем до 1936 года». Слово «успех» в этой записи означает не удовлетворенное самолюбие, а констатацию сложившейся ситуации: теперь не события швыряли нас из одного конца Шпицбергена в другой, а мы определяли их ход. В это время мы овладели ситуацией, дневник лишь подтверждал это обстоятельство. Кстати, замедление отступания ледников между 1936 и 1966 годами позднее подтвердилось и по другим источникам, что не случайно. Отмечу, что оценки колебаний горных ледников были получены в основном по измерениям в поле, а полупокровных, особенно достигающих моря, — главным образом сравнением карт. Наблюдения полевого сезона 1966 года позволили запустить статистику в части колебаний ледников.

После очередного перехода в верховья Грендален наше везение продолжалось, поскольку мои ледники располагались поблизости, а увеличение протяженности маршрутов Троицкою в известной мере компенсировалось новыми четвертичными трофеями: то новый, не описанный в литературе торфяник, то редкостное обнажение и т. д. В общем, к раннему утру 23 июля, когда мы пришли в Баренцбург, прошагав за 11 дней двести двадцать километров, в моей копилке оказалось 28 горных ледников — против пяти за неделю в Адвентдалене год назад. Рост производительности очевиден, хорошо бы сохранить ее на будущее. Ситуация такова, что наращивать статистику среди горных ледников следует продолжить и дальше.

В Баренцбурге первым делом звоним вертолетчикам. Те сообщили, что планируют снятие отряда Зингера по результатам радиосвязи в самое ближайшее время. Определенно, наши стационарщики по опыту прошлого года решили не задерживаться на ледниковом плато. Уже вечером наши молодцы, порядком обгоревшие и обветренные, с шумом и гамом заполнили нашу скромную обитель на лыжной базе неподалеку от консульства. Взаимным расспросам нет конца, тем более что было чем поделиться.

По рассказам наших товарищей, события на ледниковом плато Хольтедаля развивались следующим образом. Как и следовало ожидать, заброска из Ню–Олесунна проходила на пределе возможностей, прежде всего по метеоусловиям и видимости. Даже на высоте 700 метров таяние уже началось, хотя вода оставалась в пределах толщи зимнего снега, и, таким образом, это обстоятельство никак не отразилось на результатах снегосъемок, которые поначалу заставили нас удивиться. Как понимать слишком незначительные изменения в снегонакоплении по маршрутам снегосъемок?

Понимать этот результат следовало в том смысле, что при съемках на ледниках Фритьоф — Грен–фьорд маршрут снегосъемок совпадал с направлением влагопотока с Гренландского моря, а на ледниковом плато Хольтедаля был проложен поперек ему. В реальности на тех же высотах снегонакопление на Фритьоф — Грен–фьорд (порядка 900 мм в пересчете на воду) по крайней мере вдвое превышало измеренное на ледниковом плато Хольтедаль (всего 500 мм), что подтверждало поступление на архипелаг осадков с юга, что оказалось главным. Теперь определенно можно утверждать, что очередной фрагмент головоломки оледенения Шпицбергена встал на положенное ему место, что открывало простор для наращивания усилий в дальнейшем поиске, поскольку мы оказались на верном пути.

Вертолетчики по–своему оценили наши достижения, поскольку наши аэровизуальные наблюдения работали и на них. Возникшее на этой здоровой основе взаимопонимание дошло до того, что нас стали приглашать для попутных наблюдений в другие полеты. Иногда это происходило самым неожиданным образом, что называется, на ходу, минуя Зингера, в чем он усмотрел нарушение своих прерогатив. Именно так случилось в последний день июля, в результате чего, с одной стороны, я получил отменный полевой материал, а с другой — руководящее неудовольствие, хотя и в товарищеской форме. Ну и нагрузка выпала на меня в многочасовом полете, когда пришлось работать на оба борта в стремлении не упустить чего–либо интересного.

В полете вплоть до Смеренбург–фьорда удалось легко нанести на карту положение снеговой линии (точнее, границы активного таяния, близкой уже в это время к разделу зон таяния и питания на ледниках), которая по маршруту полета незначительно изменялась около 400 метров. А ведь в прошлом сезоне мы наблюдали ее в Андвентдалене в центре острова где–то на 800 метров. Жаль только, что таких наблюдений у нас было пока недостаточно, чтобы объяснить ситуацию с загадкой оледенения архипелага по Норденшельду и Тирреллу вместе взятыми.

Но это близко к тому, что мы более года назад почерпнули у Калесника. Очевидно, нужен новый рывок вперед, тем более что у этого авторитетного источника просто неполная информация, в чем мы убеждались неоднократно. Остается только доказать это, тем более что к решению проблемы мы приблизились вплотную.

Наша единственная претензия к информации Калесника: он не учел возможности нарушения широтной зональности в связи с поступлением питающих ледники осадков с юга, что в конечном итоге и определило загадку оледенения Шпицбергена по Норденшельду. Как не учел и ситуацию на востоке архипелага, которая пока остается для нас неясной. Нужны сведения о положении границ питания на востоке архипелага, которые, как мы полагаем, располагаются очень низко. Однако подтвердить это можно лишь непосредственными наблюдениями. Известно, что расшифровка загадочных шифров и кодов хитроумными криптографами в шпионских романах проводится с помощью некоего ключа. Наш природный «ключ» (для нашей экспедиции он в полном смысле «золотой ключик») состоит из трех компонентов: положение ледников, высота границы питания и количество снега.

Ненадолго на своем судне заскочил в Баренцбург Листоль. Упускать такой случай было нельзя, поскольку мы оба работаем по близкой тематике, и я попросил его о консультации, одновременно продемонстрировав свои достижения в виде таблиц колебаний ледников на больших листах миллиметровки, выполненных от руки. Судя по встречным вопросам, они произвели определенное впечатление. Однако, когда я сказал, что хотел бы сравнить наши результаты, получил ответ: материалы наблюдений упакованы и находятся в трюме. Оставалось поблагодарить за высокую оценку наших достижений и откланяться. Определенно норвежец не может меня упрекнуть в том, что я скрывал от него свое направление деятельности и достигнутый (хотя и далеко неполный) уровень. На том моя попытка контактов с коллегой и завершилась. Как я понял, в главном в выявлении закономерностей и взаимосвязей этого природного процесса мы опережаем Листоля и, очевидно, используя его материалы со всеми ссылками (как это делал еще Альтман), будем развивать это направление самостоятельно.

Михалев решил проверить надежность аэровизуального определения высоты границ питания на ледниках, посетив ближайшие. Различия оказались в пределах от 5 до 20 метров, тогда как высота границы питания в разных ледниковых областях меняется в пределах нескольких сот метров. Возможности аэровизуальных методов для наших целей были доказаны однозначно, а возникшие было сомнения у моих товарищей мне были абсолютно понятны. Использованию дистанционных аэрометодов их не столько учили, сколько сообщали, что таковые существуют. Мне только еще раз оставалось вспомнить добрым словом моих преподавателей по МИИГАиКу, годами вдалбливавших в нас эту премудрость.

Повезет так повезет, поскольку обозначился перспективный полет на Северо—Восточную Землю с ее ледниковым покровом. В этом случае, пересекая главный остров архипелага, мы проверим возможности нашего «золотого ключика» к тайнам оледенения всего Шпицбергена, По литературным источникам, можно было ожидать встретить высоту границ питания в центре Западного Шпицбергена примерно на 800 метрах с последующим большим снижением к восточному побережью, возможно до 200 метров.

Мы вылетели 2 августа с вертолетной площадки генеральным курсом на северо–восток, пересекая Ис–фьорд общим направлением на верховья Вийде–фьорда. Таким образом маршрут полета пересекал область горного оледенения на стыке Земли Андрэ с Землей Диксона, где голый лед в области расхода небольших горных ледников отчетливо прослеживался с незначительными отклонениями до высот 700 метров. С учетом того, что таяние еще продолжалось, высота границы питания оказалась близкой к той, что мы ожидали. Отслеживая обстановку с высоты полета, мы не могли не испытать эстетического воздействия открывшихся пейзажей, которые были великолепны, даже несмотря на все предшествующие впечатления, включая каменный коридор Вийде–фьорда, словно рассекающий клинком по меридиану весь север архипелага. Здесь переход от области горного оледенения к полупокрову чисто зрительно проявился также в каком–то странном косонахлобученном ледниковом плато Осгор на полуострове Ню—Фрисланн, вызванном прежде всего разницей в высоте границы питания, задранной практически до 800 метров к центру острова, затем опускавшейся на берегах пролива Хинлопен до 200 метров на характерном леднике Валгалл, в чем нам предстояло убедиться. Разительным оказался переход от привычного горного рельефа на Земле Андрэ к плоскому плато Новой Фрисландии. Все одно к одному: и границы питания, и формы оледенения, жаль только, сведений о снегонакоплении для этих мест не име–ется… Таким образом, наши ожидания подтвердились, и уже одно это стало свидетельством надежности «золотого ключика» в наших руках к тайнам оледенения Шпицбергена.

Мы остановились на базе гляциологической экспедиции Стокгольмского университета в бухте Чинвика на севере Мурчисон–фьорда, о которой нам рассказал Гьелсвик во время посещения Москвы. Командует ею Вальтер Шютт, зимовавший здесь во время МГГ, хотя научное руководство определяет, по–видимому, академик Хоппе, специалист по четвертичной геологии. Сообщив, что мы принимали участие в проведении исследований по программе МГГ на Новой Земле и теперь приступили к работам на Шпицбергене, я не мог не поинтересоваться о причинах необычного распределения ледников на главном острове архипелага. Ведь не могла подобная проблема, впервые обнаруженная их земляком Норденшельдом, не интересовать современных последователей, тем более скандинавов. Ответ казалось бы опытных шведов нас удивил: вероятно, фёновый эффект! Похоже, наши коллеги так же далеки от ее решения, как и во времена Норденшельда сто лет тому назад.

Мы уже собрались улететь для высадки южнее Мурчисон- фьорда вблизи ледникового покрова, когда получили предложение остаться на шведской базе для обмена научными данными и продолжения дискуссий с обязательством переправить нас через залив на моторной лодке. Поколебавшись, мы приняли предложение, полагая, что контакты с ветеранами работ на Шпицбергене могут оказаться для нас полезными.

Удивительные вещи ожидали нас впереди после отлета наших вертолетов. Первая: груда вполне современного оружия на столе при входе на базу — как понять? Объяснение этого местною отнюдь не природного феномена гласило: их величество в порядке помощи научной экспедиции придал ей звено армейских вертолетов (сейчас все они в поле), которые, прибыв к месту работ с положенным по штату оружием, в соответствии с Парижским трактатом от 1920 года тут же разоружились самым наглядным образом! Нам оставалось лишь приветствовать этот отважный шаг в борьбе за мир во всем мире, в надежде на понимание со стороны остальных великих и малых держав.

Когда мы напомнили об обещанной переброске нашего скромного отряда шведскими плавсредствами на южный берег Мурчисон–фьорда, возникла некоторая пауза, поскольку означенные плавсредства оказались в разгоне. Советское воспитание объясняло подобные случаи происками капиталистического окружения против представителей самого передового и миролюбивого социалистического государства, порой на грани провокации. В нашем случае скорее речь шла о проявлении некоего, достаточно обычного экспедиционного бардака, которому шведы оказались не чужды, отчего шведское руководство явно испытывало некоторое смущение. Но тут–то в бухте возник силуэт судна под норвежским флагом, на котором прибыл сам директор Норвежского Полярного института, с которым два месяца назад мы общались в Москве, доктор Гьелсвик. Предвидя такую возможность, я согласовал с консульством возможность возвращения на норвежском судне в Баренцбург, заранее получив «добро». Гьелсвик согласился на наше возвращение под норвежским флагом, решив нашу проблему в духе дружбы народов. Правда, отвезли нас к ледниковому покрову все–таки шведы, одновременно высадив с нами двух своих специалистов для проверки вех, по которым проводились наблюдения чуть ли не со времен МГГ.

Еще одно следствие научною характера контактов со шведами: они продемонстрировали карту, снятую во время экспедиции по измерению дуги меридиана в 1898–1902 годах. Я спросил, используют ли они ее для оценки изменений ледников. Ответ гласил, что, за редким исключением, точность ее недостаточна. Вроде бы так, и не совсем так — похоже, колебания ледников в этой части Шпицбергена по каким–то, еще не ясным причинам, настолько невелики, что часто остаются в пределах точности карт, что показательно само по себе. Ситуация, чем–то напоминающая Северную Землю…

Сама Северо—Восточная Земля оставила сложное впечатление. По сравнению с Баренцбургом всего на 2° севернее, но уже гораздо безжизненней, практически зона полярной пустыни. Общая суровость подтверждается сохранностью на озерах зимнего льда. Еще запомнилась тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Что касается наблюдений за покровом, полученные результаты минимальны. Грубо высота границы питания лежит на высоте 400 метров. Каких- либо существенных изменений в положении края покрова мы не обнаружили. Однако такой вывод опровергает резкий бросок ледника Бросвелл на юге острова, который в 1936— 1938 годах сначала выдвинулся на 20 километров (!!!), а затем в виде огромной лопасти площадью до 500 квадратных километров распластался на морской глади, одновременно образуя множество айсбергов. В Арктике, вероятно, это наиболее значительная по масштабам так называемая подвижка, не зависящая от вещественного баланса ледника, связанная с формированием определенной критической массы. Даже несмотря на отмеченную подвижку, ледниковый покров Северо—Восточной Земли производит впечатление малой активности, прежде всего, из–за удаленности от таинственного источника питания на юге, которым, скорее всего, является тот самый Арктический фронт, со свирепым характером которого мы познакомились глубокой осенью 1956 года у Новой Земли и год назад на подходах к Шпицбергену. Однако не станем спешить со скоропалительными выводами.

Облетай мы ледниковый покров по периферии, можно было бы определеннее судить, каким образом он вписывается в общую природную систему архипелага Шпицберген, но чего не было, того не было. Так и осталось наше десятидневное пребывание в этой части архипелага лишь рекогносцировкой с ограниченными целями, в отличие от полета поперек Западного Шпицбергена, результаты которого благодаря любезности доктора Т. Гьелсвика были пополнены при возвращении морем в Баренцбург на «Сигналхорне» под норвежским флагом.

Поддерживая добрые экспедиционные традиции, перед отплытием без приглашения приняли участие в погрузочном аврале. К этим работам привлекались даже экипажи вертолетов, только что вернувшихся с «поля». Естественно, разговорились, и, узнав, что мы возвращаемся в Баренцбург, швед–механик сообщил, что ему, вероятно, вскоре предстоит познакомиться с Австралией.

— Каким образом? — удивился я.

Смысл его объяснения — королевские ВВС Швеции вынуждены сами зарабатывать на содержание где придется, на этот раз в какой–то нефтяной компании. Сочувствуя, я поинтересовался, а не жарко ли будет. Ответ был весьма неожиданным: в Конго было жарче. Вот это ребята: из Конго в войсках ООН на Шпицберген, со Шпицбергена в Австралию, и все в поисках заработка на содержание своих люби–мых ВВС! Трудно приходится нейтралам, зажатым в тиски между НАТО и Варшавским блоком.

С многочисленными высадками геофизиков и ревизией полевых отрядов руководством Норвежского Полярного института путь до Баренцбурга занял двое суток. Зрительно я сомкнул свой морской маршрут с вертолетным, опознав силуэт острова Амстердам в виде мрачной плоской глыбы с угловатыми береговыми обрывами. Старенький «Сигналхорн» постройки 1912 года пробирался на юг вблизи берега, так что мы могли повторно отнаблюдать те же ледники, с которыми я имел дело в полете 31 августа. С моря и высоты птичьего полета горные цепи в ожерельях ледников и синеве моря и неба при всей эстетической экспрессии выглядят по–разному и не могут не вызывать восхищения в самой заскорузлой душе. Нас, однако, больше всего волновала граница таяния на ледниках, которую мы с палубы срисовывали на карту, сравнивая с ее положением две недели назад. Убедились в хорошем совпадении своих наблюдений.

Работы прибавилось, когда мы обогнули мыс Квадехукен и вошли в пролив Форландсуннет, поскольку мы «срисовывали» ледниковую информацию как с ледников Земли Принца Карла на западе, так и с Земли Оскара II на востоке, фиксируя одновременно и другую попутную информацию, которая могла пригодиться в будущем. Последнее включали вполне доступные горные ледники, удобные бухты или сулой (особое волнение на контакте разных течений) в узкости пролива у Стрелки Сарса, не подозревая, что она пригодится год спустя. Если на восточных берегах граница таяния находилась примерно на высоте около 400 метров, то на низких плоских ледниках Земли Принца Карла у подножия высокого горного хребта, гребни которого нередко превышали тысячу метров, эта замечательная граница располагалась всего на 200 метрах. Почему у Нансена они вызвали какие–то ассоциации с шельфовыми ледниками Антарктиды, я так и не понял, хотя его книгу взял в этот поход специально. С 1906 года, когда их положил на карту шотландец Брюс, из–за отступания фронта они словно попятились ближе к обрывам хребта. Мысленно мы уже представляем границу таяния и накопления оледенения главного острова архипелага: от 200–400 метров на западе в области полупокровного оледенения, с подъемом до 600–800 метров в центре в области горного оледенения, снова снижаясь до 200 метров на восточном побережье. Однако последняя величина требует подтверждения. Завершился наш вояж у причалов Баренцбурга, где состоялся своеобразный бартер: мы получили, наверное, с кило швейцарского шоколада, а экипаж «Сигнпалхорна» обзавелся парой бутылок «Столичной». Однако наш главный трофей явно нематериального свойства: результаты визуальных наблюдений с моря и воздуха, причем в системе других результатов, полученных ранее.

Утром 15 августа мы прибыли в Баренцбург с СевероВосточной Земли, и уже 19–го с очередным попутным рейсом нам предстояло вновь оказаться на долгожданном восточном побережье. Как правило, в спешке маршрут намечен достаточно в общем виде, и уже поэтому обещает немало сюрпризов. При этом пилоты не всегда могут идти навстречу нашим пожеланиям, в силу каких–то своих указаний и инструкций, в сути которых мы не в курсе.

Нашу деятельность на востоке главного острова архипелага на берегах Стур–фьорда привожу по дневнику:

«19.08.66. Бухта Мона.

Все–таки мы попали на восточное побережье. Сидим сейчас в крохотной хижине, в которой уместились с трудом, и слушаем шум ветра и прибоя. Прибой великолепный, по которому я соскучился, так давно его не слышал. Впрочем, здесь он несколько специфический. Белопенные гребни вскипают и рушатся на фоне голубых силуэтов плоских айсбергов, проектирующихся на плоские контуры такого же плоского острова Эдж за Стур–фьордом.

Вылетели в 14.30 двумя машинами Власова и Фурсова по многократно пройденному маршруту через долины Грендален и Рейндален со Свеагрувой, откуда наш вертолет неожиданно направился в Рейндир–бухту, и в 15.40 мы оказались над общим фронтом ледников Паула и Шееле, откуда устремились по сквозной долине, рассекающей остров поперек к Китовому заливу. Вот какой подарок преподнес нам Фурсов накануне своего возвращения на Большую землю: Русановский маршрут 1912 года, но по воздуху!

В отличие от предшественника на пересечение нам потребовалось всего 12 минут, и, преодолев водораздел всего на высоте около 250 метров, мы убедились, что система ледников Паула—Стронг получает питание, хотя, видимо, в основном наложенным льдом в салатных пятнах снежных болот. У отступающего фронта выводного языка Стронга происходит обособление ближайших притоков… Сильный местный ветер над морем бросает нашу машину, под которой мечутся белые гребешки. С 1912 года ледник Томсона, заставивший Русанова повернуть из–за многочисленных трещин, значительно изменился, и теперь его несложно перейти, поскольку трещины присутствуют лишь в прифронтальной зоне. Следующий ледник Ричард также отступил, судя по сравнению с 1936 годом… Целая серия ледников от Березнякова до Инглфилда все так же спускается в море. Очень низкая линия раздела таяния и питания на высоте примерно 200 метров. Снова все те же 200 метров, как и побережье Хинлопена в прошлом полете, определенно это не случайность!

К бухте Агард из–за встречного ветра добирались почти полчаса. Ветер здесь достиг штормовой силы, море в сплошных барашках, видно, как водяная пыль стелется по ветру. Помимо отдельных глыб айсбергов, Стур–фьорд чист ото льда. Сели в бухте Мона у ледника Ушер вблизи удачно подвернувшейся хижины…

20.08.66. Бухта Вича.

Вышли в маршрут по направлению к леднику Негри в 13 ч., пришли в 23 ч., одолев около 25 километров, встретив медвежьи следы на правой морене ледника Хэйса, впервые после посещения залива Леди Франклин на СевероВосточной Земле. Из–за потоков пришлось форсировать ледник Хэйса с большим обходом к верховьям. Ничего общего с описанием Ф. Н. Черныщева в 1901 году, заставшего подвижку этого ледника (…уйдя в море верст на пять в виде длинного языка, по обе стороны которого остались лишь узкие полоски воды. Поверхность этого языка поражает своей изломанностью и с вершины горы кажется форменной щеткой. Очевидно, ледник этот в настоящее время сильно наступает и благодаря изломанности сильно «телится», давая массу огромных живописных айсбергов).

Очень часто на пути к Негри топкий грунт. От встречного ветра нет спасения при плюсовой температуре. Яркожелтые, почти оранжевые подушки мхов напоминают об осени. Негри увидали только в конце маршрута, уже на исходе сил. Выслав нам навстречу грандиозную эскадру айсбергов, он приветствовал нас салютом. Прохода дальше нет — это всего–то в километре от ближайших морен.

Тем не менее мы остановились в неприятном месте: без воды, без укрытия от ветра, даже без плавника, так что палатку нам пришлось ставить на ружье и карабине. Это в медвежьем–то месте…

21.08.66. Бухта Бича.

Обошлось. Спали с набитыми желудками без сновидений. Проснулись с ощущением вчерашних перегрузок в теле, особенно досталось спине. А вот погода сегодня как по заказу — солнце, температура +8, нет ветра… Где же вчерашний мордотык, низкие тучи, тяжеленный рюкзак? В результате жизнь предстает в самом радужном цвете, хотя бы ненадолго, но никто не освобождал нас от Негри.

Первая же попытка пробиться к Негри была остановлена приливом. Пришлось искать обход, карабкаясь по скальному склону на полкилометра вверх, где в конце концов нашли подходящее место с приличным обзором Как и на Хейса, граница питания, судя по ближайшим выходам коренных пород, где–то на двухстах метрах. К сожалению, несомненное отступание Негри как реакцию на подвижку 1936 года установить отсюда невозможно, однако, по слухам, этим летом норвежцы проводят аэрофотосъемку, и, таким образом, в перспективе надежда получить эти сведения остается…

А пока с нашей обзорной точки любуемся сразу верховьями ледников Хэйса и Негри, привязывая интересующие нас детали к ближайшим нунатакам в поле зрения, куда попали знакомые очертания вершин Баклунда, Свангберг и других гор на востоке ледникового плато Ломоносова, остановивших там наши снегосъемки в прошлом году. С учетом предстоящего возвращения, именно отсюда лучше всего выходить на ледник Хэйса… С головоломным спуском были в лагере в 21.30.

22.08.66. Бухта Мона

Похоже, Арктика вчера вознаградила нас приличной погодой за наше то ли упрямство, то ли упорство. В ночь погода резко изменилась к худшему. С утра нависли тучи над головой, снег стучит по брезенту палатки. Остается пожелать, чтобы облачность не опустилась до уровня моря, тогда путь через вчерашний перевал для нас закрыт. Снег постепенно заваливает всю вокруг, и тут же начинает таять. Ну и переход нам предстоит! На Хэйса мы нашли другой путь, ближе к фронту, где потоки, так мешавшие нам в маршруте 2$1 $3а, срывались в трещины, которые мы легко обходили… Спустившись с Хэйса, устроили привал посреди холмов морены, чтобы попить чайку, приготовленного на примусе на остатках бензина. Трудно представить людей, уставших, промокших и голодных, устроившихся на мокрых камнях посреди грязных конусов морен, в окружении промозглого тумана, талого снега и проникающей сырости, более довольных, чем мы. Все же достали самый отдаленный угол Шпицбергена, причем с солидным куском восточного побережья! Блаженство буквально переполняло нас, пока мы держали в руках горячие кружки с невинным напитком. Что стоит жизнь, если она теряет радость преодоления и успеха даже в здешних условиях? Не стоит спорить с пресыщенными людьми, предпочитающими комфорт, тем более что они имеют на это право, каждому свое… Нам (как и с погодой) определенно везет. Только вернулись к нашей развалюхе, тут же отказал примус.. Теперь выручает печка.

23.08.66. Бухта Мона.

Сегодняшний день в основном по тематике Троицкого, тем более что здешняя морена в высшей степени странная, и ее возраст вызывает сомнения, хотя, скорее всего, связан с общим наступанием ледников архипелага на исходе XIX века. Судя по карте 1910 года, фронт Ушера располагался далеко впереди, но карта ненадежна, сплошной пунктир. При этом перед мореной располагается обычное мокрое зандровое поле с многочисленными китовыми костями, довольно молоденькими, поскольку над зандром висит стойкий запах сероводорода. Сплошное китовое кладбище.

Другие прелести нашего «курорта»: мелководье — продолжение зандра с застрявшими айсбергами разных размеров. При волнении их обломки заваливают пляж на кромке зандра, напоминая погибший десант. Те, что остались на плаву, с началом волнения издают тихий мелодичный, какой–то стеклянный звон, предупреждающий об изменении погоды. Короткий маршрут оказался полезным, взяли образцы органики и определили отступание ледника Ушер после 1936 года. Остался последний маршрут на юг к леднику Ульве, но сохранится ли погода еще двое суток, к сроку, когда нам обещан вертолет?

24.08.66. Бухта Мона.

Погода достаточно маршрутная, но мы сами придумали себе приключения, врезавшись при подъеме на участок плато Домен в стенки базальтов… Последняя, высотой под двадцать метров, далась тяжело. Где на брюхе, где ползком, прижимаясь вплотную к мокрому камню так, что разломал сухари в карманах. Леониду Сергеевичу, обвешанному анероидом, фотоаппаратами и чем–то еще, пришлось сложнее. За стенкой ровное увалистое плато с пятнами снега, отчего окрестные пейзажи напомнили Полярный Урал или Новую Землю на исходе полевого сезона. То же небо, тот же ветер, те же каменистые гряды и такое же отсутствие жизни. Спустя полчаса были на леднике Ульве, еще полчаса на наблюдения, и можно возвращаться. На обратном пути мой спутник подбирает очередные образцы, засовывая их за неимением места чуть ли не за пазуху, тогда как я ограничился местными то ли юрскими, то ли меловыми аммонитами в качестве сувениров. Похоже, что мы полностью выполнили намеченную для этих мест программу, убедившись в низком положении границ питания ледников на берегах Стур–фьорда.

25.08.66. Баренцбург.

Все успели, все получили, все вызнали — а могли бы не успеть, не получить и не узнать… Какой ценой, но все в пределах наших возможностей. Когда настала пора расставаться с этой, мягко говоря, не с самой замечательной частью архипелага, вдруг в глубине души возникает ощущение сожаления о предстоящем расставании.

С утра над бухтой Мона туман, туман и туман, все гуще с каждым часом. В нем растворились сначала окрестности Негри, затем остров Баренца, и, наконец, наш ледник Ушер с его замечательной мореной. Редкие голубые просветы над головой позволяли думать, что всякое может случиться, но случилось то, что случилось… Услышав нарастающий знакомый гул, мы принялись хватать свои шмотки–манатки, а затем в такую голубую дырку буквально не столько влетел, сколько ворвался вертолет. Мы тем более оценили этот маневр, что командиром его был новичок Василий Колосов. Молодой, на редкость симпатичный и отважный парень, которого мы позже вспоминали не раз (особо, когда узнали о его безвременной гибели…). К этому нечего добавить…

Через главный водораздел из бухты Агард вылетели на верховья долины Сассен, а затем свалились в Ис–фьорд, выполнив по пути аэровизуалку, в которой новым оказались подвижки у горных ледников на главном водоразделе.

В меру уставшие и переполненные впечатлениями (а главное, результатами), снова вернулись в свой лыжный домик.

Через пару дней наши головы посетила замечательная мысль: а не попытаться ли нам на исходе сезона отрекогносцировать таинственный южный район архипелага, которого опасаются, и не случайно, наши вертолетчики, прежде всего из–за погодных условий. Поэтому мы отправились в Хорнсунн на борту Тайфуна , но, как оказалось, опоздали, хотя, скорее всего, исходя из нашей же концепции, зима на юге Шпицбергена наступала пораньше, чем в районе Баренцбурга или Лонгьира. Глядя с палубы на заваленное снегом побережье, мы поняли, что с границами расхода и накопления на ледниках мы также опоздали. Теперь мы могли рассчитывать только на польские публикации. Но даже по этим скромным данным определенно наметалось снижение границ питания к югу до 270 м на леднике Вереншельд и немного выше на леднике Ханса на северном берегу Хорнсунна. Об изменении ледников в этом заливе можно было судить по картам начиная с 1872 года, причем эта изменения были очень значительными, но свидетельствовало ли это о каких–то особо неблагоприятных условиях на юге архипелага или просто о значительной амплитуде изменений, следовало задуматься: почему по шведским съемкам 1899–1902 годов на севере архипелага изменения ледников происходят практически в пределах точности, в то время как по работам русских топографов из экспедиции по измерению дуги меридиана 1899–1901 годов, на юге архипелага, эта изменения заведомо многократно больше?»

Увы, наше кратковременное пребывание на опустевшей польской базе экспедиции МГГ 1957–1959 годов не дало ответа на эта вопросы, но заставило думать. При этом большое наступание ледников здесь в 1872–1901 годах свидетельствовало о значительной амплитуде природного процесса, что опять–таки находилось в рамках концепции. Уже по перечисленным причинам мы не считали наше пребывание в Хорнсунне со 2 по 6 сентября напрасным, тем более что Троицкий преуспел здесь в очередном разбирательстве с древними и современными моренами.

Мы жили на опустевшей польской базе с двумя норвежскими охотниками, возможно, последними представителями некогда обширного племени, и частенько коротали время за вечерними сумерками в обсуждении различных бытовых и исторических проблем. Мы осваивали с их помощью особенности полевой норвежской и русской кухни, в частности приготовление мяса тюленя, которое, как известно, требует особого умения. На фоне надоевших консервов, это вносило известное разнообразие и, кстати, пригодилось в будущем, но я бы не рекомендовал эти блюда для гурманов в московских ресторанах.

Норвежцы как–то упомянули о каких–то русских развалинах, и что–то шевельнулось у меня в груди. Когда–то за них примутся наши специалисты, и я попросил норвежцев показать их положение на карте.

— Здесь, здесь и здесь… — Заскорузлый палец прошелся по листу карты со всеми присущими признаками длительного пребывания в полевых условиях. — Практически повсеместно, где в топонимах присутствует слово «русский»: Руссеэльва (Русская речка), Руссепинтен (Русский мыс) и так далее…

— А как вы отличаете их от норвежских построек?

— Ваши строили свои избы из круглого дерева и использовали красный кирпич для печей.

Побывав в двух показанных норвежцами местах, мы убедились в справедливости этих признаков. Жаль, что мы так поздно получили эту информацию, но в достижениях полевого сезона мелкие досадные промахи (практически неизбежные в любой экспедиции) занимали слишком незначительное место. Определенно его следовало признать успешным во всех отношениях.

Если сравнивать особенности полевого сезона с прошлым, то при некотором снижении количества дней с наблюдениями (примерно вдвое) незначительно возросла протяженность маршрутов по морю (с 1260 до 1335 километров) и очень значительно вертолетами (соответственно, с 760 до 2200 километров), с резким возрастанием роли аэровизуальных наблюдений. При этом значительной оставалась и протяженность пеших маршрутов — 766 в 1965–м и 820 километров в 1966 году, хотя в последнем сезоне она выросла незначительно. Другое дело, что без вертолетов мы не смогли бы успешно изучать наиболее удаленные участки архипелага, без чего не могла бы состояться наша концепция.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.