II.

II.

Тема бедности как порока - относительно свежая: социал-дарвинистская роза привилась к дичку интеллигентского народничества на удивление резво. Уж кажется, любое бедствие представляли расплатой - за советскость, за ужасы тоталитаризма, за экспорт зерновых, за конформизм с сервилизмом, за НИИ с чаепитиями, за кроличью шубу, за астму, за горечь слез, отраву поцелуя, за месть врагов и клевету друзей. Конфликт личной памяти и вмененной идеологической нормы хорошо сформулировал Сергей Гандлевский еще в 1989 году: «Пройдет время, и мы узнаем, что наши лучшие годы, расцвет пяти чувств, беспричинный восторг - не вполне, как бы это сказать, правомочны, обман детского восприятия. Что мы были введены в заблуждение, праздника не было, а были: кровь, ложь, общее оскотинение. Что кому велосипед „Дукс“ и липовые аллеи, кому сладкая горечь предреволюционного артистического быта, а кому - сиротский праздник 1 мая, да и тот, как оказалось, обман. Знание знанием и злость злостью, но что нам делать с любовью, раз она есть? Что делать лирическому поэту со своим главным достоянием - тайной, если она опозорена?» Неизвестно, по-прежнему ли считает Гандлевский, по прошествии без малого двадцати лет, свою тайну «опозоренной», а восторги детства «неправомочными», да и не так это важно, - но в контексте переоценки феномен бедности прямо-таки напрашивается в один логический ряд с Первомаем и оскотинением. Вот хороший человек, рассказывая про безнадежное алтайское село, где наличность только у пенсионеров, про девочку, полгода копившую гривенники на конверт, чтобы попросить у Деда Мороза шоколадную медальку, - объясняет на голубом глазу: сами виноваты, такую выбрали себе районную власть, «совковую», неперестроившуюся. «Но при совке так не жили!» - «Жили-жили. Просто занимались лакировкой действительности».

Впрочем, «сами виноваты» не всегда упирается в совок, чаще - в «ментальность», в мифологию русской лени и неумелости, Емели на печи и обломовщины; грамотные могут ввернуть кусок из Проппа. Однажды наблюдала в вокзальном зале ожидания многослойную деревенскую старуху, она смотрела кабельное ток-шоу (с рефреном «Народ не умеет работать») и тихо качала головой, как бы соглашаясь со своим же внутренним монологом. Я прикидывала: с полвека трудового стажа, одинока, артрит, наверняка печень. Повернувшись ко мне, кивнула на экран и задумчиво, почти без обиды, спросила: «Зачем они это все?» А в глазах стояло тоскливое: фашист прилетел.