История

История

Весной 1888 года у Мережковского вышла первая книга стихов. Он даже начинал становиться знаменитым в кругу литературной молодежи. В том же году в петербургском журнале «Северный вестник» впервые была напечатана подборка стихов никому не известной поэтессы из Тифлиса Зинаиды Гиппиус. Неведомыми тропами Пегас должен был свести двух поэтов.

Осенью 1888-го философское паломничество довело Мережковского до грузинского курорта Боржома. Туда же пить целебную водичку перебралось и все семейство Гиппиус. Встреча двадцатитрехлетнего молодого человека и девятнадцатилетней девушки произошла за стаканом целебного напитка в ротонде, где было принято эти стаканы потреблять. Они разговорились, быстро выяснили, что оба пишут стихи, а Зинаида уже слышала о Дмитрии.

Настоящим мистикам для сближения не требуется ни шампанское, ни водка, ни кокаин. Достаточно и минералки. Проговорив во время первой же прогулки несколько часов, они вдруг пришли к единодушному мнению, что им необходимо пожениться, чтобы явить миру истинную гармонию возвышенного дуэта двух душ, освященного приближением к познанию божественного разума и подлинного смысла бытия. Как-то так. Или несколько иначе.

Поцеловавшись с Дмитрием, Зинаида заявила, что поцелуй это высшая степень телесного сближения любящих душ в ее понимании. Что-то большее уже является возвышением одного тела над другим, то есть насилием, несправедливостью. Оказалось, что Дмитрий Сергеевич придерживается такого же мнения. Поэтому они тут же, чуть ли не через час после знакомства решили пожениться. Мистика, да и только.

…Мне уже не раз делали, как говорится, «предложение»; еще того чаще слышала я «объяснение в любви». Но тут не было ни «предложения», ни «объяснения»: мы, и главное, оба — вдруг стали разговаривать так, как будто это давно было решено, что мы женимся и что это будет хорошо. Начал, дал тон этот, очень простой, он, конечно, а я так для себя незаметно и естественно в этот тон вошла, как будто ничего неожиданного и не случилось.

З. Гиппиу

Поэтам для жизни необходимо только вдохновение. Для жизни поэтической семьи из двух человек необходимо какое-то материальное основание, помимо копеечных гонораров, которые получали молодые авторы. И оно нашлось в лице отца жениха Сергея Ивановича Мережковского. Как уже отмечалось, в семье этого чиновника почти культивировалось чувство равнодушия. Оно несколько снижалось в отношениях главы семейства к жене и к младшему сыну. Варвара Васильевна Мережковская умерла в марте 1889 года, через пару месяцев после свадьбы Дмитрия. После этого Сергей Иванович уехал за границу, стал там завзятым спиритом и перестал общаться со всеми детьми, кроме Дмитрия. Без его помощи и символизм бы не родился.

8 января 1889 года Дмитрий Сергеевич Мережковский и Зинаида Николаевна Гиппиус обвенчались в тифлисской церкви Михаила Архангела. Он был в скромной чиновнической шинели, она была в костюме стального цвета и скромной шляпке. Присутствовали только ее родственники и несколько знакомых. После венчания никакого торжественного застолья. Скромно попили чайку. Вечером муж поцеловал жене ручку и… ушел ночевать к себе в гостиницу.

Утром мать разбудила дочь:

— Зина, вставай! Муж пришел.

— Какой муж?

— Твой.

— Ах, да… Я же вчера замуж вышла.

Так начался этот прочный брак, продлившийся 52 года. Супругов, конечно, обсуждали их знакомые. Когда они стали знаменитыми, их обсуждала и желтая пресса, сплетничали дамы высшего света и кухарки. Во всех своих квартирах, в европейских гостиницах, в деревенских домах во время путешествий по старообрядческим местам Гиппиус и Мережковский спали в разных постелях и по возможности в разных комнатах. Весьма вероятно, что оба так и остались девственниками. Пятью годами ранее в 1884 году в Петербурге состоялось бракосочетание двух других известных людей — принцессы Елизаветы Гессен-Дармштадтской, ставшей позже в православии Елизаветой Федоровной, и великого князя (а также гомосексуалиста) Сергея Александровича. Так вот они все время спали в одной постели. Что тоже не помешало Елизавете сохранить девственность. Сергей будет убит террористом-эсером в 1905 года. Елизавета, основательница Марфо-Мариинской обители в Москве, погибнет от рук большевиков в 1918-м и будет канонизирована в святые. Так что, бывает, секс в браке не занимает не только первого места, но вообще никакого. Впрочем, с Гиппиус и Мережковским все было гораздо сложнее.

В 1889 году супруги немного пожили в столице, путешествовали по Крыму и вернулись в Петербург, где С. И. Мережковский купил сыну просторную квартиру в доме Мурузи на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы, ставшую их жильем на долгие годы. Со временем у них дома стал собираться салон, вокруг которого вращалась вся столичная литературная жизнь.

Молодые литераторы очень много работали. Писали стихи, прозу. Мережковским уже был задуман цикл историко-философских романов на тему «Христос и Антихрист». Но печатали Дмитрия Сергеевича не очень охотно. Как это постоянно случается с профессиональными писателями, больший заработок приносила поденщина — заказные статьи и переводы. Он переводит античных авторов Эсхила, Еврипида, Софокла, Лонга. Знаменитый роман последнего «Дафнис и Хлоя» в переводе Мережковского вышел в 1896 году отдельным изданием. Он пишет критические статьи. В «Северном вестнике» вышла статья «Старый вопрос по поводу нового таланта», где анализировалось творчество начинающего Антона Чехова. Но статья никому не понравилась, включая Чехова. Составленная Мережковским книга статей и литературных эссе о русских и европейских писателях «Вечные спутники» вышла в 1897 году, но не раскупалась. Лишь перед Первой мировой войной критик Мережковский получил признание и «Вечными спутниками» стали награждать гимназистов-отличников.

Литератор Гиппиус поначалу оказалась значительно более успешной, чем Мережковский. В творческих семьях подобное не редкость. Пока муж витает в облаках, жена пашет на земле. Она тоже писала стихи, рассказы. Но главный доход супругов — от регулярно публикуемых ею критических статей. Зинаида числилась штатным критиком в некоторых столичных газетах и журналах и нештатным везде, где писалось о литературе. Печаталась только под мужскими псевдонимами Лев Пущин, Товарищ Герман, В. Ропшин, Роман Аренский, Антон Кирша, Никита Вечер и самым известным — Антон Крайний. Ей долго удавалось хранить тайну псевдонима. Иногда случалось, что какой-нибудь обиженный критикой поэт требовал познакомить его с «этим Антоном», чтобы начистить тому физиономию.

В истории русской литературы бывали такие уникальные моменты, когда не только писатели, но и критики становились настоящими властителями дум — Белинский, Герцен, Добролюбов, Писарев, Чернышевский. Антон Крайний стал, пожалуй, последним критиком, статьями которого зачитывались и профессионалы, и любопытствующая публика. Антон Крайний своими позитивными рецензиями на первые стихи очень помог становлению двух поэтов, достигших мирового уровня, — Осипа Мандельштама и Сергея Есенина.

Впрочем, мировоззрение Гиппиус, видимое из ее статей, многими русскими интеллигентами встречалось в штыки. А ее мировоззрение ведь совпадало с мужниным. Русская литература, а с ней и философия, живопись, музыка и пр. в конце XIX века жили теми же идеями, что и в середине века. Народ, в подавляющем большинстве крестьянство, угнетен, но всегда готов восстать за собственное освобождение, если его подтолкнут революционеры. То есть идеи народнические. Следовательно, надо писать о мерзостях реальной жизни, показывать разложение правящих классов, живописать передовые ростки, пробивающиеся в угнетенных классах, в общем, писать, как Некрасов, Достоевский, Островский и остальные классики Золотого века. А век вдруг оказывается каким-то иным. И читателям почему-то больше нравится не о мерзостях жизни, а о прелестях зачарованных далей. Многим это казалось упадничеством, поэтому термин «декаданс»[7] возник раньше термина «символизм».

Новые идеи пришли в Россию, как всегда, из Европы. Символизм придумали во Франции одновременно с модой на одуряющий абсент[8]. В 1886 году французский поэт Жан Мореас впервые сформулировал новые художественно-эстетические принципы в первом манифесте символизма. «Символическая поэзия — враг поучений, риторики, ложной чувствительности и объективных описаний; она стремится облечь Идею в чувственно постижимую форму, однако эта форма — не самоцель, она служит выражению Идеи, не выходя из-под ее власти. С другой стороны, символическое искусство противится тому, чтобы Идея замыкалась в себе, отринув пышные одеяния, приготовленные для нее в мире явлений. Картины природы, человеческие деяния, все феномены нашей жизни значимы для искусства символов не сами по себе, а лишь как осязаемые отражения перво-Идей, указующие на свое тайное сродство с ними… Символистскому синтезу должен соответствовать особый, первозданно-широкоохватный стиль; отсюда непривычные словообразования, периоды то неуклюже-тяжеловесные, то пленительно-гибкие, многозначительные повторы, таинственные умолчания, неожиданная недоговоренность — все дерзко и образно, а в результате — прекрасный французский язык — древний и новый одновременно — сочный, богатый и красочный…»

В 1892 году выходит сборник стихов Мережковского, который так и называется «Символы». В том же году двадцатисемилетний писатель читает знаменитую лекцию «О причинах упадка и новых течениях в современной русской литературе», где формулирует новое течение, которое он полагал новым учением. Не станем здесь углубляться в литературоведение и эстетику. Цель этой книги — люди, их поступки и толкование поступков. Заметим только, что призыв творцов к чистому искусству, к созданию воображаемой, красивой действительности, к изучению героев прошлого или сказочных типов привел к удивительным результатам. Хотя бы к тем, что архитектура стиля модерн, живописное и театрально-декоративное творчество «мирискусников» — прямое порождение идей символистов. Призыв к вышеперечисленному читателей, зрителей, слушателей был принят далеко не всеми. Символизм не для масс. Для них продолжали существовать реализм с натурализмом.

К Мережковскому и Гиппиус примкнули поэты и писатели Николай Минский, Валерий Брюсов, Федор Сологуб, Константин Бальмонт, Юргис Балтрушайтис, Мирра Лохвицкая, Иннокентий Анненский, названные старшими символистами. В начале XX века появились младшие символисты Александр Блок, Андрей Белый, Вячеслав Иванов. Младшим уже досталась огромная слава, какая была у Блока. Старшим больше доставалось шишек, чем пышек. Они нередко становились предметами пародий.

«Колокольный звон, похожий на зеленый купол с белым крестом, как деревянные сани в начале мая, ехал по городу.

Люди при встрече христосовались, и были они в эти минуты похожи на рюмки с ликером, на люстры, покрашенные в синюю краску, и на Средиземное море в день разбора дела Дрейфуса[9].

Куличи с носами Ассаргадона[10] стояли на столах, сверкая изюминками, похожими на Венецию.

Ели. Цилиндры, точно калитки, торчали на головах и блестели, как дача в Сестрорецке зимой, когда дворник запьянствует и бьет свою дворничиху.

О, закройте ваши рты, несчастные тротуары, именуемые людьми!

О, закрой свои бледные ноги!

О, застегни свой жилет!»

(Осип Д’Ор «Эволюция пасхального рассказа. В девяностых годах»)

Даже с хорошей литературой можно иногда знакомиться по пародиям. «О, закрой свои бледные ноги!» — знаменитая строчка Валерия Брюсова. Владимир Соловьев, хоть и не считался символистом, лучше многих выразил суть этого дела в стихах.

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами —

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий

Только отклик искаженный

Торжествующих созвучий?

А Брюсов это делал еще и в геометрической форме, как в стихотворении «Ромб».

Мы —

Среди тьмы,

Глаз отдыхает.

Сумрак ночи живой

Сердце жадно вдыхает.

Шепот звезд долетает порой.

И лазурные чувства теснятся толпой.

Все забылося в блеске росистом.

Поцелуем душистым

Поскорее блесни!

Снова шепни,

Как тогда, —

Да!

Поэзия поэзией, философия философией, но не стоит забывать, что при рождении русского символизма его матери Зинаиде Гиппиус только 23 года. И если у Мережковского допустима какая-то врожденная половая слабость, то Зинаида, по свидетельствам современников, была совершенно здоровой симпатичной женщиной с рыжеватыми волосами до пят. Некоторые ее маскулинные наклонности — любовь к мужской одежде, мужским псевдонимам, лесбийским играм — это было не более чем эпатажем, атрибутом игры в самую оригинальную даму русской литературы. Инстинктивное для женщины желание нравиться мужчинам не подавлялось ею и специально не культивировалось. Оно было поставлено на службу малопонятным задачам театра одной актрисы З. Н. Гиппиус.

В 1890 году у нее начинается сразу два романа, с коллегой по символизму Николаем Минским и писателем Федором Червинским, который учился вместе с Мережковским в университете. Минский был на самом деле родом из Вильнюса (Вильно), писал стихи о чем-то «не-сущем». Но старался добиться не только духовной близости с красивой Зинаидой, несмотря на всю свою поэзию. Гиппиус позже писала, что через Минского еще больше влюбилась в себя. Червинский закончил юридический факультет и всю жизнь честно служил, уверенно живя на зарплату, а не на гонорары. Причем писал он скорее в ненавидимом символистами реалистичном стиле. Зинаиде были интересны и «свои», и «чужие» мужчины.

Когда они встречались с мужем в гостиной своей квартиры и рассказывали обо всем, что написали или сделали после нескольких часов разлуки, должно быть, сидящая в Гиппиус кокетка могла порадоваться возбуждению чувства ревности в супруге: «А я вчера гуляла в Царском Селе с реалистом и даже целовалась». Дмитрий Сергеевич должен был покраснеть и топнуть ногой: «Как с реалистом? Ладно бы с символистом, но с реалистом?!» Но Мережковский всегда оставался спокоен. В 1891 году он как раз писал поэму «Семейная идиллия». Не о своей семье с Гиппиус, но все равно символично.

В 1894 году в нее не на шутку влюбился ее первый издатель в «Северном вестнике» Аким Волынский. Не только издатель и критик, но и философ, искусствовед, писатель. Человек страстный и нервный, как многие евреи (настоящее имя Хаим Флексер), возможно, в самые напряженные моменты позволивший к поцелуям добавить объятия и даже попытавшийся, выражаясь более поздними терминами, «предлагать интим», попав под дьявольское обаяние асексуальной чертовки, сдался, перестал предлагать, подчинился. Что даже расстроило Зинаиду. Вот фрагменты из письма Гиппиус от 28 февраля 1895 года: «Неужели Вы когда-нибудь были такой нежный, такой мягкий, такой предупредительный, деликатный, милый, особенно милый и дававший мне таинственные надежды на беспредельное? Увы, мне! Теперь Вы — требовательны и фамильярны, как после года супружества. Вы меня любите — о, конечно! Но любите без порыва и ужаса, все на своем месте, любовь должна течь по моральному руслу, не превышая берегов нравственности…» Поводом для разрыва послужили отрицательные отзывы Волынского на творчество Мережковского. Хотя всем Зинаида говорила — разрыв с Акимом из-за того, что литературный русский язык этого критика «невозможный», пишет с какой-то еврейской интонацией.

После 1917 года Волынский в очерке «Сильфида» запечатлеет облик той, которую любил: «Это была женственность девического характера, с капризами и слезами, смехом и шаловливой игрой, с внезапными охлаждениями. Кокетливость достигала в ней высоких ступеней художественности… Культ красоты никогда не покидал ее ни в идеях, ни в жизни…» Через много лет Гиппиус ответит: «Это был маленький еврей, остроносый и бритый, с длинными складками на щеках, говоривший с сильным акцентом и очень самоуверенный…»

Потом у нее случилось увлечение, сочтенное окружающими как лесбийское. В случае с Гиппиус в этом не казалось ничего удивительного. Елизавета фон Овербек, англичанка, баронесса и композитор. Валерий Брюсов так и писал в своем дневнике в 1903 году: «При Зиночке состояла и Лизочка Овербек, девица для лесбийских ласк, тощая, сухая, некрасивая, лепечущая по-французски». Ей Зинаида Гиппиус посвятила это стихотворение.

Сегодня имя твое я скрою

И вслух — другим — не назову.

Но ты услышишь, что я с тобою,

Опять тобой — одной — живу.

На влажном небе Звезда огромней.

Дрожат — струясь — ее края.

И в ночь смотрю я, и сердце помнит,

Что эта ночь — твоя, твоя!

Дай вновь родные очи,

Взглянуть в их Глубь — в ширь — и синь.

Земное сердце великой Ночью

В его тоске — о, не покинь!

И все жаднее, все неуклонней

Она зовет — одну — тебя.

Возьми же сердце мое в ладони,

Согрей — утешь — утешь, любя…

Кто скажет, что это не любовная лирика? Литературоведы часто отмечают, что многие стихи Зинаиды Гиппиус, даже большинство написаны от имени мужчины. Здесь же чувствуется — от лица женщины.

В зрелом возрасте в дневниковых откровениях Зинаида Николаевна признавалась, что лесбийство в ней можно тоже отнести к программному эпатажу. «Я не могу по совести сказать, чтобы у меня было какое-нибудь предубеждение против „женщин“; как ни странно, но самое первое мое чувство ко всякому новому лицу — как к человеку, лишь далее, и в опыте, само собой выходило, что с женщинами отношения у меня складывались по-иному, чем с мужчинами, так что невольно замечалась разница — и отмечалась. Но и тут опять не в сексуальной области было главное дело и серьезная разница. (В этой области, для меня, существенной разницы не было, да и по отношению ко мне я такой же уж особенной не замечала.) Но главное: мне с женщинами не интересно. (…) По правде сказать, и женщинам я была не особенно люба и тоже неинтересна, должно быть. Исключаю „обожательниц“, — впрочем, и чистых „обожателей“; об этих свой может быть разговор, но это особо, я говорю о человеческих отношениях. Если сексуальный, или телесный, элемент и должен присутствовать как-то во всяких близких человеческих отношениях, то отправной точкой он ни в каком случае не может быть и не должен. (…) Отмечу, что из женщин у меня в этом оттенке были отношения с Поликсеной Соловьевой, да еще с кузиной Соней…»

О Поликсене Соловьевой следует сказать, что это заметная девушка в русской литературе. Дочь великого историка Сергея Соловьева и, соответственно, сестра философа Владимира Соловьева — гуру русского символизма, Поликсена тоже не была чужда литературе. Она писала стихи и занималась переводами, впервые перевела на русский «Алису в Стране чудес». Естественным путем попав в круг выдающихся поэтов, она какое-то время старалась чего-то достичь. Но ее слабенькие стихи никто не брался оценивать. Во-первых, из уважения к брату, во-вторых, из-за боязни расстроить барышню. Она отличалась патологической стеснительностью, мнительностью, плаксивостью. Только Блок однажды написал комплиментарную рецензию, но девушка ей не поверила, трезво оценивая свое творчество.

Зато с женщинами Поликсена чувствовала себя гораздо увереннее. Отбила у профессора Манассеина жену Анастасию и прожила с ней до самой смерти как честный человек. Даже совместно издавала детский журнал.

Так что, ставя точный диагноз, можно утверждать, что и лесбиянкой Зинаиду Николаевну назвать затруднительно. Видимо, она сама себя относила к какому-то особому полу, не промежуточному, но особому, «гиппиусовскому», была довольна, пребывая в нем, и отнюдь не стремилась к увеличению его представителей. Один недоброжелатель как-то послал Мережковскому обидное письмо «Отомстила тебе Афродита, послав жену гермафродита». Наверное, супруги посмеялись — какой же примитив! Что он понимает?

Гиппиус обожала дразнить и раздражать — мужчин, женщин, коллег, читателей и вообще общество. Отличная сублимация искаженного гендерного чувства. Носила мужскую одежду, что, как известно, на симпатичных, стройных женщинах выглядит весьма сексуально. Зинаида до старости сохранила худобу и стройность. При своей близорукости она пользовалась не очками, а старомодной лорнеткой. Ее излюбленный прием во время знакомства с новым человеком бесцеремонно разглядывать его в упор через лорнетку, как при врачебном осмотре, действовал безотказно, вызывая в предмете изучения либо смущение, либо сдержанное бешенство. Любила она назначить визит какому-нибудь молодому литератору и принять его, лежа в ванной в мыльной пене.

Андрей Белый, многолетний друг Мережковских, оставил почти поэтическое описание Зинаиды Гиппиус: «Тут зажмурил глаза; из качалки — сверкало; 3. Гиппиус, точно оса в человеческий рост… ком вспученных красных волос (коль распустит — до пят) укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в меня, пятя пламень губы, осыпаяся пудрою; с лобика, точно сияющий глаз, свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный крест; и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану».

Эпатаж Гиппиус включал в себя и любовь к розыгрышам, как правило, не добродушным. Однажды на день рождения мужа она сделала ему необычный подарок — предложила два своих стихотворения опубликовать под его именем. Он так и поступил, включив их в свой сборник. А через некоторое время вышел сборник стихов Зинаиды Гиппиус, в котором присутствовали оба этих стихотворения. Никто почему-то не заметил. А тот, кто заметил, посчитал, что эти муж и жена уж точно одна сатана.

Зинаида Гиппиус обладала удивительной способностью подделывать любой почерк, что при ее оживленнейшей переписке помогало вводить людей в заблуждение и получать удовольствие от их реакции. Например, в молодости она иногда заваливала Мережковского письмами от поклонниц, написанных разным стилем и почерком. Могла написать ответное письмо адресату его же почерком.

Она, конечно, любила своего небом данного мужа Дмитрия Сергеевича, щадила вовлекать в свои игры, хоть он всегда был под рукой. Да он и не очень увлекался. С юности Мережковский сформировал себе образ кабинетного мыслителя и писателя, книжника, мало знакомого с прелестями и мерзостями жизни. Достоевский навсегда испугал его предложением пострадать. Он и не страдал, вообще отрешившись от чувств, оставив эту область своей супруге. Все отмечали Мережковского как превосходного оратора, полемиста, говоруна. У него была уникальная память, позволявшая в беседе сыпать пространными и точными цитатами из Священного Писания, античных философов, русской и иностранной литературы. Некоторые отмечали, что, к сожалению, Мережковский говорит лучше, чем пишет.

Секретарь Гиппиус вспоминал: «Она очень женственна, он — мужественен, но в плане творческом, метафизическом роли перевернуты. Оплодотворяет она, вынашивает, рожает он. Она — семя, он — почва».

Отсутствующие сексуальные отношения супруги заменили духовными и литературными. Причем мужское, активное, ищущее начало здесь принадлежало скорее Зинаиде, чем Дмитрию. Она сама вспоминала в конце жизни, это отмечали и знакомые, что генератором идей с созданием религиозных обществ, с определением их теоретических основ зачастую выступала Гиппиус, а Мережковский уже подхватывал инициативу, «рожал» идеи.

В жизни так бывает, что оказываются довольно устойчивыми семейные пары, устроенные наоборот. Где жены больше зарабатывают, делают успешную карьеру, а мужья довольствуются малым. В конце концов, у раскрученных звезд кино и эстрады зачастую в мужьях оказываются посредственности. В лучшем случае — воротилы теневого бизнеса. У Мережковских было то же самое, только на высокой духовной основе.

Супруги Мережковские вели активнейший образ жизни. Входили в редколлегии разных журналов, посещали всевозможные литературные и научные собрания, являлись регулярными посетителями литературных салонов, что было тогда в моде, и принимали такой салон у себя дома. Неделя любителя подобных мероприятий в Петербурге могла быть расписана так, что только успевай. Во вторник традиционное сборище в журнале «Мир искусств», в среду все собираются читать и обсуждать стихи у Вячеслава Иванова, в четверг у Мережковских, в пятницу у Николая Минского, в воскресенье приходится делать выбор между философом Василием Розановым и писателем Федором Сологубом. Потому что у обоих в одно и то же время.

У Гиппиус и Мережковского при такой активности, включавшей и переписку, были сотни знакомых в столице, других городах России, за рубежом. Но при этом у них почти не было друзей. Дружба ведь предполагает какую-то искренность, сердечность. Эпатаж Гиппиус, равнодушие Мережковского порождали холодность. Многие оставили воспоминания, что общение с этой четой вызывало неприятные чувства. Чехов сознательно избегал встреч с ними, хотя Мережковский неоднократно его об этом просил. В 1904 году Лев Толстой, живой классик России, заинтересовался богоискательскими идеями Мережковского и пригласил супругов к себе в Ясную Поляну. Недолгая беседа закончилась скандалом, Зинаида позволила себе наорать на Льва Николаевича, не согласившись с ним в чем-то. Больше Толстой их к себе не приглашал.

Там, где не было дружбы, появилась неестественная любовь. Все началось с большой религиозности Д. С. Мережковского, которая в итоге не особенно захватила Гиппиус, но оказалась главным фактором в ее великой игре.

В начале 90-х Мережковским был задуман цикл исторических романов, которые должны были отразить значение влияния христианства и образа Христа на историю цивилизации. Сбор материалов для литературной задумки, а также необходимость лечения Зинаиды от рецидивов туберкулеза стали причиной большого заграничного путешествия супругов в 1891 году. На деньги Мережковского-старшего они посетили Австрию, Италию, Францию, Швейцарию.

Вернувшись, они поселились на даче, в имении родственников Зинаиды Николаевны Глубокое под Вышним Волочком. Там Мережковский довольно быстро написал роман «Гибель богов. Юлиан Отступник» о римском императоре IV века, который после победы христианства вдруг вздумал вернуться к язычеству. Писателю не было еще тридцати лет, но он считал себя уже вполне сложившимся мастером, которого нечему учить и у которого нечего править. И когда редактор «Северного вестника» Аким Волынский в 1892 году заявил, что литературное произведение, в котором герой, выступая перед войском незадолго до начала битвы, произносит монолог на пять страниц с изложением философского базиса своей идеологии, это не исторический роман, а опера на исторический сюжет. Правда, в оперных ариях поют все больше о любви. И, кстати говоря, кроме «Северного вестника» никто историософский роман Мережковского больше не хотел печатать. Автор спорил с редактором, ссорился. Только когда Зинаида Гиппиус и Аким Волынский стали как бы любовниками, в шести номерах «Северного вестника» за 1895 год «Юлиан Отступник» был опубликован.

С изданием двух других романов цикла «Леонардо да Винчи» и «Петр и Алексей» дела шли тоже довольно туго. Что поделать, при всем своем уме и эрудиции, при всех своих амбициях Мережковский был отнюдь не гений уровня своих современников Толстого и Чехова. Но с определенного момента ему стало казаться, что косность мышления соотечественников не дает пробиться его таланту в России, что его быстрее поймут в Европе, и начал подумывать об отъезде навсегда. Желательно в Париж. Но не хватало денег. Бездетную пару содержали гонорары за статьи Зинаиды и Мережковский-папа.

Но зато средств было достаточно, чтобы выезжать в Европу путешествовать по 2–3 месяца. И это стало происходить чуть ли не ежегодно. В 1892 году на сицилийском курорте Таормина супруги познакомились с другим русским путешественником двадцатилетним красавцем Дмитрием Философовым. Поговорили. На этом все пока и закончилось.

До самого конца XIX века в жизни Мережковских ничего особенного не происходило. Его напряженная работа над романами, переводами и серьезными статьями. Ее псевдороманы с мужчинами и женщинами, написание статей, стихов и прозы. Все выглядело как накопление количества, должного превратиться в качество. Так оно и случилось.

В 1899 году в Петербурге Сергей Дягилев начал издавать журнал «Мир искусства», в котором оказался и его двоюродный брат Философов, и Мережковские. Уже в первом номере вышла статья Дмитрия Сергеевича о поэте Якове Полонском. В 1900 году журнал «Начало» печатает первые главы второго историософского романа Мережковского «Возрождение», или «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи». В том же году писатель пристраивает роман в журнал «Мир Божий», сочинение выходит там целиком и занимает так много журнального места, что остается чуть ли не единственной беллетристикой в течение года. Тогда же роман «Юлиан Отступник» переводится на французский и издается во Франции. Мережковский добивается того, чего давно хотел. Его имя становится известно за пределами России.

И наконец, Мережковского пробивает в той области, на которую и работало его художественное творчество, — в религиозной философии. В течение нескольких номеров 1900 года и следующего «Мир искусства» печатает его статью, разросшуюся до размеров книги, «Л. Толстой и Достоевский». В 1902 году эта работа вышла отдельным изданием. В ней Мережковский анализирует не столько литературное творчество двух великих писателей, сколько их религиозные воззрения, критикует догматизм современной православной церкви. Ну и как водится, предлагает читателю собственные взгляды. Знакомые Мережковского вспоминали, что в тот период он любой разговор сводил к монологу или дискуссии о церкви и религии.

«Следуя за Л. Толстым в его бунте против Церкви как части всемирной и русской культуры, до конца русское культурное общество дошло бы неминуемо до отрицания своей собственной русской и культурной сущности; оказалось бы вне России и вне Европы, против русского народа и против европейской культуры; оказалось бы не русским и не культурным, то есть ничем. В толстовском нигилизме вся постпетровская культурная Россия… думая, что борется с Церковью, то есть с историей, с народом, за свое спасение, — на самом деле борется… за свою погибель: страшная борьба, похожая на борьбу самоубийцы с тем, кто мешает ему наложить на себя руки».

Короче говоря, Мережковский с неотделимой от него женой Зинаидой Гиппиус попытались начать личную борьбу ни много ни мало с православной церковью. Удивительная все-таки это организация — церковь. Любая, будь то православная, католическая, буддийская… Консервативный институт, построенный на древних, ошибочных с научной точки зрения догматах, обрядах, обычаях, держащийся исключительно на потребностях малообразованных народных масс в утешении и надежде на что-то несбыточное. Но любая живая мысль, направленная на преобразование, осовременивание церкви, усовершенствование религиозных догматов, или терпит поражение, или приводит к появлению альтернативного института, всегда уступающего мировой церкви в популярности. У одного Мартина Лютера только и получилось что-то масштабное. Даже ныне существующие на крепкой коммерческой основе секты вроде свидетелей Иеговы или мормонов, хвастаясь миллионами своих приверженцев, чаще всего занимаются приписками.

Чего своими религиозно-этическими художественными сочинениями вроде «Крейцеровой сонаты» или статьями вроде «В чем моя вера» добивался Лев Николаевич Толстой? Он ведь понимал, что за одним призывом о непротивлении злу насилием, отказе от службы в армии, от мяса, церковной иерархии, Ветхого Завета пойдут десятки интеллигентов, в лучшем случае. Чтобы пошел народ, нужна организация, секта. Например, готовая секта духоборов, пополнившая свои догматы идеями Толстого. Сам Лев Николаевич организацией своей секты не занимался. За него это сделал Владимир Чертков. В точности как в раннем христианстве. Иисус Христос не создал церкви. Это сделал апостол Павел.

Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус начали с организации секты, никогда впрямую свое дело так не называя, рассчитывая, что идеи Дмитрий Сергеевич доработает как-нибудь потом. А то, что нуждалось в доработке, было не таким уж сложным — отказ от церковной иерархии, от священников, общение мирянина с Богом без посредников, возвращение к простоте первых христианских общин, почитание только Нового Завета. Это от Мережковского.

А вот Гиппиус все рискованно осложнила. Члены новой секты должны были моделировать божественное мироустройство на земле в новой троице, тройственной семье, где есть Бог-отец, Бог-мать и Бог-сын. Себе она отводила роль, понятное дело, отца, Мережковскому — матери, рождающей оплодотворенные ею идеи. На роль сына она определила Дмитрия Философова. В общем, тоже ничего особенно нового. Тогда интеллигенция живо интересовалась практикой секты хлыстов (христововеров), где культивировалось уподобление земных семей небесной и даже появление на свет праведников-«христов», родившихся в результате свального греха.

С конца 1900 года на квартире Мережковских начали происходить заседания общества «Религиозно-философские собрания». Организаторы старались привлечь к нему круг пошире, чем на привычных литературных сборищах. Помимо писателей, в число которых входили Александр Блок и Михаил Пришвин, артистов, музыкантов, философов, среди которых бывал уже маститый и очень популярный Василий Розанов и молодой еще Николай Бердяев, собрания посещали сектанты и даже некоторые передовые деятели православной церкви вроде студента Петербургской духовной академии Сергея Симанского, будущего патриарха Алексия I. Пока дело ограничивалось разговорами, в которых тон задавал, естественно, Мережковский, все было спокойно. Но едва Зинаида Гиппиус, обычно единственная женщина на заседаниях, предлагала какие-то действия, росло напряжение. Скажем, помыть друг другу ноги по обычаю ранних христиан или устроить прообраз будущих флэш-мобов. Расклеить по Петербургу листовки с призывом к горожанам в определенный день и час собраться на какой-нибудь площади и молча упасть на колени. Кстати говоря, в отсутствии женской конкуренции Зинаида имела чем подкрепить свои эпатирующие предложения. Например, однажды она надела на заседание черное платье из полупрозрачной материи на розовой подкладке. В полумраке комнаты казалось, что просвечивающее платье надето прямо на голое тело. Непорочные юноши вроде Сергея Симанского смущенно отводили глаза.

Только самые «крепкие духом» в понимании этого Зинаидой и Дмитрием соглашались принять участие в некоторых странных обрядах вроде того, когда одного музыканта уложили на пол в позу распятого, разрезали ему ладонь, нацедили из нее крови, смешали с вином и выпили. Бердяев, склонявшийся к церковному реформаторству, после этого вернулся в обычное православие. Он писал: «Мережковские всегда имели тенденцию к образованию своей маленькой церкви и с трудом могли примириться с тем, что тот, на кого они возлагали надежды в этом смысле, отошел от них и критиковал их идеи в литературе. У них было сектантское властолюбие».

Из всех посещавших собрания лишь один человек разделял все убеждения супругов и готов был принять участие во всех их акциях безоговорочно. Дмитрий Владимирович Философов. Сам лишенный каких-либо творческих способностей и амбиций, он обладал очень влюбчивой натурой. И мог влюбиться не только в мужчину, но и в идею. Андрогинное существо Гиппиус-Мережковский и было самой идеей, воплощенной в двойной человеческий образ. Не хватало третьего.

Идя по аналогии от христианской Троицы, Зинаида Николаевна придумала, что глагол «строить» имеет корень не «стро», а «тро», то есть «три», числовое значение сущности мира. При советской власти ее идею опошлили любители выпить «на троих» — «строи?м?!»

«В атмосфере салона Мережковских было что-то сверхличное, разлитое в воздухе, какая-то нездоровая магия, которая бывает, вероятно, бывает в сектантской кружковщине… Мережковские всегда претендовали говорить от некоего „мы“ и хотели вовлечь в этом „мы“ людей, которые с ними близко соприкасались… Это они называли тайной трех. Так должна была сложиться новая церковь Святого Духа, в которой раскроется тайна плоти… Единица — тайна личности, два — тайна другого, любви, три — тайна общественности: такова была цифровая мистика Мережковских», — писал Бердяев.

И вот 29 марта 1901 года на Страстной неделе в Великий Четверг в квартире на Литейном состоялось рождение и новой церкви (секты) и новой семьи из трех членов — Гиппиус, Мережковского и Философова. Они торжественно пропели гимны и прочитали молитвы, сочиненные Зинаидой Николаевной, совершив тем самым и духовное бракосочетание. После чего устроили агапу. Так в ранних христианских общинах называлась совместная трапеза участников в церкви после литургии. Поскольку в Средиземноморье за ужином пьют вино, то агапы иногда превращались в обычные попойки. Вопреки требованиям Великого поста новобрачные ели мясо и пили вино. Свадьба все-таки.

После этого Философов переехал к Мережковским.

В квартире нашлась комната, чтобы устроить там спальню для младшего члена. Ни о каком сексе, разумеется, речи не шло.

В том же 1901 году Синод отлучил Льва Толстого от церкви. У «матерого человечища» получилось создать свою церковь, секту, пусть и стараниями учеников. У философской, тройственной семьи найти последователей, вырастить учеников не получилось. Хотя Зинаида старалась, о чем будет сказано в следующей главе. Зато отвратили Мережковские от себя не одного Бердяева. Вдруг возревновал своего брата Сергей Дягилев, и журнал «Мир искусства» закрылся для Дмитрия Сергеевича и Зинаиды Николаевны. Более того, однажды Философова, можно сказать, похитили у Мережковских, как своевольную, но глупую сестренку или дочку. 5 января 1902 года на вечере в доме «троебрачников» Василий Розанов сообщил Мережковским, что Дягилев везет Философова в Европу «лечиться», а день спустя тот и сам прислал супругам записку: «Я выхожу из нашего союза не потому, что не верю в дело, а потому, что я лично не могу в этом участвовать». Очень понятно. Через год с небольшим Гиппиус и Мережковский помирились с Дягилевым, и блудный мальчик Философов вернулся в семью. И она просуществовала фактически до 1920 года.

Человеку разумному вообще свойственно время от времени бороться со своим животным происхождением путем подавления собственной сексуальности. Это не христианские монахи придумали. Аскетизм встречался во все времена во многих культурах. Борьба всегда велась не на равных. Мозг думает о высоком, но запретить половым железам вбрасывать в кровь гормоны не может. Человеческий гений додумался до оскопления. Но это как-то грубо. Христианство это вообще осуждало, за исключением случаев с кастрированием юношей ради пения высокими голосами, в том числе и церковного пения. Куда благороднее и благочестивее бороться с собой при помощи постов и молитв. Мережковские боролись при помощи творчества и примеривания на себя ролей пророков и вероучителей. С вероучением в итоге не сложилось. Но осталась привычка. И все же в начале 1900-х годов обоим супругам за тридцать. Духовный, интеллектуальный расцвет может выпасть и на более поздний возраст, но телесный — именно тогда. Пик сексуальности совпадает с телесным оптимумом. И здесь в семейных отношениях Мережковских наступает явный кризис. При том, что в творчестве и религиозных исканиях явный подъем. Муж и жена даже иногда ругаются между собой. Причем повод не интерпретация идеи Троицы в сочинениях Фомы Аквинского, а банальная ревность. В тройственной семье это не касалось только Дмитрия Владимировича. Тот как не отказывал себе раньше в гомосексуальных утехах, так не отказывал и теперь.

Сердце исполнено счастьем желанья,

Счастьем возможности и ожиданья, —

Но и трепещет оно и боится,

Что ожидание может свершиться…

Полностью жизни принять мы не смеем,

Тяжести счастья поднять не умеем,

Звуков хотим, — но созвучий боимся,

Праздным желаньем пределов томимся,

Вечно их любим, вечно страдая, —

И умираем, не достигая…

Так Гиппиус писала Философову в 1901 году.

Однажды Зинаида Николаевна почувствовала, что просто по-бабьи влюбилась в Димочку Философова. Когда они жили в их имении в Крыму, она совершила неожиданный экстравагантный поступок. Весь бомонд уже привык к ее великолепным волосам до пяток, из которых она делала себе самые невероятные прически. А тут вдруг взяла и коротко постриглась. Вероятно, причиной послужило осознанное или неосознанное желание стать похожей на мальчика и тем самым понравиться Философову. И как-то раз сама пришла к нему в спальню и легла в его постель…

Ох уж эти рафинированные штучки… Впрочем, помимо испорченности высокими идеями, могло сказаться и увлечение кокаином и абсентом. Не может быть, чтобы ими не баловались и они. Символист Брюсов, скажем, долго и безуспешно лечился от кокаинизма. В общем, получилась одна неприятная возня. Философов тут же сбежал из Крыма в Петербург, подсунув Зинаиде под дверь письмо:

«Зина, пойми, прав я или не прав, сознателен или несознателен, и т. д. и т. д., следующий факт, именно факт остается, с которым я не могу справиться: мне физически отвратительны воспоминания о наших сближениях. И тут вовсе не аскетизм, или грех, или вечный позор пола. Тут вне всего этого, нечто абсолютно иррациональное, нечто специфическое.

В моих прежних половых отношениях был свой великий позор, но абсолютно иной, ничего общего с нынешним не имеющий. Была острая ненависть, злоба, ощущение позора за привязанность к плоти, только к плоти. Здесь же как раз обратное. При страшном устремлении к тебе всем духом, всем существом своим, у меня выросла какая-то ненависть к твоей плоти, коренящаяся в чем-то физиологическом…»

Так что лучше им всем троим было остаться супругами «в Святом Духе».

Но Дмитрий Сергеевич тоже оказался не безгрешен, и у него наступил телесный кризис. Как и у всякого популярного, модного писателя (а он стал таким в начале века), у Мережковского появились поклонники и поклонницы. Одной из таких оказалась провинциалка Евгения Образцова. В апреле 1901 года она приехала в Петербург, Мережковский прогулялся с ней по городу. А потом он посещал ее в гостинице… Скорее всего и тут ничего человеческого не было. Но Образцова приехала и в следующем году, чтобы стать пайщицей основанного Мережковскими журнала «Новый путь». Здесь уже у Зинаиды Николаевны так взыграла ревность, что она выставила поклонницу за дверь.

В 1905 году, когда Гиппиус стала подогревать градус своего романа с Философовым, Мережковский снова влюбился. На этот раз объект его страсти был более подходящим для философско-сексуальных изысков основателя русского символизма — Людмила Николаевна Вилькина-Минская, поэтесса. Между прочим, жена того самого Николая Минского, с которым у Зинаиды Гиппиус был псевдороман 15 лет назад. Трудно было ожидать чего-то позитивного от общения Мережковского с Людмилой, которая имела ярко выраженные лесбийские наклонности. Даже на обложке ее самой известной книги «Мой сад» были изображены две целующиеся девушки. Эта история была последним взбрыком Мережковского, слабенькой попыткой выйти погулять от пары или треугольника.

О времена, о нравы! Может, лучше было бы Мережковскому поближе сойтись с Философовым, а Гиппиус — с Вилькиной? Но нет. Все предпочитали помучиться.

Вынужденная разлука с Философовым в 1902 году не была бесплодной для Мережковского и Гиппиус. Они были заняты созданием собственного философского журнала «Новый путь». Разрешение было получено 3 июля. Журнал просуществовал около двух лет. И постепенно его руководство перешло от Мережковского к более сильным специалистам в области мироустройства Н. Бердяеву, С. Булгакову, С. Франку.

В том же 1902 году, в июне Мережковские предприняли путешествие по старообрядческим местам Поволжья, посетили Керженецкие леса. Когда-то этот край был оплотом старообрядцев-беспоповцев. Но большую часть оттуда изгнали еще при Петре I. Мережковский там был не впервые. В молодости на него большое влияние оказывал Глеб Успенский. Он ездил к маститому писателю в имение, где велись долгие беседы о «религиозном смысле жизни», о том, как важно «обращаться к народному миросозерцанию, к власти земли». Уже тогда Мережковский, недолго разделявший революционные идеи народников, стал склоняться к религиозному мистицизму. Под влиянием Успенского Мережковский еще летом 1883 года во время студенческих каникул совершил путешествие по Волге, где познакомился с крестьянским проповедником, близким к толстовству, Василием Сютаевым, основателем религиозного учения «непротивленчества и нравственного самоусовершенствования». Позже с теми же целями он побывал в Оренбуржье, Тверской губернии, некоторое время даже всерьез рассматривая возможность осесть в глубинке в качестве сельского учителя.

Сейчас они с Гиппиус отправились пообщаться со старообрядцами разных толков, с сектантами вроде хлыстов. Может быть, опыту набраться, раз с собственной сектой у них не очень получалось. Они посетили берега озера Светлояр (в котором, по преданию, скрыт град Китеж) в Нижегородской губернии, окрестные деревни. «Мережковский наш, он с нами притчами говорил», — делились впечатлениями о своем необычном госте сектанты из глухой костромской деревушки с Михаилом Пришвиным, через несколько лет проехавшим тем же маршрутом.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.