Сцена вторая Школьник

Сцена вторая

Школьник

Потом плаксивый школьник, с книжной сумкой,

С лицом румяным, нехотя, улиткой

Ползущий в школу.

С тех пор как Шекспир описал школьника, сгибающегося под тяжестью своей ноши, прошло пять сотен лет, но эти строки по-прежнему не требуют комментария. В этом отношении мы, цивилизованные дети, действительно очень консервативны.

Школьная жизнь не ограничивается одной учебой. Начальная школа – институт социализации. Она учит детей адекватно вести себя в коллективе. Ребенка не отпустят домой, даже если он усвоил весь материал, запланированный на день. Если бы дело обстояло таким образом, одаренные дети уходили бы из школы уже через час. И могли бы с успехом посвящать свое время тем занятиям, которые дети считают по-настоящему интересными: спорту, мультфильмам и компьютерным играм.

Но какими бы умными ни были дети, их всегда держат в школе до тех пор, пока не прозвенит последний звонок. Это учит их поведению, принятому в крупных бюрократических учреждениях. К тому же в школе их держат под присмотром, чтобы освободить родителям время для работы. Последние, по крайней мере теоретически, уже приобщились к цивилизации. Подразумевается, что их работа проистекает в условиях еще большей регламентации и ограничений, чем жизнь их детей.

По крайней мере, так обстояло дело, когда появились публичные школы. Лично я тружусь в индустрии культуры. Как писатель и журналист, я работаю в основном дома. Мои «рабочие обязанности» расплывчаты и неопределенны: позубоскалить с коллегами, порыться в Сети, прочитать электронную почту, избежать очередного приглашения на конференцию, полистать книги и журналы. Время от времени я печатаю. Мне приходится часто заниматься исследованиями, но моя работа имеет мало общего с рутиной и зубрежкой, типичной для школы. Мне ничего не надо зубрить, и для меня было бы настоящей катастрофой, если бы мне пришлось это делать. Я редко заполняю официальные бланки, никогда не прохожу тестирования и не пишу контрольных.

Моя старшая дочь, напротив, учится в средней школе. В отличие от своего мечтателя отца, она ведет строго ограниченный полувоенный образ жизни. У нее есть форма одежды. Она постоянно заполняет всяческие бланки и пишет объяснительные по поводу опозданий, выстраивается с другими детьми на линейки и ест в громадных общих столовых. Она приходит и уходит по звонку, постоянно находясь под присмотром. Ей уже приходится страдать от массовой паранойи в отношении огнестрельного оружия и часто становиться жертвой нравоучительных проповедей о вреде употребления наркотиков и беспорядочных обменов телесными жидкостями. Моя дочь живет суровой и архаичной жизнью фабричного рабочего. И хотя ей не платят ни копейки за ее усилия, она прекрасно бы справилась с ролью фанатичной клепальщицы Роузи из сороковых.

В американской системе государственного образования присутствует мощный патриотический элемент. Так что моя дочь могла бы прекрасно преуспеть, работая на любой хлопкопрядильной фабрике в Новой Англии времен Ральфа Уолдо Эмерсона. Именно в те дни в Америке начало формироваться общественное мнение по поводу регламентации интеллектуальной жизни страны. Новоанглийская бумагопрядильня была не просто фабрикой. В ее бараках, где была организована тщательная слежка и где чрезмерно пеклись о респектабельности, царила нравоучительная атмосфера, за которой почти не было видно стремительного вращения жужжащих прялок.

Современных школьников заставляют жить по суровым стандартам XIX века. Современные взрослые, добивающиеся успеха в жизни, все время учатся, постоянно повышая свою квалификацию и переходя с одной ступеньки на другую, почти как дошкольники. Детей приучают играть роли статистов в крупных патерналистских бюрократиях. Подобных учреждений уже не существует для их родителей. Когда-то они были распространены повсеместно, эти классические респектабельные конторы: железные дороги, почта, армия старого образца, телефонные, газовые и электрические компании. Учреждения, где практически отсутствовала конкуренция, где все роли были четко расписаны от и до. Образованный ребенок становился лояльным служащим, который мог спокойно сидеть, читать, писать и время от времени вставлять слово – в течение тридцати лет.

Современных школьников готовят к жизни в обществе, которого уже нет. Строго говоря, в моей начальной школе было сделано все, чтобы отвратить меня от моей профессии. Мои повседневные занятия не имеют ничего общего с четко организованной работой в классе. Они больше похожи на деятельность программистов или венчурных капиталистов – легкомысленных служек цифровой экономики. Это люди интеллектуального труда, не имеющие ни постоянного места работы, ни определенных должностей или ролей. Они живут, одеваются и работают, как вечные студенты, не признавая регламентированного рабочего времени. И я, их современник, веду себя точно также. В небольшом техасском городке нефтяников середины XX века, где я вырос, никто и представить себе не мог, что я буду безнаказанно вести подобный образ жизни и даже что-то от этого получать.

Во многом благодаря классическому образованию я просто обожаю свой писательский труд и считаю его восхитительно свободным. В конце концов, я же пишу научную фантастику. Это профессиональное требование – гордиться собственной эксцентричностью. Более того, я живу во время одних из самых быстрых технологических изменений в истории человечества. Когда не реже чем два раза в полтора года объявляют об очередной победе перманентной информационной революции. Такой была главная идея рекламы во время бума Интернета, извергнувшая не меньше эффектных цветных миражей, чем их бывает в палатках поклонников психоделики в Вудстоке.

Но на самом деле, если посмотреть фактам в лицо, я не слишком оторван от жизни. В действительности совсем наоборот. Я время от времени развлекаю читателей дикими идеями, но моя личная жизнь вполне предсказуема и однообразна. Мой головокружительный век высоких технологий далеко не так безумен, как кажется. С точки зрения истории я самый обычный человек, занимающий обычное стабильное положение в обществе.

Мой отец и оба деда считали себя трезвомыслящими консерваторами, твердо стоящими на земле, но их жизнь была гораздо более хаотичной и нестабильной, чем моя.

Я терпеть не могу хвастаться домашним благополучием, так как его в один миг может разрушить автокатастрофа, террористический акт или диагноз врача-онколога. Однако – воспользуюсь одним из преимуществ среднего возраста – сведения из моей биографии говорят сами за себя. В разгар самых бурных в истории человечества технологических изменений я умудрился прожить тихую и спокойную жизнь.

Я зарабатываю на жизнь тем же, что и двадцать лет назад. Я прожил со своей женой больше половины жизни. Я живу в одном городе уже двадцать семь лет. Даже мой адрес электронной почты не меняется вот уже тринадцать лет.

Мой отец родился во время Великой депрессии, охватившей весь мир. Он служил в армии и воевал в Корее. Мне никогда не приходилось голодать. Я ни дня не носил армейской формы. Оба моих деда были техасскими фермерами. Они с трудом сводили концы с концами, переживая трудные времена в результате разорения банков, засух и падения цен на хлеб. Мой банк никогда не разорялся. Я никогда не был банкротом (хотя при моей профессии «свободного» писателя это было бы вполне логично).

Моя жизнь не имеет ничего общего с теми ужасами, которые обычно ассоциируются с XX веком у историков. Я никогда не был депортирован и не сидел в концлагере. Мой город никогда не оккупировали враги и не сотрясали расовые волнения. Меня не обстреливали, не бомбили, не пытались зарезать. Все, что связано с хаосом и социальными потрясениями, кажется мне экзотикой.

Я не хочу сказать, что в моей жизни не было ни дурацких поступков, ни огорчений. Мою жизнь ни в коем случае нельзя назвать скучной или безоблачной. Это говорит лишь о том, что радикальная всесторонняя технологическая революция в Америке происходила в условиях невероятного социального мира и стабильности. А период с 1989 по 2001 год можно просто назвать belle epoque [8]. Это время лучше всего охарактеризовать как «назидательное». И движущей силой, и ниспровергателем этого периода был один и тот же класс. Сверхобразованные люди, презревшие политику и направившие все свое внимание на передовые технологии.

Распространяясь с бешеной скоростью, кибернетический хай-тек проник во все уголки общественной жизни, и ничего страшного не произошло. Страшно долго не происходило ничего страшного. Хотя ежедневно появлялась, развивалась и устаревала уйма самых сложных агрегатов. Это не может быть простым стечением обстоятельств.

Простым стечением обстоятельств нельзя объяснить, к примеру, то, что моя дочь, замученная школой, все же испытывает нежный трепет по отношению к Интернету. Сытая по горло домашними заданиями, она много часов подряд блуждает по лабиринтам Сети, тихо млея от исследования поп-культуры. Она терпеть не может запоминать даты и имена скучнейших политических деятелей, зато охотно выучила от «А» до «Я» досье экзотических покемонов. Она не любит уроков географии, но ждет не дождется электронной почты из Японии.

Информационная экономика требует постоянного образования. Именно поэтому плата за обучение в колледжах страшно выросла во время последнего технобума, и даже те, кто изучал гуманитарные науки, часто в итоге попадают на работу, связанную с техникой. И важны не сами машины, а умение ориентироваться в информационных потоках, отбрасывать устаревшее и находить новое, перспективное. Овладевая новыми знаниями и навыками, люди умудряются сохранять старую работу, несмотря на технологическую революцию. Кроме того, им настоятельно рекомендуется научиться забывать в первую очередь о не выпускающейся больше промышленной продукции, отживших свой век компаниях и сокрушительных финансовых кризисах.

В информационной экономике цена товара и стоимость акций очень непостоянны. Отношения «купли-продажи» приобретают повсеместный характер. Лояльность служащих и патернализм управляющих становятся архаичными. Стоимость продукции не имеет ничего общего с прибылями, на которые рассчитывает компания. И подобные вещи не случайность или результат досадного просчета. Именно так информационное общество строит свою цивилизацию.

Дело не в том, что общество становится более равнодушным и безжалостным. Просто двери и окна распахиваются настежь, стены разрушаются, и в результате люди, идеи и деньги участвуют в обращении у всех на виду. Информационная экономика слабо затрагивает лишь тихие заводи, шалаши отшельников и синекуры. Она оставляет мало уютных местечек, где можно бить баклуши, десятилетиями занимаясь одним и тем же видом деятельности с предсказуемой степенью отдачи.

Из этого следует, что в информационном обществе формальное образование, рассчитанное на профессиональную подготовку учащихся, откажется от традиционных ценностей и канонов. В нем не будет вечных истин, моральных кодексов, конституционной преемственности, литературной классики и старой доброй истории родины. В нем будет отсутствовать именно то, что современные учителя и ученые считают факелом священного огня, который необходимо передать подрастающим поколениям.

У информационного общества нет времени на культурную преемственность и пересуды моралистов. Столь основательное образование дают лишь в современных медресе исламских фундаменталистов. Для ребенка эпохи Интернета будут действовать лишь временные каноны, наспех составленные из обломков техники и обрывков разных культур. Формальное образование в информационном обществе будет помогать попадать в струю и оставаться на плаву при минимальном количестве не относящейся к делу теории.

В воображаемой школе – школе, которая подойдет обществу будущего, – будут говорить не на языке правительств, армий или официальных религий. Скорее ее язык будет больше похож на язык современных деловых журналов: обнаружение тенденций, сильные страсти, большие деньги, скрещенные пальцы. Это будет очень забавное образование. Громадные пласты его будут моментально устаревать и отменяться, сбивая всех с толку. А ученики продемонстрируют потрясающую готовность не учить уроки.

Академической сфере при подобных обстоятельствах не удастся сохранить традиции западной модели, существовавшие на протяжении девяти веков. Она станет похожа на индустриальные исследовательские институты – все разумно, мобильно, но жестко сфокусировано на продукции и прибыли. Исчезнут штатные должности, и лишь немногим резервуарам абстрактного знания удастся укрыться от напора рынка. Классические дисциплины, вероятно, изменятся, подстроившись под практику бизнеса, причем новые академические дисциплины могут «позаимствовать» достижения старых. Физика элементарных частиц (старомодная и относящаяся к холодной войне) может быть востребована нанотехнологией (очень соблазнительной и бурно развивающейся). Направления исследований будут с головокружительной скоростью перемещаться из одной области в другую, оставляя без работы любого профессора, который окажется слишком старомодным, чтобы держаться на плаву: биология, объединившись с кибернетикой, превратится в биоинформатику. Таксономия [9], когда из нее выбросят естественную историю, породит новейшие генетические исследования.

К сожалению, эта выдуманная картина совершенно не научна. Рисовать ее таким образом – значит ходить по воде. Без устоявшихся канонов культурной классики не будет места для воздвижения прочного интеллектуального фундамента. Исчезнет серьезная наука, будут лишь случайные блестящие открытия. Неизбежны серьезные потери. Откровенно говоря, реализация подобного проекта приведет к интеллектуальному кризису. Это вызовет «панику канонов».

Паника канонов – явление, без сомнения, новое, в первую очередь для Америки. Здание американской интеллектуальной жизни всегда страдало от очевидного дисбаланса. Американцы всегда подозревали себя в нездоровом увлечении деньгами и престижными автомобилями при пренебрежении вечными истинами и ценностями культуры.

В 1837 году Ральф Уолдо Эмерсон произнес свою знаменитую речь под названием «Американский ученый». Выступая с этим манифестом, он рассчитывал навести хоть какое-то подобие порядка в американской интеллектуальной жизни, придать ей форму, содержание, обеспечить ее преемственность и направить ее развитие. Эта благородная деятельность отличает ученых от шарлатанов. Ученый стремится к пониманию проблемы. Он не просто бродит среди интеллектуального пейзажа, подбирая все любопытное и собирая вырезки из газет. Ученый призван организовать, систематизировать и схематизировать знание. Наука делает знание доступным, позволяя передавать его ученикам.

Эмерсон понял, что для американцев пришло время перестать блуждать в потемках невежества и обрести власть над разумом. «Возможно, уже пришло время… когда дремлющий интеллект этого континента выглянет из-под своих железных век и удивит мир чем-то большим, нежели демонстрацией механических чудес». К 1837 году американцы уже прославились по всему миру своим умением изобретать и экспортировать чудеса техники. Эмерсон посмел надеяться на большее. А кто должен был выполнить эту задачу, освободить Америку от оков зацикленного на технике мышления и повести ее народ к вершинам разума? «Американский ученый»!

«Ученый вначале впитывает в себя окружающий мир; затем размышляет, систематизируя его в своем разуме, а затем выражает словами». Здесь Эмерсон требует от нас видеть высший смысл в суете жизни. «Он пропустил через себя жизнь; он исторг из себя истину». Вот это да! Можно представить, какой энтузиазм охватил собравшихся на митинг членов «Фи-Бета-Каппа» [10], когда Эмерсон воодушевленно проповедовал со своей деревянной кафедры. «Он пропустил через себя мимолетные события и исторг из себя бессмертные идеи».

Не просто корыстная борьба ради выживания – перед нами открывается целая философская панорама. «Он пропустил через себя деяния; он исторг из себя поэзию». Америка всегда славилась деловой активностью: если бы она воплощалась в поэзии, повсюду стояли бы штабели книг километровой высоты.

Ральф Уолдо Эмерсон благодаря своему героическому труду создал канон для американского ученого. Он назвал его трансцендентализмом. Это эклектическая, многоязычная мешанина из философии Нового времени: здесь и Гегель, и «Бхагавадгита», и Вергилий, и Гомер, и Томас Карлейль [11], дополненные философией успеха и советами о том, как усовершенствовать механическую мышеловку. Философия из собранных со всего мира кусков, поражающая разрозненностью и несовместимостью идей. Но зато по-настоящему американская.

Эмерсон был невероятным оптимистом. Ему даже не приходило в голову усомниться, прав ли он в ожидании столь радужных перспектив, – скорее всего, он просто не мог думать по-другому. Кажется, что он просто не представлял себе истинного положения вещей. Эмерсон гордился своим оптимизмом накануне Гражданской войны, ставшей, бесспорно, самым страшным катаклизмом в истории Соединенных Штатов. Но ужасы, смутно вырисовывавшиеся на горизонте будущего, не испортили ему настроения. Страх перед последствиями никогда не заставлял его падать духом. Эта особенность национального характера сохранилась до наших дней без изменений. Накануне обвала доткомов [12] индекс NASDAQ [13] взлетел на головокружительную высоту, и нью-йоркскую товарную биржу заполнили многочисленные Эмерсоны. Миллионы людей радостно платили за акции софтверных компаний значительно больше, чем они стоили, – так оптимизм Эмерсона проявляется в современных условиях.

Совсем не по-американски – знать, как добиться связного логического мышления. Американцев, когда они ударяются в воспоминания, редко понимают даже собственные дети. Но оставаться оптимистами вопреки всему, чему нас учит история, – типично по-американски.

В частности, это очень по-американски сказочно разбогатеть, занимаясь тем, о чем прежде никто и не слышал, на что не надо брать разрешения у властей. В индустрии, где можно быть необразованным, неквалифицированным и не иметь лицензии, потому что она просто не существовала прежде. В индустрии, которая не только недавно появилась на свет, но и может в любой момент лопнуть как мыльный пузырь.

Во времена Ральфа Уолдо Эмерсона были железнодорожные и телеграфные сети. В наше время – информационные сети. Но это революция ничуть не меньшего масштаба: она так же подрывает наши прежние представления о мире, как и индустриальная революция во времена Эмерсона. Железнодорожные составы в мгновение ока смешали людей с товарами, а телеграфы сокрушили время и пространство. Наши информационные сети доставят на компьютер практически все, что есть на земле, стоит лишь несколько раз «кликнуть» мышкой.

Современное общество изобрело мощную обучающую машину, не имеющую канонов. Это последнее и наиболее мощное столкновение американских технических чудес и научного знания. После непримиримого противостояния времен Эмерсона они в конце концов поглотили друг друга.

В Интернете нет ни учебного плана, ни моральных ценностей, ни философии. Он не имеет религии, национальности или гражданства. Он просто предоставляет данные, вагоны данных, уйму данных. Интернет – это школа, управляемая электроникой, децентрализованная, неорганизованная, мультикультурная и абсолютно бесконтрольная. Она выросла на основе хитрых приспособлений, и от нее воняет трансцендентализмом.

Образование подразумевает кодификацию культуры. Компьютерные сети кибернетизируют этот процесс, то есть предоставляют вам все сразу, собранное со всего мира со скоростью света, в полном беспорядке.

Какой бы жизнеспособной ни оказалась современная американская интеллектуальная культура, у нас вряд ли отыщется мыслитель масштаба Ральфа Уолдо Эмерсона. Для него просто нет места. В наши дни армии ученых мужей и грамотеи из многих стран воюют с горами моментально сменяющихся на экране данных. Эмерсон жил в скромном, едва затронутом индустриализацией обществе, где лишь часть населения была грамотной. Где не хватало еды и одежды. Где мудрец мог выступить в зале, забитом выпускниками колледжей, и одной единственной речью изменить направление интеллектуальной жизни страны.

Однако можно, набравшись храбрости, подняться до высот пьедестала Эмерсона и навести порядок в нашей сложной жизни и бесконечной рутине. Можно дальновидно предположить, что, существуй подобный пророк-янки, он был бы загадочным, самоуверенным и до глупости оптимистичным. Как и Эмерсон, он жил бы во время коммерческого бума, где на сцену прорываются новые производительные силы.

Возможно, он был бы похож на Кевина Келли. Автор пророческих книг «Новые правила новой экономики» и «Без контроля: Начало необиологической цивилизации», Кевин Келли живет с женой и детьми у Калифорнийского национального парка в жилище пасторального типа, где обменивается сообщениями по электронной почте, пишет, размышляет, обдумывает глубокие мысли и разводит пчел. Это известная фигура среди «виртуальных интеллектуалов», так называемых «культурати», которые «переехали» в информационные сети, чтобы делать там основную часть своей работы. Даже в компании таких ловкачей он стоит особняком, потому что примечателен, как и Ральф Уолдо Эмерсон. Он одержим одной-единственной здравой идеей по поводу развития культуры.

Идея Келли состоит в том, что цифровые сети – это машины, порождающие возможности и инновации, которые распространятся по всему миру, и создают постоянную нестабильность, которую лучше всего будет понимать как органическое поведение внутри технологической матрицы.

Важное заявление. Когда дремлющий интеллект XXI века глянет своими железными глазницами, он признает эту теорию своей собственной. Если понадобится ментальный сейф, куда бы можно было засунуть представление о сущности XXI века, этот подойдет больше всего.

Давайте же попытаемся осторожно развернуть это заявление, слой за слоем. «Цифровые сети». У нас множество сетей: от железнодорожных до газовых, канализационных и электрических, но все они станут цифровыми, то есть подвергнутся компьютеризации, потому что так их дешевле всего содержать.

«Порождение возможностей» – цифровые сети вмешиваются практически в любую область, открывая новые возможности анализа и новые способы систематизации, которые наслаиваются друг на друга и хранятся в неограниченном количестве. «Порождение инноваций» – новости моментально распространяются в сетях, смешиваясь между собой, стирая прежние категории и создавая мутантов и гибридов. «Распространяются по всему миру» – компьютеризация проникает повсюду, даже в привычные области, которые, казалось бы, воспринимаются как раз и навсегда данные, например водопровод и электричество. «Постоянная нестабильность» говорит о том, что процесс развивается далеко не идеально. Никогда не настанет «золотого века», когда мы сможем вздохнуть с облегчением и объявить о том, что «мир полностью компьютеризован» или «генетика изменила мир». Процесс техносоциальных изменений продолжится, усложняя сам себя. Он никогда не станет «законченным» или «завершенным». У него нет ни конечной цели, ни условий победы.

Так что будущее обещает нам «органическое поведение внутри технологической матрицы» – не организованный в единый механизм мир, где каждый элемент будет выполнять свою функцию и все будет иметь смысл, а мир, где форма не сможет даже определить свою функцию, не говоря уж о том, чтобы ее выполнять. Это цифровые джунгли – мир, полный ярких цветов и жучков, штормов и вирусных эпидемий, мир, которому присущи и необыкновенное плодородие, и внезапная смерть, и моментальное разложение. Это мир с неразвитой культурой, традициями и преемственностью, но с богатым воображением, мир изобретающий, где трудно определить, что подлинно, а что нет.

Теория Келли такая же бесшабашная и всеохватывающая, как и теория Эмерсона. От нее за версту разит трансцендентализмом. Она может – и должна – оказаться ошибочной во многих важных отношениях, но такова и доктрина Ральфа Уолдо Эмерсона. Однако это лучшее из сформулированных печатными буквами резюме того, что случится с нами в XXI веке. Если не наступит конец света, именно так мы будем видеть и воспринимать будущее. Именно так оно стремится выглядеть и восприниматься. Таково логическое продолжение развития присущих XXI веку производительных сил.

Информационные сети с миллиардами пользователей и миллионами центров связи не похожи на железнодорожные. Они проникают туда, куда железнодорожные сети не проникнут, – в интимные аспекты культуры: в литературу, живопись и музыку. Блуждание в поисках информации. Религиозные проповеди. Поиски работы. Заключение сделок. Блошиные рынки. Бытовые сплетни. Их «необиологическое» поведение похоже на поведение червей, вирусов, ползучих сорняков, паническое бегство стада буйволов. Если бы современных детей учили, как жить в будущем, их бы стоило учить, как жить с этим.

Никто не собирается преподавать произведения Кевина Келли в современной средней школе. Но однажды моя дочь достигнет среднего возраста, как и я сейчас. Если она счастливо избежит последствий экологической катастрофы и/или оружия массового поражения, будни ее жизни в 2030-х годах будут больше напоминать легкомысленное пророчество Келли, удачно названное «Без контроля», чем любой из школьных учебников, предназначенных для нее сегодня.

Снисходительное отношение к Келли очень странно, но уж таковы американцы. Большинство из них, будучи американцами, даже не узнают, что Кевин Келли прав, даже если мы будем действительно жить по Кевину Келли, ежедневно выпивая свой молочный коктейль с гормонами и рассовывая компьютерные чипы по туфлям и дверным ручкам. Представить, что нас захватит эта грандиозная философская панорама, то же самое, что вообразить людей эпохи Эмерсона, посвящающих все свое время воплощению в жизнь его манифеста.

Тем не менее «необиологическая цивилизация» – очевидная тенденция. Если не произойдет катастрофы – а вероятнее всего, и после катастрофы, – именно она и появится в будущем. Она будет развиваться день за днем, маринуя нас в кипятке поднимающейся волны из миллиардов компьютерных чипов.

В подобной ситуации нет ничего минималистского, индустриального, эффективного и понятного. Все запутано, малопонятно и беспорядочно. Это мир, где машины умирают гораздо быстрее нас, где перерабатывающая их фабрика будет больше, чем дамба Гувера. По большей части его нельзя охватить мыслью. Он склеен из отдельных кусков. Это не величественный, четко организованный мир. Он скорее коряв и беспорядочен. Это скорее то, за что мы готовы платить, а не то, что, по нашему мнению, было бы для нас лучше всего.

А еще он будет не слишком интеллектуальным. Компьютеры становятся все более сложными и все больше вмешиваются в нашу повседневную жизнь, но они не становятся «умнее». Ведь не их учат по-новому, а нас.

В XX веке было распространено заблуждение, что машины станут умнее нас. Однако проект «искусственного интеллекта» потерпел неудачу. В окружении машин, оперирующих данными, мы, люди, вынуждены стать вечными студентами, но машины ничему нельзя научить. Они могут стать более сложными, но никогда не смогут учиться. Они не станут умнее потому, что у них нет биологического, управляемого нейронами процесса познания ребенком самого себя и окружающего мира.

Если у вас нет человеческого тела, вы не сможете стать умнее. Управление телом и чувственное восприятие – «сенсомоторная деятельность» – основная функция головного мозга. Остальные умственные способности человека вырастают из этого богатого субстрата. У машин подобные способности отсутствуют, без них их «интеллект» гораздо беднее.

Но все же есть твердолобые философы и упертые сторонники искусственного интеллекта, отрицающие то, что сознание может существовать только в теле. Они считают, что интеллект базируется на законах логики. Таким образом, машины можно сделать «разумными», напичкав сперва их теорией, а затем передав им часть мирового опыта. Подобный подход полностью противоречит здравому смыслу – разум развивается по другим законам. Защитники этого метода добились незначительных успехов, и не они определяют повестку завтрашнего дня.

Нейрология и когнитивная наука работают с головным мозгом по-своему. Постоянно расширяя границы своей деятельности, специалисты в этой сфере проливают свет на особенности нервной активности человека и животных с помощью типографии и радиоактивного сахара. Реальный прогресс достигнут в таких областях, как нейропластичность, исследование возможностей продуктивности головного мозга и их усиления, передача возбуждения по синапсам. Головной мозг работает именно по этим законам, а вовсе не как программное обеспечение на операциях цикла, как было принято считать в 1960-х годах. После целого столетия, когда балом правили сторонники абстрактного математического анализа, силу стали набирать состоящие из органических веществ люди. Именно они делают невидимое видимым.

Если вы с вниманием и без предубеждения понаблюдаете за детьми, гражданами будущего, вы увидите, что они знакомятся с физической реальностью задолго до того, как мы, взрослые, начинаем приобщать их к достижениям цивилизации. Младенец необыкновенно наивен, но отнюдь не лишен мозгов. Если бы у взрослых были мозги, как у младенцев, их головы были бы размером с корзину для фруктов. У младенцев очень мозговитые головы, такие тяжелые, что они не могут их держать.

Ребенок изучает тело – оно находится за пределами мозга. Первым делом надо научиться сосать, затем строить рожицы – и все это под бдительным контролем мозга. Практически все чувства и состояния души взрослого человека отражаются на лице новорожденного: насмешка, отвращение, обаятельная улыбка, обида от неудачи и глубочайшая Weltschmerz [14]. Задолго до того, как ребенок овладевает возможностями речевого аппарата и начинает баловаться со звуками, он балуется со своим лицом. Младенцы – очень энергичные и прилежные ученики. Они упорно работают.

Погоня за искусственным интеллектом зашла в тупик, как погоня за миражом, но привела к нескольким важным открытиям. Мнимые вершины человеческой мысли – игра в шахматы и доказательство математических теорем – оказались для машин сравнительно легкими. А задачи, с которыми справляются младенцы, – умение видеть и умение ходить – невероятно трудными.

Мы не задумываемся, когда смотрим или ходим. Пока мы не попытались обучить этому машины, мы не считали это значительным достижением, так как нам не приходится сознательно сосредоточиваться на этом. Но сознательное мышление – не основная сфера деятельности мозга. Человек никогда не был просто абстрактным логическим разумом, заключенным в грубую телесную оболочку. Люди – это крупные животные с развитыми, загруженными чем-то мозгами, иногда совершающие логичные поступки.

Вооружившись этим знанием, мы изменим отношение к парадигме образования. Наблюдая за ребенком, который учится ходить, мы становимся свидетелями того, как нервная система начинает управлять человеческим телом благодаря методически повторяющимся колоссальным достижениям. Все начинается с переворачиваний то на спину, то на живот вдоль основной оси человеческого тела. Эти кропотливые и старательные усилия сменяются так называемым процессом «возведения опор», когда младенец подтягивает под туловище руки и ноги, перенося на них свой вес. Затем новое достижение – «раскачивание на месте». Младенец приподнимается то на руках, то на коленях, а иногда на носу, пальцах ног или локтях. Довольно просто пропустить этот жизненно важный период: он не такой зрелищный – движения младенцев не слишком заметны. Однако таким образом маленькие ученики знакомятся с равновесием, инерцией, силой трения и вращающим моментом.

Очередное свершение – умение ползать. Младенцы демонстрируют потрясающее разнообразие скоростей, аллюров и техник. Далее – умение стоять. За ним наступает затяжной период «наводки мостов», когда «ребенок прямостоящий» хватается за края стульев, диванов, ножки стола и домашнего пса – что попадется под руку. Он не только учится прямохождению, но и овладевает непростым искусством ориентироваться в сложном мире, сурово наказывающем его силой тяжести. И вот тогда наконец ребенок действительно идет.

Способность ходить и видеть (движение и восприятие) действительно классная штука. Эту способность мы в определенной степени делим с некоторыми животными, но машины не обладают ею. Если машины когда-нибудь станут «учиться» ходить, они наверняка не ограничат этот процесс логическим или рациональным анализом. Скорее они будут копировать простейшие формы движения у простейших существ, например насекомых.

Это важнейшее знание о самих себе позволит нам избавиться от устаревших представлений о будущем как о чем-то хромированном, гладком, безупречном, роботоподобном и стерильном. Это вовсе не приметы развитых технологий, а особенности дизайна модернистских машин 1930-х годов. Люди вообще-то покрыты кожей, не имеют идеально ровных линий, часто руководствуются интуицией и совсем не стерильны. Уж с нашими биологическими особенностями ничего не поделаешь. Мы, люди, не становимся машиноподобными, напротив, качества, отличающие нас от машин, кажутся наиболее многообещающими сточки зрения развития технологий.

Технология не заключается в успешной замене человеческой мысли разумом машин. Среди нас не разгуливают ни роботы, ни андроиды, пытающиеся сойти за людей. Машинам нечему нас учить. Компьютеры не маршируют по пути эволюции за главным призом – человеческим сознанием. Если нам понадобится метафора для характеристики технологического прогресса, эта никак не подойдет. Напротив, информационные сети похожи на необиологические джунгли с крошечными бессловесными тварями, проникающими в каждую нишу. Необиологическая технология подражает жизни. Большинство живых существ – это бактерии, значит, большая часть животных на Земле примитивна. Силиконовые чипы в большинстве своем действительно очень малы, тоже бессловесны, и немногое из того, что они делают, можно заметить. Технология становится меньше, незаметнее, делаясь более скрытной и более всепроникающей.

Это очень важное достижение, но его трудно охарактеризовать как «прогресс». Вряд ли можно одобрять многие его аспекты. Но большинство американцев не удосужится забивать себе мозги теорией Кевина Келли, дабы попытаться ее опровергнуть. И они сожалеют об этом ничуть не больше, чем моя дочь сожалеет о времени, которое она провела за компьютером, погружаясь в технонаркотический транс, называемый в их среде «вебсерфингом».

Американцы даже не удосуживаются сбавить темп, чтобы заметить, что происходит. Им проще, когда ситуация не поддается контролю, она им даже нравится, и они с удовольствием экспортируют ее. Пока Кевин Келли издавал журнал Wired, – а этим он занимался целых семь лет, – эмерсоновская «страна акционеров» [15] изо всех сил неслась к своему будущему, обгоняя даже его перо. Ее граждане, возможно, так никогда и не прочитают Кевина Келли, но инстинктивно поверят в его теорию значительно больше, чем в любую устаревшую в XXI веке формулу здравого смысла. Финансовая аристократия Уоллстрит была страшно шокирована соотношением цен и прибылей, не имевших ничего общего с финансовой реальностью. Она пыталась отстоять собственное понимание здравого смысла даже не семь, а семнадцать лет. Но так как финансовая реальность фактически является не реальностью, а результатом общественного договора, то и биржевой «мыльный пузырь», существовавший семнадцать лет, фактически не является «мыльным пузырем».

В сетевом мире необиологической цивилизации все рынки – «мыльные пузыри», это стакан газировки, постоянно полный пузырей. «Новая экономика» в духе Кевина Келли не обещает постоянно высоких котировок. Единственное, что в ней постоянно, – это «постоянная нестабильность». В угнетенном, обрушившемся рынке не больше здравого смысла, чем в маниакально раздутом.

Когда такой пузырь надут – все безудержно веселятся, когда же пузырь лопается – все начинают горько сожалеть о собственном энтузиазме. В действительности же ничего не остается. «Гарантии качества»? «Надежность вкладов»? Какие гарантии, какая надежность? Нестабильность Сети проникла во все ниши.

Доткомы могут скончаться в муках, но таковы и все остальные компании, компании всех сортов и разновидностей. Крупнейшие нефтяные компании, гигантские автомобилестроительные предприятия, надежнейшие горнодобывающие концерны – не важно, насколько они «аналоговые», насколько незыблемы, насколько удалены от мира цифровых данных, – все уязвимы. Их структура, их способность контролировать обстоятельства – предмет для школы XXI века, пронизанной сетями. Сети настолько же постоянны, как и железные дороги в эпоху Эмерсона. Невозможно ничего выиграть, отвергая или не признавая их. Победу в Гражданской войне в Соединенных Штатах одержала та сторона, у которой было больше железных дорог.

Новая экономика, которую Кевин Келли описывает в своей книге «Новые правила для новой экономики», ничуть не привлекательнее и не разумнее старой. Она, без сомнения, и не более «демократична», так как, хотя теперь больше людей торгуют акциями, традиционное собрание держателей акций имеет все меньше и меньше общего с происходящим в Америке. Необиологическую новую экономику, пожалуй, лучше всего понять, представив, что акул и китов с Уолл-стрит сменили вездесущие муравьи и тараканы. Это очень ново и страшно неприятно. Но очень по-американски. Можно было бы охарактеризовать это с помощью какого-нибудь технологического жаргона, но уж больно сильны здесь элементы культурной преемственности. Это во многих отношениях апофеоз Эмерсона.

Ну и хватит о месте, где наши дети могут добиться процветания. Как насчет наших культурных ценностей? Здесь вновь мы учимся у Эмерсона, провозгласившего два основных достоинства образованного человека. А именно бесстрашную приверженность божественной истине и здоровое демократическое презрение наскучившим банальностям разлагающейся аристократии.

Для моей дочери обе эти формулировки совершенно лишены смысла. Ей пришлось бы долго и упорно разъяснять их в деталях хотя бы для того, чтобы она смогла опровергнуть их.

Как и все родители, я надеюсь, что она преуспеет в будущем. Так что я бы порекомендовал ученику XXI века два новых качества: гибкость и терпимость.

Гибкость – потому что трюизмы XX века прекращают или уже прекратили свое существование. Гибкость еще и потому, что «затяжная» нестабильность будет в действительности постоянной. Постоянная нестабильность не означает немыслимый террор, страх или опасность. Ходьба тоже связана с постоянной нестабильностью, постоянным перемещением центра тяжести. Моей дочери потребовалось много времени, чтобы научиться ходить, но в этом нет ничего сверхъестественного. Теперь она настоящий эксперт.

Терпимость – потому что она может пережить все это. Тела наших детей, их первые настоящие школы и истинные источники величайшей радости познания, могут в буквальном смысле физически пережить любые культурные, коммерческие и политические перемены, которым они, скорее всего, станут свидетелями. Если «необиологические» машины «захотят» вести себя, как муравьи или мыши, это означает, что они будут и умирать, как муравьи и мыши, быстро и почти незаметно, под корой и в гуще травы. Но сильные, выносливые тела современных детей просуществуют еще довольно долгое время, даже если их навыки и взгляды на жизнь быстро устареют. Современные дети физически переживут любую моду на любую «новую» экономику, если, конечно, их не убьют.

Таким образом, проявляйте терпимость, когда правительства, институты, корпорации и целые отрасли отомрут прямо за вашей палаткой. Не стоит в ужасе восклицать, что в результате технических перемен рушится фундамент общества. Потому что такого фундамента нет. Вам он не нужен. Если вы выпрыгиваете в окно из охваченного пламенем здания благополучия собственных родителей, возможность выбора в данных обстоятельствах не слишком велика.

У цивилизации нет «золотого стандарта». А у вас нет корней – вы висите в воздухе. И жить вам предстоит, дети, в мире, склеенном воедино сетями. Любая сеть состоит из узлов и соединений. Соединения гибки и временны, в то время как узлы прочны и постоянны. Вы – это узлы, а сеть – все то, что вас окружает. Обращаться с соединениями следует чрезвычайно гибко, а с узлами – аккуратно и уважительно. Гибкость и терпение – два этих качества уместнее всего в подобных обстоятельствах. Если с вами будут обращаться аккуратно, вы переживете все, что способны понять. Ваши собственные дети могут не понять ваших ностальгических воспоминаний – отнеситесь к этому философски: вы получите ровно столько, сколько сами отдали.

Позвольте мне закончить эту главу, школьную главу, как учитель заканчивает учебный год, – возвышенной проповедью. О, дети, школа скучна – я это знаю. Но не стоит путать отупляющую рутину школьных дисциплин с процессом познания. Если вам удастся, в меру пошумев, все же окончить школу и не угодить в тюрьму, вам придется много учиться и за ее стенами. Вы, скорее всего, преуспеете, узнав много нового о том, о чем пока не пишут контрольных и не защищают дипломных работ. И если вы обнаружите, что учитесь чему-то необычному и вас это не тяготит, напротив, вы с удовольствием, час за часом, безболезненно впитываете в себя это, – мой вам совет – поищите себе там работу. Если рабочих мест там пока нет, попробуйте попросту их создать. Множество ваших современников именно так и поступит. Обязательно найдите время поучиться у них, так же как и у самых обычных старикашек.

Люди XXI века будут учиться всю жизнь – это и проклятие, и благословение. Можно небезосновательно заявить, что есть что-то недостойное и унизительное, когда взрослые люди вынуждены постоянно учиться. Вот вы и оказались в собственном будущем, сгорбившись над клавиатурой, в мире часто охватываемых паникой, обладающих массой причуд и не поддающихся контролю сетей. Постоянная учеба – своего рода наркотик. Все довольно смиренно, тихо и скромно. Вы не станете гомеровским героем, мусульманским святым или сверхчеловеком Ницше. Гибкость и терпение – не присущие героям качества. Скорее они подойдут мышам в валежнике, крошечным млекопитающим, ползающим в джунглях гигантских машин.

Но машины в вашем будущем не станут титанами. Машины – муравьи. Машины гораздо недолговечнее вас. Они не становятся больше, они становятся все более похожими на микробов. Если вы хотите стать титаном, все в ваших руках.