Глава 6 Трусы и крест

Глава 6

Трусы и крест

Летом 1921-го, на пятом году революции, подорванное классовыми боями здоровье Ленина окончательно пошатнулось. Его постоянно мучили головные боли, бессонница, головокружения. Диагноз врачей был неутешителен: расширение сердца (кардиомиопатия).

В таком состоянии было уже не до управления страной; заботливые соратники отправили вождя лечиться в подмосковные Горки, но вскоре выяснилось, что болезнь зашла слишком далеко.

«Пациент совершенно не отдает себе отчета, что Гражданская война окончилась, что наступила мирная созидательная жизнь, – доносил Сталину лечащий врач Ильича. – Часами плачет, с каждым днем срывы учащаются. Если раньше, примерно полгода назад, он плакал 1–2 раза в неделю, то в настоящее время он стал плакать по 1–2 раза в день… Фактически не расстается с кошкой. Кладет ее в постель, постоянно носит на руках… Пациент на протяжении нескольких суток отказывается чистить зубы. Он считает, что в зубном порошке яд, который проявится после выпитого чая или кофе… Убивает время в постоянной писанине, которую затем распихивает по тайникам. Его письма сотрудники и медперсонал находят в самых неприличных местах».

В ночь на 23 декабря 1922 года Ленина разбивает паралич правой части тела. На спешно собранном врачебном консилиуме в присутствии Сталина, Бухарина и Каменева принимается волевое решение – окончательно изолировать председателя Совнаркома от внешнего мира: «Свидания запрещаются. Ни друзья, ни домашние не должны сообщать Владимиру Ильичу ничего из политической жизни, чтобы этим не давать материала для размышлений и волнений».

Но ничто уже не в силах помочь вождю мирового пролетариата.

10 марта его разбивает новый удар, после которого превратился он в настоящего инвалида. Ленин не мог больше читать и писать, почти перестал разговаривать – весь его лексикон ограничивался теперь десятью словами, вроде «аля-ля», «вот-вот» и почему-то «гут морген»; передвигался он исключительно на коляске. Стране об этом, знамо дело, не сообщалось; Политбюро не желало травмировать своих подданных. И пока узник Горок лихо крутил колесами инвалидной коляски, приговаривая «аля-ля» и «вот-вот», в Кремле вовсю делили уже оставшуюся без присмотра власть…

…Прошло ровно три четверти века, и история вновь сделала круг, возвратившись назад бумерангом. Только теперь явившись уже в виде фарса.

Накануне решающего, второго тура президентской гонки Ельцина настигло два инфаркта подряд. Он почти не мог вставать с постели, говорил еле-еле, чуть дыша.

Показываться в таком виде электорату было просто верхом безумия; о победе на выборах следовало бы забыть тогда навсегда.

В очередной раз перед страной разыграли пошлый, дурной спектакль, – за день до голосования, дабы дезавуировать разошедшиеся уже пересуды и сплетни, Ельцина предъявили народу.

Его спальня в Барвихе была спешно задекорирована под кремлев– ский кабинет. Еле живого президента подняли с постели, с горем пополам мумифицировали, натянули белую рубашку с галстуком и пиджак, брюк надевать не стали – все равно в кадре не видно. Так, без порток, гарант конституции и обратился с посланием к дорогим россиянам. Он, правда, сумел произнести лишь всего несколько фраз по телесуфлеру, но и это было уже сродни подвигу…

Когда 3 июля люди шли голосовать за Ельцина, они и представить себе не могли, что выбирают на царство человека, не способного даже самостоятельно спуститься с кровати.

Он и на собственную инаугурацию приплелся на последнем издыхании. Сценарий торжества пришлось сократить до минимума, даже исключив из него президентскую клятву. Ельцина хватило только на то, чтобы прочитать пару предложений с монитора. Больше всего врачи и соратники боялись, что всенародно избранный грохнется на глазах у миллионов телезрителей, прямо посреди сцены, но, по счастью, обошлось.

Именно такой Ельцин – слабый, больной, не понимающий, на каком свете находится – нравился олигархам больше всего. Чем меньше времени проводил он в Кремле, тем шире простор для деятельности открывался перед новоявленной семибоярщиной. («Я и еще шестеро россиян, мы контролируем половину всей российской экономики», – хвастал перед журналистами Березовский.)

«Весь второй срок Ельцина – это непрерывная болезнь, – без обиняков признавался потом Евгений Савостьянов, отвечавший за кадровую политику Кремля в конце 1990-х. – Он отсутствовал на рабочем месте и практически не работал. Начиная с 1996-го задачей администрации в значительной степени было создать образ работающего президента.

И там, где это возможно, заменитьего».

Я специально выделил последние слова савостьяновских откровений, ибо они дают отменный ключ к пониманию того, что творилось в стране после 1996 года.

Де-юре – у России был законно избранный президент, де-факто – его заменила собой узкая группка лиц, ведомая младшей ельцинской дочкой и персональным его «летописцем». Ельцин порой и не знал даже, какие указы и распоряжения издаются от его имени, – под большинством кремлевских документов вместо подписи преспокойно ставилось резиновое клише.

Если Ленин был отстранен от власти людьми хоть и близкими ему по духу, но, в сущности, совершенно посторонними, то Ельцина изолировали его же собственные, дражайшие родственники.

«Он (Ельцин. – Авт.) окончательно стал другим, – описывает этот период в мемуарах Евгений Примаков. – Будучи зависимым от медикаментов и работая считанные часы, да и то не каждый день, он физически не мог сопротивляться давлению со стороны нового окружения. Семья этим широко пользовалась».

Больше всего Татьяна Дьяченко мечтала разбогатеть; как страшный сон вспоминала она теперь мужний ларек по продаже трусов и колготок. Но пока Ельцин находился в силе, об этом можно было и не мечтать, – властолюбие заменяло у него все остальные пороки. С болезнью президента влияние и возможности царевны резко возросли; едва только Ельцин отходил от дел, Татьяна Борисовна по праву крови мгновенно хватала в руки оставшиеся без присмотра скипетр и державу.

(Еще одна красноречивая цитата из Примакова: «…заканчивался этап активный, и начиналось время царствования Семьи».)

Дьяченко и ее новые друзья – Юмашев, Гусинский, Чубайс, Березовский, Абрамович – вершили отныне судьбы страны – расставляли кадры, определяли стратегию, выдумывали законы.

Практически вся старая ельцинская команда была вытравлена теперь из Кремля дустом; даже те немногие ветераны, что сумели как-то еще удержаться, мгновенно ощутили себя в полнейшем вакууме: их перестали звать на совещания, расписывать документы.

«После 1996 года изменилась структура новых кадров бюрократии, – констатируют девять бывших помощников и спичрайтеров президента в своем коллективном труде „Эпоха Ельцина“. – Если раньше про того или иного высшего чиновника гадали, какой он политической ориентации, то теперь вопрос задавался иначе: кто его „прикармливает“, к какой олигархической группировке принадлежит?»

О том, как эта кувырк-коллегия во главе с Дьяченко расставляла людей на ключевые посты, мы поговорим еще отдельно. Пока же остановимся лишь на одном таком назначении, без сомнения самом скандальном и громком.

17 октября 1996 года избавитель России от нового ГКЧП генерал Лебедь был смещен с поста секретаря Совета безопасности. Он оказался чересчур самостоятельным и непокорным. (В Кремле всерьез даже разрабатывали план по его аресту – боялись, что в отместку Лебедь поднимет верные себе войсковые части.)

В тот же день вакантное место занял спикер первой Государственной думы, тишайший Иван Петрович Рыбкин. Его заместителем мгновенно стал Березовский.

Трудно сказать, знал ли об этом назначении сам Ельцин; в то время его состояние было особенно тяжелым; многие искренне считали, что вот-вот испустит он дух.

Ельцин не выходил на работу с июня, со времен двух последних своих инфарктов. Ситуацию осложнила перенесенная в августе анемия (проще говоря – приступ малокровия). Как раз в те дни, когда из канцелярии вышел указ о назначении Березовского, Ельцин готовился к сложнейшей кардиохирургической операции. Тут уж явно не до штатного расписания Совбеза.

Вот и все, что случилось затем, прошло мимо ушей президента. Ведь пока приходил он в себя после операции, в России полыхнул очередной громкий скандал.

Буквально через несколько дней после вознесения Березовского журналисты «Известий» раскопали один малоприятный факт из его недавнего прошлого. Оказалось, что новоявленный зам. секретаря Совбеза ко всем прочим своим достоинствам имеет еще и израильское гражданство.

Как ни странно, сам виновник скандала всей трагичности момента поначалу не осознал. Прочитав газетную заметку, он привычно отмахнулся, сказав, что все это фигня и чепуха на постном масле, но примчавшийся в дом приемов всклокоченный Юмашев популярно объяснил новоиспеченному чиновнику, чем чреват подобный конфуз: по россий– ским законам лица с двойным гражданством не вправе занимать высшие государственные должности.

Тут уж Борис Абрамович всполошился не на шутку. Он рвал и метал, грозил подать на журналистов в суд, кричал, что пал жертвой интриг и козней антисемитов из спецслужб. Совсем не о том мечтал он столько лет; переход из околополитической тени под софиты легальной власти виделся ему совсем в иных, прянично-розовых тонах. Березовский ждал этого счастливого, вожделенного момента с нетерпением сгорающего от сексуального бремени старшеклассника, но буквально за один день весь праздник оказался полностью – от начала и до конца – испорчен.

Очень занятно – проанализировать тактику той линии защиты, которую принялся он выстраивать, для понимания сущности Березовского – это чрезвычайно важно.

По первости позиция, занятая им, разнообразием не отличалась. Борис Абрамович попросту отрицал все и вся: я не я и лошадь не моя.

Вновь – обратимся к базе «Атолла».

Борис Березовский – Валентин Юмашев

Березовский: Ну, вообще, у меня дурное настроение. Зае. ли меня все этими делами, пресса зае. ла. «Комсомолка» там, все. Все агентства разрывают, просто все: «Нью-Йорк Таймс», «Рэйтер», «Файнэшл таймс». Просто пи. ец. Я не знаю, чего делать.

Юмашев: Не давать интервью.

Березовский: Я сказал уже, что пошли все на х… Х. его знает, вообще, не буду отвечать ни на какие вопросы…

Борис Березовский – банкир Александр Смоленский

Смоленский: Абрамыч, привет, дорогой. Слушай, прилетел на родину глубокой ночью и узнаю, что бьют наших. Двойными гражданствами, тройными!

Березовский: Послушай, ну они законченные пидорасы все-таки.

Смоленский: Ну а ты хотел?

Березовский: Я как раз радуюсь чрезвычайно. Никто в это не поверит.

Однако уже очень скоро линию эту пришлось менять, – власти Израиля публично подтвердили факт наличия у зам. секретаря Совбеза паспорта с голубой шестиконечной звездой и даже предоставили копии всех документов.

(Между прочим, об израильском гражданстве впервые задумался он еще в советское время и даже советовался однажды со своим куратором из КГБ, соглашаться ли ему получать вызов, или погодить…)

Из сообщений израильской прессы, мгновенно перепечатанных в России, выяснилось, что гражданство было предоставлено Березовскому и членам его семьи (жене Галине, сыну Артему и дочке Насте) еще 29 ноября 1993 года, на основании заявки, собственноручно поданной им в тель-авивское отделение Министерства абсорбции. К моменту назначения его в Совбез он официально продолжал числиться гражданином Израиля. Ему даже что-то там полагалось, как репатрианту, хотя, как писали ближневосточные газеты, «Березовский сам мог бы выдать „корзину абсорбции“ всем русским иммигрантам».

На сей раз Борис Абрамович не нашел ничего умнее, чем объяснить случившийся казус… несовершенством израильского законодательства. Якобы, по тамошним правилам, «любой еврей по рождению… является гражданином Израиля; любой еврей в России имеет двойное гражданство».

Тут уж пришло время возмутиться братьям Бориса Абрамовича по крови, – даже в разгар приснопамятного дела врачей никому не приходило в голову скопом обвинить все российское еврейство в измене родине…

Тогда Березовский выдает на гора третью, окончательную трактовку. Он как бы признает, что получил когда-то израильское гражданство, но перед назначением предусмотрительно успел от него отказаться; а если какие-то клерки и развели бюрократию, не оформив бумаги в срок, так это уже вопрос не по адресу.

Теперь Борис Абрамович не только не посылает журналистов на…, а, напротив, бегает за ними, упрашивая озвучить новую свою версию. Это нужно сделать еще и потому, что его кремлевские друзья – Дьяченко, Юмашев, Чубайс – крайне обеспокоены таким развитием ситуации. Не для того двигали они Березовского во власть, чтобы получить на свою голову беспрецедентный, даром никому не нужный скандал.

Ни в одной стране мира иностранный гражданин не может занимать ключевого поста, а уж тем более в сфере национальной безопасности; любая трезвомыслящая власть строжайшим образом предохраняется от проникновения людей случайных и подозрительных. Если у человека два паспорта, значит, и родины у него тоже – две, и какой из них он будет служить искренне – одному только богу известно.

Сразу после назначения газета «Коммерсантъ», которую в антипатии к Березовскому уж никак не заподозришь, опубликовала исчерпывающий перечень полномочий Бориса Абрамовича в новом качестве.

«Допуск к документам, естественно, любым. К услугам СБ – все спецслужбы страны, у которых можно запросить любую информацию… Полномочия СБ довольно широки. Согласно „Положению о Совете безопасности“, этот орган „осуществляет подготовку решений президента по вопросам обеспечения защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз, проведения единой государственной политики в области обеспечения безопасности РФ“».

Да за доступ к таким возможностям и секретам любой сотрудник «Моссада» отдаст полжизни; об агенте подобного уровня можно только мечтать.

Впрочем, это-то как раз тревожило президентское окружение меньше всего. В конце концов, двойным гражданством в то время мог похвастаться не один только Березовский. (По уверениям руководства СБП, вице-премьер правительства и одновременно министр госимущества Максим Бойко имел, например, «Грин-кард» – вид на жительство в США – а его американский папаша и вовсе преподавал в разведшколе ЦРУ.) Во всей этой истории Дьяченко с Юмашевым волновала не столько суть, сколько форма; не сам вскрывшийся факт иностранного подданства их назначенца, а исключительно возникший вокруг него скандал.

В страшном сне не приснится, – дочь президента страны дает советы заместителю секретаря Совета безопасности, попавшемуся со вторым паспортом в кармане, как лучше ему выйти сухим из воды.

Татьяна Дьяченко – Борис Березовский

Дьяченко: Но с этими средствами массовой информации надо что-то делать, Борис Абрамович… Вы с Валей, конечно, посоветуйтесь еще, потому что это тоже такая тема. Я с Малашенко разговаривала. Тоже, говорит, общее беспокойство какое-то. Надо как-то выступать, что-то сказать про гражданство.

Березовский: Нет, Тань. Это просто я с Валей как раз обсуждаю. Потому что я имею документ по этому поводу, который говорит, что этого нет. Официальная бумага.

Дьяченко: Может, интервью «Известиям» там, что-то еще…

Березовский: Мы с Валей как раз обсуждаем. И он говорит тоже про «Известия». Тань, в общем, решение мы найдем за завтрашний-послезавтрашний день. То есть за два дня мы этот вопрос снимем.

Дьяченко: Чтобы как-то так. Все это еще в вину ставится поче-му-то Чубайсу. Ну, ничего…

Березовский: Нет, это серьезный вопрос… Я сейчас думаю, может, в «Итогах» что-то сказать, в «Известиях». Это мы сейчас с Валей обсуждаем.

Дьяченко: Чтобы, может быть, чтобы не так много было. Тем более ваше появление у людей вызывает, честно говоря, вот такое раздражение жуткое.

До какой же степени следовало разозлить президентское окружение, чтобы даже милейшая Татьяна Борисовна преисполнилась неприязнью к своему же крестнику: «Ваше появление у людей вызывает раздражение жуткое…» На самом деле и это последнее его объяснение: «Гражданство было, но я от него отказался» – тоже являлось очередной ложью.

Непосредственный участник тех событий, руководитель ЧОП «Атолл» Сергей Соколов откровенно рассказывает теперь, что решение аннулировать израильский паспорт Березовский принял уже в самый разгар скандала.

«С этой целью он послал Гусинского и Абрамовича в Израиль. Те пытались отговорить его, убеждая, что в результате скандал разгорится только сильнее, а он навсегда станет для Израиля и мирового еврейства персоной нон-грата, но Березовский был непреклонен. В итоге Гусинский и Абрамович договорились с израильскими властями и просто сфальсифицировали документы. Березовский был лишен гражданства в течение нескольких дней, но официально все оформили так, будто заявление он послал тремя месяцами раньше, еще до своего назначения, однако бумаги по вине чиновников где-то затерялись».

В поистине бесценном архиве «Атолла», этакой современной пещере Лихтвейса, сохранился ряд записей, которые красочно воспроизводят подноготную всей этой истории. (С учетом пояснений Соколова смысл диалогов понятен без перевода.)

Борис Березовский – Владимир Гусинский

Березовский: Володь, у меня есть к тебе вопрос. Личная просьба, большая просьба. Это нужно мне.

Гусинский: Борь, послушай. Если я понимаю правильно, что ты хочешь, этого сделать принципиально нельзя. Потому что любая газета местная…

Березовский: Нет-нет, я хочу только одно. Не надо мне задним. Вот сейчас.

Гусинский: А, сейчас. Это будет сделано, хотя я считаю, что это глубокая ошибка.

Березовский: Абсолютно нет. Это мне нужно делать немедленно, поверь.

Гусинский: Препятствий здесь никаких тебе не будет. Это не может не быть не сделано просто по формальному признаку.

Березовский: Именно по формальному признаку, потому что затри месяца до этого подано.

Гусинский: Значит, я тебе повторяю. Не сделано это быть не может. Это будет сделано, хотя я бы тебя просил… Я прилетаю в Москву 9-го вечером.

Березовский: Это исключено. Это даже исключено, если это не будет сделано сегодня. Вот в этом проблема. Ты мне поверь. Просто абсолютно необходимо. Ты должен проникнуться этим. Это единственный выход.

Гусинский: Борь, пойми, ты же подставляешь сейчас не только себя этими действиями.

Березовский: Можно я тебе скажу? Мы выбираем между плохим вариантом и очень плохим…

Гусинский: Ну, с моей точки зрения, тот вариант, который ты делаешь, очень плохой.

Березовский: Очень хороший, поверь мне. Пожалуйста, я тебя прошу.

Гусинский: Борь, чтоб ты понял. У тебя отрезаются все контакты, какие только могут быть. У тебя будет перекрыто практически все. Подумай на эту тему.

Березовский: Я думал на эту тему.

Гусинский: Фактически беспрецедентная ситуация. В той форме, как это решается, это беспрецедентная.

Березовский: Найди любую форму, но результат должен быть сегодня.

Гусинский: Хорошо, я тебя понял… Я приеду, я постараюсь остановить все накаты. У меня Зверев (вице-президент «Моста», будущий зам. главы президентской администрации. – Авт.) уже планирует все встречи. Я в понедельник встречаюсь с Голембиовским (главный редактор «Известий». – Авт.), со всей компанией.

Борис Березовский – Владимир Гусинский – Роман Абрамович

Гусинский: Мы еще раз сели, все проанализировали. Мне кажется, это кардинально неправильное решение.

Березовский: Я настолько точно знаю, что это абсолютно правильное решение.

Гусинский: Настолько же, насколько я сейчас уверен, что это абсолютно неправильно…

Березовский: Меня тем не менее интересует: если мы решили… Если я решу…

Гусинский: Значит, ты решишь – это твое право.

Березовский: Это будет сделано, я правильно понимаю?

Гусинский: Это будет сделано, Борь.

Березовский: Сегодня?

Гусинский: Давай так. Один день.

Березовский: То есть завтра, это будет сделано точно?

Гусинский: Да.

Березовский: Володь, я тебя прошу, это для меня настолько важно, потому что завтра меня уже в Москве не будет… Дай мне Ромочку еще.

(Трубку берет Абрамович.)

Березовский: Ром, я сейчас поговорил с Володей. Я хочу услышать аргументы, но у меня решение абсолютно бесповоротное.

Абрамович: Понятно.

Березовский: А ты считаешь, у меня есть аргументы?

Абрамович: Борь, это все зависит от того, насколько ты чувствуешь свою ситуацию.

Березовский: Я чувствую очень серьезно. Я ощущаю, что нужно сделать, чтобы обернуть в свою противоположность.

Абрамович: Просто они считают, что газеты раздавят в этом случае еще сильнее.

Березовский: Нет. Теперь меня интересует про Нетаньяху (премьер-министр Израиля. – Авт.). Что ты знаешь по этому поводу?

Абрамович: Что он был гражданином США, и министр обороны был гражданином США и к моменту избрания он отказался от гражданства.

Березовский: Публично отказался от гражданства.

Абрамович: Да.

Березовский: Все ясно. Рома, будь любезен, если можно, еще таких историй мне и точных по годам – тогда-то и тогда-то отказался. Сделай это, мне это очень нужно. Потому что я готовлюсь к серьезнейшей акции. Она будет прецедент в России. Договорились, да?

Наиболее занятно в этой истории, что об израильском паспорте Березовского российские спецслужбы – а именно они были мотором всего скандала – узнали не от кого-нибудь, а от самого же Гусинского. Еще в начале 1995 года, когда стараниями Бориса Абрамовича президент «Мост-банка» был вытурен из России, в отместку он рассказал вступившему с ним в контакт коржаковскому посланнику Валерию Стрелецкому о страшной тайне своего обидчика.

Самые злейшие враги – бывшие друзья, как, впрочем, и наоборот. Если когда-то и запалил Гусинский этот пожар, то сам же его в итоге и потушил. Не отправься он тогда в Израиль, трудно сказать, чем закончилось бы все дело; может, дошло и до позорной отставки.

О том, что помимо израильского у Березовского с незапамятных времен имеется еще и доминиканский паспорт, купленный по случаю за 15 тысяч долларов, так никто – в том числе лежащий на койке президент – и не узнал.

Боюсь, впрочем, что и об израильском паспорте Ельцин не узнал тоже; он вернется к жизни лишь многими месяцами позже.

…На всем протяжении этого скандала Борис Абрамович без устали не переставал напирать на его антисемитскую сущность; дескать, враги демократии специально пытаются дискредитировать его, ударяя по ахиллесову пятому пункту.

(Помню, в прессе даже развернулась тогда дискуссия: допустимо ли повсеместно называть Березовского по имени-отчеству; это, мол, сознательно разжигает в обществе низменные инстинкты.)

Вообще, еврейскую карту Борис Абрамович (простите уж, что вновь так его именую) неизменно вытаскивал из рукава, едва только ощущал новое приближение опасности. Стоило журналистам уличить его в очередном прегрешении, как моментально начинал он вопить о происках антисемитов и трясти… Черт его знает, кстати, чем Березовский мог трясти, ибо в 1994-м он благополучно покрестился, оживив, таким образом, один скабрезный анекдот про дилемму в мужской бане, где надо либо снимать крест, либо надевать трусы. (Еще в младенческом возрасте наш герой пережил обряд таинства, именуемый в иудаизме «брит мила».)

«У нерусского в России в политике или рядом с политикой остаются только две возможные функции: либо серый кардинал, либо кошелек, – плакался он, например, в ответ на обвинения в коррупционных связях с Семьей. – Значит, мне остается быть либо серым кардиналом, либо кошельком. На большее я по разумению патриотической общественности просто не имею права».

Во всем и всегда Борис Абрамович оставался верен себе: ради собственной выгоды он готов был декларировать любые убеждения, подлаживаясь и мимикрируя под веяния конъюнктуры; доведись – он и к сатанистам легко бы примкнул, не говоря уж о солнцепоклонниках.

Когда в ноябре 1993-го Березовский запросил израильское гражданство, ничего общего с его национальной самоидентификацией это не имело; в интервью журналистам он без тени смущения так прямо и объяснял потом.

«Я находился под очень сильным давлением людей, которые не хотели, чтобы я занимался бизнесом и продолжал здесь жить… Это, так скажем, и криминальные структуры, и политические силы… И тогда я реализовал право любого еврея формализовать свои отношения с Израилем».

Иными словами, земля обетованная была нужна ему исключительно в виде «крыши»; иностранный паспорт давал Березовскому определенную защиту, да и за рубеж выезжать с ним было намного проще; чужое гражданство играло для него столь же утилитарную роль, как и купленная за рубежом недвижимость: в Майнце, Лондоне, Тель-Авиве.

Но едва только надобность в этой «крыше» отпала, Борис Абрамович мгновенно от нее отказался и обратился в православную веру.

Впоследствии он будет утверждать, будто тяга к христианству жила в нем давно, чуть ли не с детства, но это – очередная красивая отговорка.

Когда ему было нужно, он становился русским – так писался и в паспорте, и во всех анкетах. Отсюда и посконно-домотканые имена послед-них его детей: Настя, Арина, Глеб. (После бегства за рубеж, пытаясь вступить в альянс с коммуно-патриотической оппозицией – в борьбе с ненавистным Кремлем Березовский готов был блокироваться с кем угодно, хоть с чертом лысым – в интервью маргинальной газете «Завтра» он даже не постеснялся покаяться «за ошибки предков, если их деяния, их прегрешения, вольные и невольные, приносили несчастья». В переводе на русский это звучит так: люди добрые, простите, что мы Христа распяли.)

Но стоило запахнуть в воздухе жареным, он тут же вспоминал о своем еврействе и принимался взывать к национальным чувствам других олигархов, преимущественно – его единоверцев.

Это шараханье объясняется на самом деле довольно просто. Подобно многим советских евреям, Березовский своего еврейства всегда стеснялся. (Когда в старые времена, на прямой вопрос о национальной принадлежности, человек начинал мяться, все сомнения в его происхождении отпадали разом. Это в те годы родился анекдот: на цирковую арену выходит шпрелхмейстер и зычным голосом объявляет: смертельный номер! человек-еврей!)

Он хотел ощущать себя самым русским, более русопятым, нежели природные русаки, неотъемлемой частью народа, плотью от плоти его. Ему катастрофически недоставало чисто мужской брутальности, физической силы, решимости, удали, бретерства. Когда его одноклассники отправлялись шататься по темным улицам, орать под гитару и задирать девчонок, Борис Абрамович послушно плелся домой к маме. То же самое – но, понятно, в других формах – происходило и в институте, и на работе. Пока другие могли погулять до упада, пропив все до последних штанов, Березовский экономил на пятаках и спекулировал запчастями.

Свои психологические проблемы Березовский пытался объяснить причинами чисто биологическими, хотя все злоключения его таились вовсе не в цвете волос и длине носа: так Майкл Джексон, став после пластических операций белее любого англо-саксона, не перестал от этого быть негром.

Даже превратившись во влиятельную персону, серого кардинала и олигарха, Борис Абрамович продолжал изнемогать под грузом прежних детско-юношеских комплексов. Очень часто излагал он теперь свою концепцию развития страны: Россия, говорил он, станет окончательно демократической, если на президентских выборах здесь сумеет победить еврей (имея в виду, разумеется, себя самого).

При этом ни тени хваленой еврейской взаимовыручки в нем не наблюдалось; он непрерывно воевал с собственными же соплеменниками – Гусинским, Немцовым, Чубайсом, Фридманом, Авеном. За всю свою жизнь Борис Абрамович не потратил ни копейки на синагоги и еврей-скую благотворительность; этим, кстати, отличалось большинство других иудеев-миллионщиков, за исключением разве что Абрамовича и Гусинского. (Невзлин, например, даром что был уже миллиардером, ежемесячно щедрой рукой отсылал в синагогу аж… по 500 долларов. Широта неслыханная!)

«Сам я себя идентифицирую скорее космополитично, – интересничал Березовский перед журналистами. – Мне не удалось выработать стойкого инстинкта национальной принадлежности». Из одного интервью в другое кочевало придуманное им самоопределение: «Я – русский еврей».

На самом деле Борис Абрамович не был и ни евреем, и ни русским. Он – типичный продукт советской системы, представитель общности, окрещенной в эпоху развитого социализма «советским народом».

«Кто ты на самом деле по генетике – это твой личный вопрос, – так излагал он свою концепцию национального самоопределения. – Я еврей, я считаю, что я еврей. Я считаю, что я татарин – я татарин. Я считаю, что я русский – я русский».

Возможно, Березовскому было и невдомек, что он почти дословно повторяет один популярный некогда детский стишок:

Попадая в любую среду, Березовский моментально пытался стать в ней своим, менял окраску, подобно хамелеону; умение разговаривать с людьми на понятном им языке отличало его еще с юности.

(Верхом его космополитской пластичности стало заявление, сделанное в разгар думских выборов 1999 года: баллотируясь в депутаты от Карачаево-Черкессии, Березовский во всеуслышание объявил, что по-строит здесь новую мечеть: «Это мой христианский долг!»

Не знаю уж – смеяться после этого или плакать…)

В России он матерился и ходил в церковь; в Израиле – писал записочки у стены плача; на Кавказе – постоянно взывал к Всевышнему; в Британии – демонстративно исповедует теперь строгий английский стиль и первый тост непременно поднимает за Ее Величество Королеву.

Вот и внезапно вспыхнувшая его дружба с чеченскими сепаратистами (а попросту говоря, бандитами и террористами) объяснялась именно этими коммивояжерскими талантами нашего героя.

Неудивительно, что лидеры Ичкерии оказались едва ли не единственными, кто публично возрадовался назначению Бориса Абрамовича. (Бандит и убийца Салман Радуев, например, прямо заявлял журналистам, что очень доволен таким решением, ибо Березовский – человек «благородный».)

В составленной уже после его увольнения характеристике, подписанной секретарем Совбеза Рыбкиным (хотя я почти уверен, что истинным автором документа был сам Березовский), лирично сообщается:

«Во всех переговорах Б. А. Березовского отличали желание выслушать и понять собеседника – вчерашнего боевика с его надломленной порой психикой. Ровный, спокойный, доброжелательный тон, личное обаяние и дипломатичность приводили к искомым результатам. Тезис, провозглашенный Б. А. Березовским на переговорах: „Не лгать друг другу, говорить правду, договариваться там, где можно договориться уже сейчас“, личное бесстрашие и мужество вызывали доверие и уважение собеседников».

В базе «Атолла» я обнаружил один живописный весьма разговор между Березовским и его тогдашним партнером, банкиром Смоленским, который как нельзя лучше объясняет истоки этих упомянутых Рыбкиным «искомых результатов».

Борис Березовский – Александр Смоленский

Смоленский: Говорят, что ты в Чечне вроде бы.

Березовский: Нет, я уже прилетел.

Смоленский: Договорился с душманами?

Березовский: Конечно, Саш, а как ты думаешь! Пидорасы еб. ые, которые с ними до этого не могли договориться.

Смоленский: А они на другом языке разговаривают.

Березовский: Абсолютно! Я просто восторгаюсь.

Борис Абрамович Березовский действительно стал первым россий-ским государственным деятелем, заговорившим с боевиками на одном языке, чего не только не стеснялся, а напротив даже – всемерно гордился. Хотя особого повода для самолюбования я лично не вижу здесь ни грамма.

Чиновник высочайшего ранга, братающийся с террористами и изъясняющийся «по понятиям": уже одно это должно, по моему разумению, вызывать к нему отторжение, какими бы высокими материями такое поведение ни объяснялось.

«Начиная с 1996 года, – свидетельствует глава „Атолла“ Сергей Соколов, – чеченцы просто не вылезали от Березовского. В доме приемов „ЛогоВАЗа“ я постоянно встречал Арби Бараева, Закаева, Басаева. Удугов вечно ходил в папахе. Многие приезжали с оружием. Помню, какой-то колоритный боевик расхаживал по клубу в камуфляже и со „Стечкиным“ наперевес».

Эх, да если бы дело было в одном только этом…

$$$

Вся новейшая история российского укрощения Чечни – это одна сплошная череда измены, вредительства и тупоумия.

Сейчас в это уже невозможно поверить, но в советские времена Чечено-Ингушская АССР считалась едва ли не самой благополучной и спокойной республикой Северного Кавказа, а цветущий город Грозный повсеместно воспевался как оазис братского интернационализма и восточного гостеприимства.

Широко растиражированные рассуждения о том, что чеченцы испокон веков отличались, дескать, неслыханной жестокостью и звериным нравом – это полная, извините, фигня. Для справки: если в соседнем Дагестане в 1980-е годы ежегодный прирост преступности составлял 23 процента, то в Чечено-Ингушетии – росла она всего на… 0,3 процента; статистика – штука упрямая. И уровень жизни был здесь тоже едва ли не самым высоким на Кавказе: промышленно-экономические показатели ЧИАССР на голову опережали всех ее соседей, – одни только знаменитые нефтепромыслы включали в себя 54 предприятия.

Чечня превратилась в мятежную и кровавую территорию отнюдь не по объективным, а исключительно по субъективным причинам; просто ее сделали таковой высоколобые московские стратеги.

Генерал Дудаев был абсолютным порождением Кремля. Еще в 1990 году его специально выписали из Тарту, где командовал он местным гарнизоном, обрядили в белый парадный китель и вывели на арену республиканского цирка (насчет цирка – это я безо всякого преувеличения; аккурат в этом здании в ноябре 1990-го прошел Чеченский национальный съезд, где впервые народу и был явлен Дудаев).

В тогдашнем противоборстве Ельцина с Горбачевым каждая из сторон старалась побольнее ужалить противника, точно по принципу – чем хуже, тем лучше. Руками чеченских националистов союзная власть намеревалась ослабить позиции власти российской; достославный Михаил Сергеевич свято верил, что, мутя воду в российском болоте, Дудаев подаст достойный пример остальным национальным республикам и тем самым вконец дискредитирует идею независимости.

Но ровно такую же в точности ставку делали на Дудаева и в стане Ельцина, только со знаком наоборот.

Сначала от бравого генерала ждали, что он поднимет волну национального (а значит, антисоветского) самосознания автономий. Потом после августовского путча его руками захотели скинуть тогдашнего правителя Чечни коммуниста и ретрограда Завгаева.

Напрасно грозненские чекисты ежедневно слали в Москву тревожные шифровки, предупреждая, что дудаевцы вооружаются уже полным ходом, готовясь к захвату власти, – все было тщетно.

Спешно примчавшийся на родину после путча спикер Верховного Совета Хасбулатов сразу объявил, что нечего валять ваньку: «Все ясно: этого беса (Завгаева) в клетку, новые выборы, и я знаю лучше всех все, что там происходит». (Цитирую его установки по показаниям не менее видного московского стратега госсекретаря Бурбулиса.)

И – понеслось. Под руководством Хасбулатова и еще одного деятеля, депутата Верховного Совета РСФСР генерала Аслаханова, дудаев-ские гвардейцы силой разогнали местный парламент (20 депутатов оказались тогда в больнице, один – грозненский голова Куценко – погиб на месте), захватили основные жизненно важные объекты, взяли штурмом КГБ и МВД вместе с хранящимися там арсеналами оружия. (Показательная деталь: по приказу из Москвы оцепление с местной Лубянки было снято, а для «демократического контроля» в здание запустили дудаевских гвардейцев, которые в час «Х» попросту открыли захватчикам двери.) Вся власть окончательно стала переходить в руки вайнахских националистов.

Когда в Москве поняли, что Дудаев начал свою собственную игру, было уже поздно.

Хотя нет. Осенью 1991-го Чечню вполне можно было еще безболезненно вернуть в российское лоно. Если бы в ноябре, после объявления Ельциным чрезвычайного положения в Чечено-Ингушетии, силовики – армия, МВД, КГБ – получили конкретные и внятные приказания, Дудаев был бы низвергнут в мгновение ока. («Северо-Кавказский военный округ за несколько дней навел бы порядок», – моделировал потом несбывшееся будущее Сергей Степашин.)

Но в том-то и штука, что, издав грозный указ, Ельцин улетел отдыхать в свое любимое Завидово, и связаться с ним не было никакой возможности. Естественно, четких указаний спецслужбы так и не услышали: никто из руководителей страны брать на себя ответственность не желал. (Когда начальник штаба СКВО генерал Чернышев напрямую предложил Пал Сергеичу Грачеву пригнать из Шали танковый полк с офицерскими экипажами, дабы устроить в Грозном Варфоломеевскую ночь и на ближайшие годы забыть навсегда о чеченской проблеме, Грачев, глубокомысленно наморщив лоб, ответствовал: вы, конечно, правы, но я таких решений принимать не могу.) А направленный в Грозный вице-президент Руцкой еле-еле сумел унести оттуда ноги. Дудаев так прямо и сказал ему, второму человеку в государстве: не уедешь – пристрелим.

Указ о ЧП бесславно пришлось отменять. (Видный демократ и будущий ельцинский советник Галина Старовойтова радостно вступила после этого в телефонные переговоры с Дудаевым, восхищенно делясь с журналистами: какой любезный мужчина! это что-то!)

А тем временем «любезный мужчина» галопом успел провести совершенно нелегитимные, но зато молниеносные президентские выборы, и едва ли не первым же своим указом объявил о национализации всего имущества дислоцированных в Чечне российских воинских частей.

И что в ответ? Как и прежде – гробовая тишина.

Я не большой любитель теории заговоров и всевозможной конспирологии – за всю отечественную историю не было у нас врагов коварнее своих внутренних, доморощенных – но как по-другому можно еще объяснить то, что творилось в Чечне.

Когда будущий шеф МВД Анатолий Куликов (он командовал в то время управлением внутренних войск в Закавказье) попытался вывезти из мятежной республики ВВ-шное вооружение и даже успел подогнать полтора десятка грузовиков, командование не только запретило ему это делать, но еще и обвинило «в трусости, и в том, что я занят не делом, а ерундой». Вскоре куликовское управление было расформировано «за ненадобностью».

И командира дислоцированного в Черноречье милицейского батальона Сергея Демиденко, сутки отбивавшегося от напавших на его часть доблестных вайнахских гвардейцев, вместо того чтобы представить к ордену, заставили сдаться без боя и передать все оружие чеченскому МВД. Но уходить просто так Демиденко не хотел: он успел вывести из строя автопарк части, уничтожить шифрключи, запереть ружейный парк. Какова же была реакция его отцов-командиров?

«Я на глазах у всех вручил ключи генералу Савину (главкому внутренних войск. – Авт.) и доложил: «Товарищ генерал, со мной 110 человек, вот ключи от ружпарка, ружпарк закрыт». – «Да хрен с ними, пускай ломают», – и бросил ключи».

Вместо того чтобы отвечать ударом на удар, генералы продолжали безмолвно сносить затрещины и оплеухи. Да вели еще бесконечные и заведомо бессмысленные переговоры с Дудаевым в надежде умилостивить его и умаслить, хотя наглел тот с каждым днем. (О тоне и сути таких переговоров лучше всего свидетельствуют воспоминания тогдашнего первого зам. начальника Генштаба Владимира Журбенко: «С самого начала, как только зашел Дудаев…он направил на нас автомат. И так в течение полутора часов мы вели переговоры под дулом автомата».)

Очень скоро Дудаев сторицей рассчитается за эту широту кремлев-ской души. Все последующие годы русские солдаты будут гибнуть от пуль и снарядов, подаренных их же генералами дудаевскому режиму.

Именно подаренных, потому как в мае 1992-го «лучший министр обороны» Грачев своей шифротелеграммой приказал передать дудаевцам ровно половину всей боевой техники и вооружения, находившейся в республике; прочее военное имущество велено было продать на месте «по остаточной стоимости».

(Впоследствии Грачев объяснит свой поступок тем, что вывозить оружие было… чрезмерно дорого!)

Но и этот жест доброй воли Дудаев не оценил; вместо обещанных 50 процентов боевики заграбастали практически все, выпотрошив армейские арсеналы подчистую. Помимо 27 вагонов боеприпасов и без малого 38 тысяч единиц стрелкового оружия, им досталось 42 танка, 48 БТРов и БМП, 173 артсистемы и зенитных установок и прочая, прочая. Никакой ответной реакции со стороны Москвы на это не последовало; армию просто вывели из Чечни безо всяких встречных условий; еще и благодарили потом великодушного Джохара Мусаевича за то, что выпустил оккупантов в целости и сохранности, – мог бы и ножичками исполосовать, добрейшей души человек.

Я никогда не поверю в то, что все описанное выше происходило исключительно из-за дурости и благоглупости российских политиков, не понимавших будто, какого джинна выпускают они из бутылки.

Москва не только привела Дудаева к власти, это лишь полдела. Она еще и всемерно поддерживала его режим, пичкая нефтедолларами и казенными траншами, которые мгновенно разворовывались; оберегала от любой напасти и хворобы.

Уже после всех демаршей и выходок чеченского президента, который иначе, как «гадюкой» Россию не называл, в Грозный по-прежнему продолжали поступать средства из федерального бюджета. Ежегодно Чечня – совершенно официально – получала от правительства квоты на поставку нефти, хотя ни одной копейки назад больше не возвращалось; окончательно труба была перекрыта… лишь за месяц до начала войны.

Российские ПВО регулярно давали «коридоры» для пролета чеченских самолетов с оружием и контрабандой на борту (за месяц «неопознанных» судов проходило до ста пятидесяти штук). Львиная доля всей контрабанды поступала в Россию (по бумагам, конечно) якобы через грозненскую таможню, ее почему-то никто не подумал упразднить.

И знаменитые аферы с чеченскими авизо, когда из Центробанка умыкнули рекордную даже по тем временам сумму – 4 триллиона (!) рублей – тоже были очевидным сговором между Москвой и Грозным. (Достаточно сказать, что руководство обокраденного Центробанка и пальцем не пошевелило, чтобы остановить поток воровства.)

Режим Дудаева можно было низвергнуть множество раз, не своими даже руками. Для этого требовалось самую малость – всего-то поддержать деньгами лидеров чеченской оппозиции. Но в Кремле почему-то предпочитали направлять эти средства – под самыми разными предлогами – напрямую Дудаеву. А когда деньги к оппозиции наконец-то стали поступать – с начала 1994 года – Москва все одно не желала принимать никаких кардинальных решений.

Мало, кто помнит теперь, что в 1994 году мятежный Грозный подвергался осадам и штурмам аж целых пять раз; трижды, еще до начала войны, оппозиция, взятая Москвой на содержание, входила в город и даже блокировала президентский дворец. Но неизменно, едва только близился час победы, откуда-то сверху, из таинственных столичных кабинетов следовал приказ: отставить.

Кремлю позарез нужна была «маленькая победоносная война», – именно так, дословно, изволил выразиться секретарь Совбеза Лобов. Только триумфальной виктории – блицкрига – из затеи этой, увы, не вышло. И не потому даже, что ввод войск в республику готовился наспех, второпях, за две недели. У военных не было даже точных карт местности с нанесенными на них дудаевскими укреплениями, а данные о численности противника оказались заниженными как минимум втрое.

Истинная настоящая баталия велась отнюдь не в Чечне, а в московских кабинетах. Бездарность генералов и глухая измена – вот что заранее предрешило исход всей кампании.

Она и началась, кстати, с прямого предательства – сразу после закрытого заседания Совбеза 29 ноября, на котором принималось решение о вводе войск, один из участников его, министр юстиции Калмыков, «рванул в Чечню и все раскрыл. Все, что сумел срисовать с генплана на заседании». (Цитирую по рассказу генерала Коржакова.)

В лубянских архивах, должно быть, и по сей день сохранились документы, зафиксировавшие предательство российского министра. Теперь уже можно признать: связник, через которого пытался выйти он на Дудаева, был подставлен ему нашей контрразведкой.

Но Калмыков был явно не одинок. Первые же дни войны показали, что чеченцы были удивительно хорошо осведомлены о планах и задачах военных – армейские колонны повсеместно наталкивались на засады, устроенные в наиболее приспособленных для этого местах, аккурат по маршруту движения войск. А когда армия все-таки вошла в Грозный, оказалось, что голова Дудаева и даром никому не нужна.

«Когда мы подошли уже к дворцу (президентскому. – Авт.) и к зданию Совмина, мы были готовы, – рассказывал позднее начальник одного из главков Генштаба генерал Хохлов. – Войска окружили в полном объеме. Дудаев еще оттуда не вышел… Все можно было взять. Но нам сказали: «Ни в коем случае дворец не бить танками, не стрелять артиллерией, не бить ПТУРСами, потому что там будет размещаться руководство новое»».

В результате такой удивительной заботы Дудаев сумел преспокойно покинуть город и возглавить сопротивление «русским оккупантам».

Зато первыми же авиаударами были разбомблены стопроцентно гражданские учреждения: офис «Грознефти», республиканский банк, товарный двор. Такое чувство, что кто-то сознательно заметал следы, уничтожая возможные свидетельства причастности российских чиновников к чеченскому криминальному бизнесу.

А вот грозненский НПЗ – совсем обратно – почему-то остался стоять в целости и сохранности. И жестокие бои, и артиллерийские обстрелы, и воздушные бомбардировки упорно обходили его стороной. Двумя годами позже, едва только армия покинет Чечню, завод мгновенно заработает с новой силой.

Подобных странностей в той войне будет с избытком. Что толку от того, что героически сражавшаяся армия брала город за городом, село за селом: их победы оказывались никому и даром не нужны. Стоило только зажать очередную группировку в кольцо, как из Москвы незамедлительно следовал знакомый уже приказ: отставить.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.