Глава 4 А и Б сидели на трубе

Глава 4

А и Б сидели на трубе

Двух этих – таких разных и одновременно таких схожих – людей отделяет разница ровно в двадцать лет. Они вполне могли бы быть отцом и сыном: хотя так оно, в общем, и есть; если не по крови, так по сути – точно…

Всем своим теперешним положением и капиталами Роман Абрамович обязан Березовскому: точно папа Карло, тот выточил его когда-то из полена, и в мыслях не держа, что деревянный человечек очень быстро обойдет наставника по всем статьям и превратится в одного из самых могущественных и богатейших людей планеты.

Правда, об этом Абрамович – по крайней мере публично – старается сегодня не вспоминать. От своего учителя он перенял главное жизненное наставление, изложенное еще чичиковским отцом:

«…больше всего береги и копи копейку, эта вещь надежнее всего на свете. Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты ни был. Все сделаешь, и все прошибешь на свете копейкой».

У бизнесмена есть только один верный друг – деньги. И чем больше их, тем крепче, значит, дружба…

И все же к богатству и знатности шли они совершенно разными дорогами. Не в пример Березовскому, Абрамович не любит вспоминать о своем прошлом; ему уж точно ни к чему изображать из себя мученика, сладострастно культивируя детские и юношеские невзгоды; истинные страдания не нуждаются в дополнительной рекламе.

Судьба и впрямь особо не жаловала Абрамовича. Его жизнь – это история современной Золушки: из грязи в князи. Если, конечно, представить себе Золушку, моющую на заправках машины и фарцующую ширпотребом…

Будущий миллиардер появился на свет в 1966 году в городе Саратове, где, как известно, на улицах так много холостых парней. Впрочем, кроме записи в метрике, ничто боле с Саратовом его не связывает. По генеалогии Абрамовича без труда можно изучать географию бывшего СССР, равно как и самые трагические страницы советской истории.

По отцовской линии корни Абрамовича исходят из Литвы; в 1941 году, после освобождения Прибалтики, семья его деда – кстати, фамилию тот носил на местный манер: Абрамовичус – была выслана в далекую республику Коми. В те времена отношение к зажиточности было совсем иным, Нахманас Абрамовичус же владел тремя зданиями в городке Таураге, за что и пострадал.

В том же самом 1941 году и тоже отнюдь не по собственной воле свою малую родину пришлось покинуть и будущей матери нашего героя: бабушка Абрамовича чудом сумела вывезти ее в младенческом возрасте из оккупированной Украины в Саратов. Все остальные их родственники, замешкавшись, погибли в концлагерях.

Обе семьи жили бедно, если не сказать больше. Дед со стороны отца – тот самый литовский домовладелец – бесследно сгинул в красноярских лагерях. Оставшаяся без кормильца бабушка – звали ее Татьяна Семеновна – в одиночку поднимала троих сыновей. На хлеб она зарабатывала портновским искусством, обшивая всю верхушку славного города Сыктывкара: литовские фасоны славились среди модниц Коми не хуже парижских; тем более – сравнивать было и не с чем.

Как и положено еврейской матери, все заработанное Татьяна Семеновна тратила на детей. Половину их и без того маломерной комнаты в коммуналке занимало огромное пианино – она мечтала вырастить из младшего сына Арона – самого любимого – профессионального музыканта. Кроме того, Арон учился играть на скрипке и занимался в вокальном кружке при Дворце пионеров.

Жизнь другой – саратовской – семьи была под стать сыктывкарской: ничто не объединяет людей так, как нищета; они даже и на улицах жили с одним и тем же названием: Советская.

Отца здесь тоже не было: все, что осталось от него в наследство, – одна только благозвучная фамилия Михайленко.

Зарплаты продавца «Военторга», которую получала саратовская бабушка Фаина Борисовна Грутман, – едва хватало на самое необходимое. Вместе с дочерью Ириной ютилась она в крохотной комнате в коммуналке, где из всей обстановки имелись лишь стол, комод и две железные кровати.

Обе бабушки Абрамовича были, судя по всему, женщинами сильными, с истинно мужскими характерами. Оторванные от родных корней, заброшенные на другой конец света, они не впали в уныние, а упрямо боролись за жизнь и будущее своих детей, зубами вырывали достаток и счастье.

Все трое сыновей сыктывкарской бабушки получили высшее образование, вышли в люди – преимущественно по строительно-хозяйственной части, в том числе и несостоявшийся музыкант Арон. Не уверен, правда, что в том заключалось его истинное призвание, просто надо было как-то выживать.

Арон Нахимович, будущий отец нашего героя, был от рождения музыкально одаренным: так, по крайней мере, говорят люди, хорошо его знавшие. У него был приятный лирический тенор, и лучше всего удавались ему классические романсы. Он даже успел проучиться пару лет на вокальном отделении местного музучилища. Отсюда самая дорога ему была в сыктывкарский театр опера и балета, где молодые дарования оценивались истинно по-царски: ставкой в сорок рублей.

Но потом старший брат Абрам образумил любителя прекрасного. Под его влиянием Арон бросил учебу, устроился снабженцем на стройку и записался Аркадием. (Так было спокойнее.)

Перемены явно пошли ему на пользу. Вскоре Арон-Аркадий уже пересел за руль собственного автомобиля. Когда он подъехал однажды к родному музучилищу на улице Бабушкина, ошарашенные однокурсники горохом высыпались из здания – никто из них отродясь не ездил даже на такси.

«Все были в шоке, – воспроизводит общее оцепенение партнер Абрамовича по сцене Генрих Скрябин. – Тогда машина вообще была редкостью. Главное, сам сидит за рулем».

Сильнее всего – любых смертей и болезней – в этой семье страшились нищеты. Воспоминания о довоенной роскоши, сменившейся беспробудной бедностью, преследовали братьев Абрамовичей, точно богиня возмездия Немезида. Этот страх въелся в них до самых корней, перешел даже на какой-то генетический уровень: может, отсюда и берет свои истоки одержимость Романа Аркадьевича, уже с раннего детства мечтавшего о богатстве и знатности.

В этом доме все было подчинено одному только божеству – деньгам. Какие уж там музыкальные способности и таланты; даже бабушка Татьяна Семеновна вынуждена была смириться с практичными сыновьями, похоронив давнюю свою мечту о летящих фалдах и лакированной крышке рояля… Так пережившие блокаду люди до конца своих дней подбирают со стола даже крошки…

А вот в семье саратовской бабушки обстояло все совсем иначе. Мать Абрамовича как раз напротив успешно окончила музучилище, получила диплом педагога по классу фортепьяно и пошла работать в музыкальную школу при гарнизонном доме офицеров.

Может быть, это-та неразделенная любовь к музыке и втолкнула наследника литовских домовладельцев в объятия Купидона.

Родители Абрамовича познакомились в Саратове, где Аркадий заочно учился в автодорожном институте. По свидетельству очевидцев, влюбился он в Ирину с первого взгляда. Это неудивительно: все, кто знал мать Романа Аркадьевича, говорят о ней исключительно в превосходных тонах.

«Чуть полноватая, чуть веснушчатая, с копной темных, рыжеватых волос. Она даже на самых нерадивых учеников никогда не сердилась долго. Отругает, а потом обнимет, прижмется щекой к щеке и скажет: „Ух ты моя рыжуля!“» – такой запомнилась Ирина Абрамович (в девичестве – Михайленко) ее саратовской ученице Екатерине Пантелеевой.

«Ирку все любили: простодушная, наивная, все воспринимает с широко открытыми глазами, – подтверждает Клара Старшова, ее школьная подруга. – В школе Ира считалась первой красавицей».

Аркадий Абрамович красавцем, может, и не был (мужская красота, впрочем, понятие весьма условное), но отличался зато легким характером и доброжелательным нравом. Его приятель Генрих Скрябин называет Абрамовича-старшего не иначе, как «душой компании».

«Очень общительный, приятный. Умел привлекать внимание, нравиться девушкам. Никто из его знавших не может сказать о нем ничего плохого».

«В кабинетах Аркадию не сиделось, – подтверждает его близкий друг Вячеслав Шульгин. – Все пытался что-то рационализировать, на разные идеи был горазд».

Брак Аркадия Абрамовича и Ирины Михайленко оказался на удивление счастливым. Вскоре на свет появился и первенец: мальчика назвали Романом. Это счастливое событие произошло 24 октября 1966 года.

Уже цитировавшаяся Екатерина Пантелеева вспоминает:

«Приходящим в дом ученикам Рому показывали, если он не спал – разрешали дотронуться и потрепать за розовую пяточку. Ира была счастлива, все время улыбалась и еще ласковее приговаривала свое замечательное „Ух ты моя рыжуля!“ „Сейчас он спит, – говорила она мне, начиная урок, – поэтому будем играть тихонько, пианиссимо…“ А когда Рома просыпался и требовал к себе внимания, она уходила к нему, поручая ученицу Фаине Борисовне, при этом весело напутствуя: „А теперь он поёт – и вы пойте!“»

«Так прошло несколько месяцев, – продолжает Пантелеева. – Кажется, в начале весны приехал Аркадий и увез жену и сына в Сыктывкар. Фаина Борисовна несколько раз передавала приветы от Иры, говорила, что вот та приедет и проверит наши достижения в музыке… Но она не приехала…»

История их любви могла бы стать очень красивой сказкой. Но у этой сказки впереди был удивительно печальный конец.

Роману не исполнилось и года, как случилась беда: в результате неудачно сделанного аборта Ирина оказалась в больнице. Когда врачи поставили диагноз – лейкоз – было уже поздно.

Медсестра республиканской больницы Светлана Скрябина провела у ее постели целый месяц.

«Она лежала, совсем не вставая с постели, целыми днями вязала костюмчик голубенький для сына. Муж Аркадий навещал все время. Он чувствовал себя очень виноватым; настолько переживал, прямо слезы катились из глаз: „Ирочка, моя дорогая“. Однажды привел маленького Рому. Она была еще в сознании. Потом ей стало очень плохо… Кислорода для аппарата искусственного дыхания не хватало, Аркадий возил откуда-то баллоны: кажется, из Воркуты. Ее перевели в отдельную палату. На рассвете, не приходя в сознание, она умерла».

Ирина Абрамович ушла из жизни 23 октября 1967 года, не дожив ровно суток до первого дня рождения своего сына; ей самой было тогда всего лишь 28 лет.

«Когда в музыкальной школе узнали о трагедии, – вспоминает Екатерина Пантелеева, – все плакали: и педагоги, и ученики, и их родители. Ирину Васильевну очень любили за доброту и отзывчивость».

После смерти единственной дочери саратовская бабушка прокляла своего зятя. Ее соседка по лестничной площадке Лариса Астраханова рассказывает, что та навзрыд, прямо на похоронах, поругалась с Аркадием и его родней, обвинив их в смерти Ирины.

Это проклятье оказалось поистине роковым. Аркадий Абрамович пережил свою жену всего на полтора года: в мае 1969-го рухнувшим на стройплощадке инструментом (по одной версии, это была бетонная плита, по другой – устройство для забивания свай, по третьей – стрела от башенного крана) ему переломало позвоночник, ноги и шею. По трагическому совпадению Аркадия привезли в больницу в дежурство той самой медсестры Скрябиной, проводившей в последний путь его жену. Не приходя в сознание, он скончался через несколько суток.

Так Роман Абрамович остался круглым сиротой…

На воспитание его взял дядя – старший брат отца Лейб, живущий в городке с залихватским названием Ухта. Собственных сыновей у него не было, и всю нерастраченную любовь обратил он на племянника. (До школы Роман вообще не знал, что живет в приемной семье.)

Что представляла собой Ухта в конце 1960-х? «Город республиканского (АССР) подчинения в Коми АССР, – читаем мы в энциклопедии того времени, – расположен на холмистых берегах р. Ухта и её притока Чибью (бассейна Печоры) в 333 км к северо-востоку от Сыктывкара, 61 тыс. жителей. Возник в 1931 г. как поселок Чибью, город с 1943 г. Центр нефтегазовой промышленности республики. Ведущее предприятие – нефтеперерабатывающий завод; механический и ремонтно-механический заводы, мебельная фабрика, предприятия стройматериалов, пищевой промышленности. В Ухте – Печорский научно-исследовательский и проектный институт нефти, филиалы всесоюзных научно-исследовательских институтов газа и по строительству магистральных трубопроводов, индустриальный институт, 3 техникума».

Словом, даже на фоне Сыктывкара дыра дырой: серый, провинциальный городок, выстроенный руками зэков и расконвоированных уголовников.

По местным ухтинским меркам Лейб Абрамович был большим человеком: начальником снабжения крупнейшего в Коми предприятия «Печорлес», входившего в структуру «Комилесресурса». В эпоху тотального дефицита он отвечал за распределение недоступного простым смертным великолепия: мебели, деликатесов, одежды. Все городское начальство кормилось у него с руки, так что будущий олигарх рос, не зная отказа ни в чем.

Их квартира на Октябрьской улице была заставлена престижной мебелью и хрусталем, холодильники ломились от разносолов. Мальчика одевали с иголочки, покупали лучшие игрушки.

Но при этом – случай уникальный – маленький Абрамович вел себя на удивление скромно. Богатство и достаток совсем не портили его. Он не рос избалованным барчуком, а совсем напротив, отличался скромностью и завидным послушанием. Иван Лагода, ухтинский сосед Абрамовичей по лестничной клетке, вспоминает:

«Рома всегда был стеснительным и очень воспитанным. Если встретит кого-то из старших, обязательно поздоровается: в нашем подъезде он был такой единственный, остальные мальчишки прошмыгнут мимо – и все. И еще мы замечали, что дядя и тетя всегда контролировали, куда он пошел, где находится».

«Всегда на лице улыбка. Веселый, с юмором, подвижный», – таким запомнил Абрамовича его детский приятель Дмитрий Сакович. Улыбка эта, кстати, по его утверждению, ничуть не изменилась и по сей день.

Но надолго в Ухте Роман не задержался: после первого класса дядя отправил его в Москву, куда благополучно успела уже перебраться сыктывкарская бабушка Татьяна Семеновна. Там же, в столице, на ответственной строительной должности трудился и второй его не менее предприимчивый дядя Абрам.

Когда соседи и знакомые удивленно спрашивали Лейба, зачем он отсылает ребенка в чужой город – здесь-то, в Ухте, все у него схвачено и повязано, – Абрамович-старший прозорливо замечал, что Роме надо завоевывать Москву, а не гнить в провинции.

Семья дяди Абрама жила в самом центре столицы, внутри Садового кольца. Школа № 232, куда отдали его, считалась престижной: здесь учились дети из хороших семей.

Но приехавшего из провинции сироту одноклассники-мажоры приняли на удивление спокойно: никто Абрамовича не травил, не потешался над ним.

Новый ученик Абрамович обладал завидным талантом: он умел ладить со всеми – и со сверстниками, и с учителями, даром что учился довольно посредственно. (Впрочем, если успеваемость его начинала совсем уж резко падать, в дело мгновенно вступал предприимчивый дядя Абрам, умеющий смягчить учительское сердце вовремя поднесенным презентом.)

В новой семье конфликтов у него тоже не возникало: Роман Аркадьевич полностью соответствовал образу интеллигентного, воспитанного ребенка, которым грезили его родственники; даже ходил в музыкальную школу играть на трубе.

Сегодня в родной альма-матер имя его практически канонизировано: каждый первоклассник знает, что именно здесь учился главный российский олигарх, а всякого входящего внутрь на месте, где под девизом «Учиться, учиться и учиться» висел раньше лик Ленина, встречает парадный портрет Романа Аркадьевича. (Еще одна мемориальная табличка красуется у дверей его бывшего класса.) Стараниями Абрамовича в школе сделан ремонт, куплены мебель, компьютеры, разбит стадион. (Все ремонтные работы, как профессиональный строитель, лично курировал его дядя Абрам.)

Администрация собирается даже организовать мемориальный музей знаменитого своего выпускника. Непонятно, правда, как быть с экспонатами – учился-то он, как уже говорилось, неважно; с точки зрения педагогики – пример для подражания отвратный.

Неудивительно, что бывшие учителя отзываются теперь об Абрамовиче исключительно в превосходных тонах, с придыханием; щедрость воспитанника с лихвой компенсирует все его прошлые огрехи, а то, что казалось когда-то недостатком, подается теперь как несомненное достоинство.

Рассказы педагогов о мальчике Роме чем-то сродни ангелоподобной, кудрявой лениниане. Послушать их – уж такой Абрамович был дисциплинированный, вежливый и способный, что лучшего ученика во всей Москве не сыскать: не пил, не курил, не хулиганил, дурного слова от него никто не слышал. Хотя лично я очень сомневаюсь, что, не стань Абрамович миллиардером, учителя вообще припомнили бы его имя.

Такие люди стираются из памяти молниеносно: запоминаются лишь личности неординарные, яркие – не суть, отличники или хулиганы – а серые, ничем не примечательные, серединка на половинку, улетучиваются в момент: вроде, и не было их никогда.

«Если бы он не стал тем Абрамовичем, которого все теперь знают, никто бы о нем и не вспомнил, – соглашается его соученица, известная ныне эстрадная певица Наталья Штурм. – Лидером он не был: тихий, скромный мальчик, не примечательный ни одеждой, ни поведением, ни внешностью. Больше молчал и слушал; улыбался – у него была такая фирменная улыбочка».

После очередного благотворительного транша растроганные учителя написали Абрамовичу даже стихотворную оду; своего рода педагогическую поэму.

Опус этот заканчивается так:

«Гордимся, что учили тебя когда-то мы,

Здоров будь и работай на благо всей страны!»

Хотя, если по гамбургскому счету, гордиться здесь особенно и нечем. В школе Абрамович никогда не был заметной фигурой. Учился с двойки на тройку. В его аттестате нет ни одной пятерки: даже по пению. В лидеры не рвался. Его нельзя было назвать драчуном и хулиганом, но и в забитых тихонях он тоже не значился.

Теперь, однако, его безынициативность и молчаливость подается как величайшая добродетель.

«Очень скромный был мальчик, – восторгается директриса школы Людмила Просенкова. – Есть разные дети: кто-то обязательно лезет вперед, а он – никогда».

«Да, он очень мало говорил, выступал, – подтверждает его классная руководительница Надежда Ростова, – но внутренне я всегда в него верила, и никогда не удивлялась, что он добился, достиг таких высот».

Экая прозорливость!

Мне почему-то кажется, что в детские годы Абрамович должен был непременно походить на гоголевского Чичикова.

«Особенных способностей к какой-нибудь науке в нем не оказалось; отличился он больше прилежанием и опрятностию: но зато оказался в нем большой ум с другой стороны, со стороны практической… Еще ребенком он умел уже отказать себе во всем. Из данной отцом полтины не издержал ни копейки, напротив, в тот же год уже сделал к ней приращения, показав оборотливость почти необыкновенную: слепил из воску снегиря, выкрасил его и продал очень выгодно».

Школьная любовь Абрамовича Ольга Насырова вспоминает, что уже с малолетства обладал он коммерческой хваткой, торговал в школе югославскими сигаретами и польскими целлофановыми пакетами. (Сам Абрамович признавался, что фарцевал также сигаретами у столичных отелей системы «Интурист».) При этом класса до 8-го Роман Аркадьевич одевался подчеркнуто скромно, хотя недостатка в деньгах не испытывал. (У него, например, первого из класса появился фирменный магнитофон «Грюндиг».) За это удостоился он обидной клички Цыпленок.

И тем не менее уже тогда было в нем что-то отличавшее его от сверстников; какое-то не по-детски развитое чувство интуиции, наития, что ли.

Та же Наталья Штурм привела мне один весьма показательный пример, заставляющий посмотреть на Абрамовича совсем другими глазами:

«В девятом классе мы поехали вместе с учительницей в Подмосковье, и к нам привязалась деревенская шпана. Потребовали вывернуть карманы. Неожиданно Рома взял инициативу на себя, отвел старшего в сторону, что-то сказал, и хулиганы сразу свалили. Мы даже опешили. На наши расспросы Абрамович ответил: я, мол, предупредил их, что в этой школе учатся дети высокопоставленных работников юстиции. Я не знаю, поняли ли деревенские, о чем идет речь, но удар был очень точный; даже в наше время он мог бы сработать. А ведь у него на раздумье было всего несколько минут…»

Как видно, находчивости и предприимчивости уже тогда было ему не занимать.

А еще – к концу школы в Абрамовиче проснулись недюжинные организаторские способности. Если требовалось провести какую-нибудь вечеринку или ответственное мероприятие, даже вопросов не возникало, кому доверить дело: конечно, Роме…

«Всякий раз, когда вечера организовывал Абрамович, – свидетельствует Наталья Штурм, – явка была стопроцентной. Если занимались другие, в зале сидело полтора человека».

Вопреки уверениям педагогов, паинькой Абрамович никогда не был. Как и все, сбегал он с уроков, тайком покуривал и тянул из горлышка портвейн «Три семерки».

Но при этом всегда оставался в рамках приличия. Самым страшным его прегрешением школьной поры стала разгульная вечеринка на квартире у одноклассника Крутоголова, закончившаяся обрушением импортной раковины.

«Это сейчас молодые ничего не стесняются, – вспоминает его первая симпатия Ольга Насырова. – А тогда все было, как бы сказать, втихушечку, не на виду. Мы не пили на улице. Были какие-то беседки, мы где-то скрывались, кто-то на шухере стоял… Ромка всегда, если приезжал его дядя, прятался – ко мне домой бегал, или в подвале, потому что дядя сразу шел к Надежде Павловне (классному руководителю. – Авт.)».

В начале 1980-х Абрамович оканчивает школу. По логике вещей, юноше с такими деловыми задатками и состоятельной родней самая дорога в какой-нибудь крепкий столичный вуз: не в МГИМО, конечно, – тут и дядины капиталы, и то, что записался он в паспорте «украинцем», бессильны; но есть, в конце концов, инженерно-строительный, мясомолочный или третий медицинский, зубопротезный; на хлеб с маслом хватит с избытком.

Однако герой наш выкидывает неожиданный фортель – он возвращается в заснеженную Ухту, где поступает на машиностроительный факультет местного индустриального института. Разумеется, не без помощи дяди, по-прежнему снабжающего дефицитом всю окрестную знать.

В газетных публикациях, посвященных юности олигарха, нередко можно встретить утверждения, будто Абрамович был отчислен из института за хроническую неуспеваемость.

Это не так.

Никто его ниоткуда не отчислял, просто со второго курса Роман Аркадьевич благополучно был призван в армию.

Вообще, воссозданная репортерами биография Абрамовича кишмя кишит подобными неточностями и домыслами. Причина тому проста: с первых же шагов своих на олимп наш герой упорно избегал любых проявлений публичности, сторонясь журналистов, точно черт ладана. За все эти годы он дал лишь пару пространных интервью, в которых не сказал, в сущности, ничего вразумительного, а его небритое лицо впервые было продемонстрировано только летом 1999-го, хотя к тому времени имя это было уже у всех на устах.

Слава и знаменитость пришли к нему против собственной воли; по крайней мере, никаких стараний к тому он не прикладывал. Даже превратившись в самого известного российского олигарха, Абрамович по-прежнему остается для всех этакой «тера инкогнито», предпочитая пребывать в тени.

Его жизнь изобилует многочисленными белыми пятнами; восстановить их – задача сродни первооткрывательству. Даже столь невинное обстоятельство, как место его учебы, и то покрыто мраком таинственности.

Полуофициальная биография олигарха гласит, что, помимо Ухтин-ского индустриального, гранит науки грыз он и в Московском институте нефти и газа, именуемом в народе «керосинкой» (было это якобы в конце 1980-х).

В ректорате института сей факт, однако, отрицают наотрез. Ни в учебной части, ни в книге выпускников – ни единого, даже косвенного упоминания об Абрамовиче нет.

Одно время в официальных документах «Сибнефти» утверждалось также, что окончил он Московский автодорожный институт. Но это – очередная полуправда. На вечернем отделении МАДИ Абрамович отучился всего полгода (по специальности «Автомобили. Автомобильное хозяйство»), переведясь сюда из Ухты, после чего с головой ушел в бизнес. В феврале 1988-го он был отчислен со второго курса за хроническую неуспеваемость, о чем, полагаю, ничуть не жалел. Из всего экзаменационного многообразия Роман Аркадьевич сумел сдать лишь шесть предметов: в том числе, кстати, политэкономию.

(«Зачем мне это надо, я и так вижу все на 10 лет вперед, – так объяснял он нежелание продолжать учебу своему компаньону по кооперативу „Уют“ Владимиру Тюрину. – Что дает институт? Только специализацию».)

Только став уже миллиардером и губернатором, Абрамович наконец восполнил пробел своей юности: в 2001 году он получил диплом Московской юридической академии. Именно получил.

Как рассказывали мне знающие люди, протекцию Абрамовичу составил известный юрист, профессор Леонид Мамут; каковой – нетрудно догадаться – приходился родным отцом небезызвестному Александру Мамуту, одному из адептов Семьи, другу и партнеру Абрамовича.

Хотя, если хорошенько разобраться: зачем, в самом деле, требовалось ему высшее образование? Дипломированных специалистов в стране – пруд пруди, зато миллиардеров – раз два и обчелся…

В этом смысле он очень отличается от своего будущего учителя, член-корра РАН Березовского: Борис Абрамович был человеком глубоко советским. Формальные рамки – звания, чины, диссертации – имели для него решающее значение, символизировали уровень успешности. Такие, как он, по меткому выражению писателя Полякова, чувствовали себя без диплома точно порядочная женщина, отправившаяся в театр без трусиков под юбкой.

На Абрамовича же все эти формальности не действовали; он был представителем уже нового, раскрепощенно-прагматичного поколения, где главным мерилом успеха почитался вовсе не синий (а тем паче – красный) диплом и позолоченная табличка на дверях кабинета, а увесистая котлета в кармане.

Будут деньги – будет тебе и уважение…

В конце концов, и Билл Гейтс, и даже Джон Рокфеллер тоже не имели высшего образования; и ничего – прожили…

$$$

Итак, осенью 1984-го Абрамович уходит в армию: это еще одно существенное его отличие от Березовского. Служил он в автовзводе артиллерийского полка, расквартированного во владимирском городке Киржаче (в/ч 11785).

В части Абрамовича ну, если и не любили, то, по крайней мере, относились почтительно. У него был редкий дар приспосабливаться к любым обстоятельствам; доведись, он и с дикарями-людоедами вполне сумел бы поладить. Кроме того, Роман Аркадьевич сумел найти подходы к «дедам», которые не давали его в обиду.

Неудивительно, что должность досталась ему самая что ни на есть блатная: пока другие бойцы потели в ремонтной яме или крутили баранку, Абрамович отмечал путевки при въезде и выезде машин из гаража.

«У него не возникало конфликтов ни в начале службы с „дедами“, ни потом, когда он сам перешел в их разряд, – вспоминает его сослуживец Эдиль Айтназаров. – Свободное от службы время использовал рационально. Мало того, что Роман сам усиленно занимался спортом – гантели, турник, пробежка, – так он еще и футбольную команду собрал. А потом в нашей части появилась художественная самодеятельность. Все удивлялись: откуда у парня такие организаторские способности? Абрамович даже организовал массовые походы за грибами».

Дембель Абрамовича пришелся на самый пик перестройки: уходил он из одной действительности, а вернулся совсем в другую – с новыми ценностями и приоритетами. Так герой фантастического романа, проспав полвека в анабиозе, теряет от увиденного дар речи. Все, что вчера еще считалось зазорным и порочным, в одночасье стало нормой жизни. Для таких, как Абрамович, наступало истинное раздолье; эра тотальной коммерции накрывала державу.

Трудно даже себе представить, кем мог стать этот человек, появись он на свет в иное время. Будь Абрамович лет эдак на десять моложе, он просто не поспел бы к разделу государственного пирога. А если на то же десятилетие старше?

Спору нет, история не терпит сослагательного наклонения. И все же я – убей бог – не могу вообразить Романа Аркадьевича в роли среднестатистического советского обывателя. Какого-нибудь инженеришки во второсортном НИИ или зубного техника-протезиста.

Наверняка стал бы он каким-нибудь торговым работником: зав. магом или снабженцем, как его отец.

Хотя нет: для этого требовался недюжинный авантюризм, страсть к риску и вечному адреналину. Абрамович же – всегда и во всем отличался завидным благоразумием; никогда не шел он супротив течения, любую власть признавал безоговорочно…

В автобиографии, самолично написанной после избрания депутатом Госдумы, Абрамович указывал, что с января 1987-го по январь 1989-го он работал механиком СУ-122 треста «Мосспецмонтаж».

«Должность называлась „начальник сварочного агрегата“. Работа такая: утром пришел, включил, вечером выключил», – вспоминал он на одной из редких своих пресс-конференций.

(Почему-то на ум сразу приходит промысловая артель химических продуктов «Реванш», где в первой комнате, под портретом Фридриха Энельса, сидел улыбающийся Александр Иванович Корейко, а во второй помещалось собственно производство: две дубовые бочки, соединенные тонкой клистирной трубкой, по которой бежала жидкость.

«Когда вся жидкость переходила из верхнего сосуда в нижний, в производственное помещение являлся мальчик в валенках. Не по-детски вздыхая, мальчик вычерпывал ведром жидкость из нижней бочки, тащил ее на антресоли и вливал в верхнюю бочку».)

Ни в каком стройуправлении Абрамович, конечно, не работал: это была фикция вроде артели «Реванш», необходимая исключительно для заполнения трудовой книжки; тунеядство в те времена каралось сурово; даже подпольные миллионеры и акулы фарцовки вынуждены были числиться какими-нибудь дворниками или лаборантами.

В действительности занимался он мелкой коммерцией; спекулировал дефицитом и ширпотребом. Скупал, например, зубную пасту, духи и конфеты в Москве, а потом сбывал их втридорога в голодной Ухте.

Но особых барышей промысел этот не приносил, и параллельно Абрамович устраивается в столичный кооператив по производству женских заколок: это при том, что оба дядьки его – Лейб и Абрам – людьми были далеко не бедными, и без труда могли озолотить племянника. Но то ли хотели они привить ему самостоятельность, то ли сказалась природная жадность – максимум, на что хватило их – подарить демобилизованному воину однокомнатную квартиру в центре Москвы на Цветном бульваре. Впрочем, и на том спасибо.

Широко известна легенда о том, что истоки богатства Абрамовича берут свое начало в конторе с милым названием «Уют».

«Учился в институте и параллельно организовал кооператив, „Уют“ назывался, – рассказывал он по прошествии многих лет журналистам. – Мы делали игрушки из полимеров. Те ребята, с которыми мы работали в кооперативе, потом составили управляющее звено „Сибнефти“ – Женя Швидлер, Валерий Ойф».

Ну, насчет учебы его – мы подробно уже говорили. История с созданием собственного кооператива – из того же, полумифического разряда.

По счастью, живы еще свидетели подлинной жизни Романа Аркадьевича. Едва ли не ключевой из них – кисловодский бизнесмен Владимир Тюрин: именно он и стал для Абрамовича первым проводником в мире чистогана.

Познакомились они в начале 1988-го, когда Абрамович трудился в кооперативе, изготавливающем женские заколки; его тогдашний работодатель доводился Тюрину земляком.

«Я приехал к нему в офис, – вспоминает Тюрин. – Сели за стол, обедаем. И вдруг Саша (работодатель Абрамовича. – Авт.) поднимается со стула и, глядя на входную дверь, кричит: „А ну, закрой дверь!“ Спрашиваю: „Ты на кого кричал?“ – „Да тут пацан один, он меня забодал. Ты представляешь, у меня огромный опыт работы, а этот молокосос учит меня жизни!“ Когда мой друг уехал из офиса, я решил посмотреть, на кого же он так злился. Гляжу, стоит молодой человек с такой щетинистой бородкой. Я у него спросил: „А почему к тебе Александр Федорович так плохо относится?“ Тот мне грустно так: „Он сам не умеет зарабатывать и то, что я ему предлагаю, не одобряет. Но мне некуда больше идти. Сижу без денег“. И вы знаете, мне Рома сразу понравился, даже не знаю почему. Он как будто гипнотизировал меня своим взглядом. Когда говорил о деле, у него аж глаза светились».

Эта случайная встреча перевернула жизнь Абрамовича; кисловод-скому кооператору Тюрину требовался как раз именно такой молодой, энергичный помощник. Тюринский кооператив «Луч» производил дет-ские резиновые игрушки, и нужно было налаживать их сбыт в Москве.

Ни о каком партнерстве и речи тогда не шло: Абрамович выполнял исключительно дистрибьютерские функции, получая за труды законные 20 % от выручки. Он даже не брезговал самолично продавать товар на Рижском рынке – Мекке тогдашней коммерции.

Его одноклассница и первая любовь Ольга Насырова припоминает, сколь была ошарашена, когда услышала от общей знакомой, что Абрамович стал банальным ларечником.

«Она мне позвонила: знаешь, ехала на Рижский рынок, Ромку видела с девчонкой, с какими-то мешками. „Ром, ты чего тут делаешь?“ Говорит: „Да мы там торгуем чем-то“».

Поначалу товар возили из Кисловодска в Москву на продажу, но потом спрос вырос настолько, что производство пришлось открывать и в самой столице – в арендованных цехах завода «Альфа-пластик». Тогда-то, в начале 1989 года, и возник, собственно, легендарный кооператив «Уют»: его директором Тюрин поставил Абрамовича.

Работал Роман Аркадьевич – ничего не скажешь – на износ. Во многом его стараниями резиновый бизнес резко пошел в гору: мини-завод не поспевал уже за объемом заказов. К своему делу пристрастил он и первую жену – игрушками они торговали вместе. (Теперь, впрочем, вспоминает она об этом с плохо скрываемым раздражением, говоря, что муж любил бизнес больше, чем семью, и торчал на работе круглыми сутками.)

Когда у Абрамовича завелись первые деньги, он полностью сменил свой гардероб. Не было больше угловатого юноши, получившего когда-то от одноклассников обидную кличку Цыпленок. Ему на смену пришел щеголеватый, уверенный в себе модник, предпочитающий белоснежные рубашки и дорогой французский парфюм, отоваривающийся исключительно в инвалютной «Березке». Ездил теперь Абрамович на новых «Жигулях».

Точно так же, через несколько лет, заработав первые пару миллионов долларов, он бухнет их все сразу, не задумываясь, на новый «Бентли» и дом во французском местечке Кап-Ферра: тяга к красивой, экранной жизни всегда была у Абрамовича в крови.

(«У тебя же больше не осталось денег», – удивлялся тогда его наставник Березовский, привыкший к рачительности и скопидомству. «Ничего, – отвечал ученик, шелестя рекламным проспектом 737-го „Боинга“, – заработаем еще».

Со следующего заработка он купит уже этот самый разрекламированный «Боинг».)

Вообще, с ранней юности Абрамович свято был убежден в грядущем неминуемом успехе, потешая окружающих непоколебимой самоуверенностью. Он знал, чего хочет, и к мечте своей шел уверенной, твердой поступью: без всяких интеллигентских рассусоливаний и терзаний. Деньги: вот основа основ всему…

Гены рода Абрамовичей делали свое дело: страх перед бедностью был у него в крови. Больше всего в жизни Роман Аркадьевич мечтал разбогатеть.

Даже обожествляющая его классная руководительница Надежда Ростова и та описывает показательный весьма эпизод, когда комсомолец Абрамович увидел у нее в руках выданный в кассе аванс – аж сорок рублей.

«Он смотрит на эти 40 рублей, знает, что у меня две дочери, и говорит: а как на них жить? Мне кажется, у него была какая-то внутренняя цель – именно чего-то достигнуть. Она не проявлялась, например, в лидерстве, нет. Но внутренне он всегда к этому готовился».

«Если девчонки подтрунивали над ним, – повествует цитировавшаяся уже Наталья Штурм, – он говорил: вы еще услышите о Роме Абрамовиче. Это всегда сопровождалось взрывом хохота, потому что был он совсем уж невзрачным. А однажды мы пошли компанией в кино на какой-то фильм, где показывалась роскошная западная жизнь. Все были под сильным впечатлением. А Рома долго молчал, а потом сказал: вот так надо жить».

И первому наставнику своему кооператору Тюрину, когда тот впервые пришел к Абрамовичу в гости – в нищенскую однокомнатную квартиру, с прибитыми в прихожей алюминиевыми вешалками и пластиковым столом на кухне – Роман Аркадьевич выдал нечто подобное.

«Рома сидел на ящике, третьего стула в доме не было. И говорит: „Владимир Романович, а вы знаете, когда-нибудь я куплю весь мир!“ Меня это так рассмешило: „Ты, конечно, от скромности не умрешь, но сперва купи себе хотя бы вторые штаны“».

Где они теперь – эти насмешники и материалисты? Абрамовича же знает сегодня весь мир…

$$$

За несколько лет игрушечного бизнеса Абрамович сумел сколотить неплохой капиталец; в то время, когда зарплата инженера не превышала двухсот рублей, он зарабатывал в месяц по три-четыре тысячи.

Теперь уже можно было подумать и о чем-то другом – о новом, более перспективном, а главное, прибыльном занятии, ибо, как признавался потом он сам «игрушки никогда не были целью. Это было одно из доступных средств выйти к цели. А цель была: создать бизнес, который сможет развиваться».

«Ему было тесно в нашем бизнесе, – констатирует Владимир Тюрин. – Он уже почувствовал свою силу, ему нужно было двигаться вперед. А я человек провинциальный: мне бы одеться хорошо, покушать сытно, машину путевую – все, вот мой уровень. Он же хотел много большего.

К тому времени его благосостояние значительно выросло. Рома уже крепко стоял на ногах».

В мае 1991-го Абрамович навсегда прощается с игрушечным детством. Друг за другом учреждает он целую вереницу фирм, занимавшихся чем только можно (во всяком случае, по документам): издательской деятельностью, посредничеством, ремонтом автомобилей и даже производством изделий из меха и шкур. (Странно, что не из рогов и копыт.) Названия этих контор вряд ли скажут вам что-то, тем не менее – сугубо для истории – перечислю некоторые: ИЧП фирма «Супертехнология-Шишмарев», АОЗТ «Элита», АОЗТ «Петролтранс», АОЗТ «ГИД», фирма «НПР», малое предприятие «АВК».

В этот же самый период происходят и крутые перемены в личной жизни Абрамовича; не знаю уж – случайно так совпало, или же прежняя пассия не вписывалась в его новые представления о счастье.

Как и Березовскому, Абрамовичу с женщинами – до поры до времени – не везло.

Опыт первой любви он обрел еще 15-летним подростком посредством своей одноклассницы Ольги Насыровой, роман с которой начался у него в 7-м классе. Как сегодня рассказывает сама Насырова, это эпохальное событие случилось у нее дома, когда, сбежав с урока физики и накупив целую сумку крепленой отравы «Алабашлы», молодые влюбленные неожиданно поняли, что вполне могут уже повелевать своими чувствами.

Но школьная любовь редко перерастает в нечто большее. Она, точно гипс, схватывается мгновенно, но столь же быстро и рассыпается потом. После 8-го класса Насырова ушла в ПТУ, вместе с семьей переехала на другую квартиру, и роман их сам собой завершился.

А вскоре и Абрамович покинул Москву, отправившись учиться в Ухту. Здесь-то и испытал он впервые подлинное разочарование, на всю жизнь сохранив некое циничное предубеждение к слабому полу.

Его первая взрослая любовь Виктория Заборовская училась в том же Индустриальном институте, курсом раньше. Женщины, впрочем, взрослеют намного быстрее мужчин; если с биологической точки зрения она была старше Абрамовича лишь на год, то по части опыта и познания жизни – на все десять.

Со стороны это было похоже на помешательство. Вика и Роман почти не расставались, целовались по любому поводу и даже газировку пили на брудершафт. Абрамович всерьез подумывал уже о женитьбе, и до хрипоты ругался с родственниками, которые не слишком одобряли этот союз.

Но потом его призвали в армию. На проводах Заборовская рыдала навзрыд, обещала хранить верность и писать каждый божий день, однако слова своего не сдержала.

Вернувшись через два года в Ухту, счастливый от нетерпения Абрамович, как был в парадной форме, сразу помчался к возлюбленной с огромным букетом роз наперевес. Но заботливые друзья успели перехватить его по дороге и открыть изголодавшемуся воину глаза. Оказалось, что, пока отдавал он родине священный долг, Заборовская закрутила роман с женатым мужчиной. Тем не менее цветы Абрамович ей все же вручил, сказав на прощанье, что изменщица сильно еще о случившемся пожалеет.

Так и вышло; теперь Виктория Заборовская кусает, должно быть, локти, вспоминая о бывшем своем женихе. Сохрани она тогда обет безбрачия, глядишь, сегодня ей посчастливилось бы стать одной из богатейших женщин планеты. Эх, да кабы знать…

Впрочем, и сам Абрамович в то время не мог еще представить, какие горизонты ждут его за поворотом. Измену возлюбленной он переживал тяжело. Лишь по прошествии нескольких лет Роман Аркадьевич смирился наконец с душевной травмой.

Произошло это после того, как в случайной компании познакомился он со студенткой геологического факультета все того же Ухтинского индустриального института Ольгой Лысовой.

Вряд ли это можно было назвать любовью: скорее Абрамовичу требовалось забыть поскорее ветреную обманщицу, заполнить чем-то клокочущий вакуум. Его не смутило ни наличие у Ольги двухлетней дочери, ни разница в возрасте – она была старше на два года.

С их знакомства не прошло и недели, как Абрамович увез уже Лысову в Москву, а вскоре предложил руку и сердце. Единственное условие, которое поставил он – будущая супруга должна будет взять его фамилию.

Сразу после скорой студенческой свадьбы в декабре 1987 года молодые окончательно перебрались в Москву, а маленькая Настя, дочка Лысовой от первого брака, осталась у ее родителей в Ухте. Но прожили они меньше четырех лет.

Вокруг первого развода Абрамовича существует немало домыслов. Одни говорят, что причиной расставания стала невозможность Ольги иметь детей, другие – что муж изменял ей, третьи кивают на невнимание будущего олигарха к семейным проблемам – все свое время, дескать, тот посвящал не жене, а бизнесу.

Нынешний муж Ольги Абрамович-Лысовой в интервью журналистам так объясняет подоплеку случившегося:

«Он хотел посадить жену в золотую клетку. Но Ольга – это не Ирина Абрамович, которая может сидеть на одном месте. Ольга, если бы она сейчас оказалась с Абрамовичем, уже не выдержала бы такой жизни, в которой мужу некогда уделить ей внимание».

Надо отдать Абрамовичу должное: при расставании он повел себя благородно, оставив Ольге квартиру на Цветном бульваре, где они жили, а сам перебрался в офис, там же первое время и ночевал. (В квартире этой, к слову, Роман Аркадьевич оставался прописан еще много лет; даже после выборов в Госдуму официальным адресом он указывал именно ее – Цветной бульвар, 20–31.)

Возможно, однако, этот красивый жест был не чем иным, как попыткой откупиться от бывшей семьи – никогда больше с первой женой и падчерицей Абрамович не встречался…

Свою вторую супругу – Ирину Маландину – Роман Аркадьевич форменным образом узрел в воздухе: на борту самолета, совершавшего рейс из Канады в Москву; 24-летняя Ирина работала стюардессой на международных линиях «Аэрофлота».

Эта красивая история особенно нравится западным исследователям жизни олигарха, ибо смахивает на голливудский сюжет: простая русская стюардесса, да еще и блондинка, стала женой миллиардера – ну, просто живое воплощение тезиса, что браки заключаются на небесах…

Их роман развивался стремительно. Уже вскоре после знакомства Абрамович переехал в квартиру Ирины близ метро «Измайловский парк» – жить в офисе было больше невмоготу. Осенью 1991 года они поженились.

Была ли это любовь с первого взгляда? Вряд ли. Уж во всяком случае – для Ирины Маландиной.

Девочка со столичной окраины, она всегда мечтала вырваться из замкнутого круга серой безнадеги; ради этого-то и пошла в стюардессы.

Мать Ирины работала буфетчицей в аэропорту «Шереметьево», отца своего – тоже официанта – она не помнила: Вячеслав Маландин погиб, когда ей было всего два года. Ночью, то ли спьяну, то ли сослепу свалился в котлован и замерз. Отчим – пил. Родной дядька – сидел в тюрьме.

Подобно многим своим ровесницам – девушкам конца 1980-х – Ирина мечтала выйти замуж за иностранца и навсегда покинуть немытую Россию; откуда ей было тогда знать, что олигарх – это даже намного лучше, чем интурист.

Сослуживица Ирины по «Аэрофлоту» стюардесса Лариса Курбатова убеждена, что союз с Абрамовичем основывался исключительно на расчете.

«Я уверена, что она не любила Романа, ей нужен был его кошелек. Ведь не зря, прощаясь, Ирка сказала, что теперь ей не придется подсчитывать, сколько у нее осталось денег до зарплаты. Я спросила: „А как же любовь?“ Ира промолчала».

…Ирина Маландина проживет в счастливом браке с Романом Абрамовичем без малого 16 лет, успев родить ему пятерых детей и даже окончить искусствоведческий факультет МГУ. Все эти годы она не знала отказа ни в чем, и потому, должно быть, спокойно закрывала глаза на постоянное отсутствие мужа и непрекращающиеся пересуды о его страсти к длинноногим моделям.

Эта звездная пара распадется только в 2007-м, но даже после развода бывшая стюардесса с московской окраины по-прежнему будет летать по всему миру на личном самолете, отовариваться в самых дорогих бутиках Европы и водить дружбу с главными знаменитостями Британии – такими, например, как несостоявшаяся королевская родственница Камилла аль-Файед.

Словом, жизнь удалась, за исключением разве что жизни личной. Хотя с такими отступными, что оставил ей бывший муж, о любви можно и не задумываться: по данным «Санди Таймс», миссис Абрамович входит в тысячу самых богатых жителей Британии, занимая в этом списке почетное 452-е место…

…Впрочем, я, кажется, снова забегаю вперед…

$$$

Когда Абрамович распростился с игрушечным детством, от роду ему было всего 24 года.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.