Максим ЕРШОВ ДАВАЙ-ДАВАЙ!

Максим ЕРШОВ ДАВАЙ-ДАВАЙ!

***

Это можно говорить громко.

Это можно напевать тихо.

Никакого нет от слов толка,

всероссийское моё лихо.

Быстро новая растёт поросль –

греет корни ей река Лета.

Мы всё дальше, всё сильней порознь,

наша песенка без нас спета.

Как трёхцветные нежны флаги!

Как двуглавая сильна птица!

Поистёрлись мы в своём шаге,

разучились поднимать лица…

Я бессмысленность свою знаю:

в редкий праздник обелиск важен.

Распустилось наших дней знамя

над судьбою нефтяных скважин.

А свобода, как корабль, – ровно

рассекает бедноты немочь.

Государь, мы все твои кровно!

Только жаль, что нам цена – мелочь.

***

Это заговор сильных. Союз камней.

Их безлик, словно тьма, кумир…

Я не слабый,

но камни – они сильней,

чем сердца и чем струны лир.

Так зачем это я – инвалид идей,

малохольный в толпе кликуш,

всё мечтаю микстурами площадей

заливать глаукомы душ?

Я хочу посмотреть при большом огне

как неправда горит в кострах…

Как дорогу до Родины вам и мне

прорубает животный страх.

БИТВА

Мы не трусы, да противник силён –

водка "Гитлер" и коньяк "Напольён".

А прикончим, не сидим без труда:

бьёмся с пивом "Золотая Орда".

Эта битва до небес глубока!

Не проходит витязь мимо ларька.

В этой битве треснул дедовский щит.

Под столом отцовский город горит.

НЕ НАТО

Мечтой о голливудском рае

висят спагетти на ушах…

В гарем славянку забирает

гипертоничный падишах.

Безмолвствует Россия-сука

из нефтяного далека,

да бог славянский смотрит сухо,

да планка неба – высока…

Над Полем тень войны старинна!

Тревожно мачехе-Руси.

Смотри же, гарна Украина –

в подоле нам не принеси.

ВЕТЕРАН

Он проходит, как исповедь,

с тростью.

И молчит. По саму рукоять

он намерен солдатскою костью

в пасти улиц навеки застрять.

Проститутки хихикнут: "Пернатый!.."

Он молчит. Но становится сер.

А за пазухой бьётся граната,

с белой надписью: "С С С Р !"

У РЕКИ

Разлив "портвейна" кислый бутер

у в дрянь загаженной реки,

– Аллах Россию не забудет! –

на выдох гаркнут мужики.

Подняв на вилочках с тарелок

по нежной дольке балыка,

– Россия в доме престарелых! –

свистят с другого бережка.

Сочтя маржу и плюнув в реку

в порыве кризисной тоски,

– Бери Россию в ипотеку! –

грохочут жерла из Москвы.

И всё…

Последний голос зычный

уже не слышат мужики:

– Она на совести мужичьей! –

поёт русалка из реки…

ДАВАЙ-ДАВАЙ!

Мы тщимся по гламурной наледи

под рукоплеск тлетворных баб.

Наш бог исполнен в форме камеди

и начинён приставкой "клаб".

Мы уничтожим тень сомнения

в своей махновской правоте.

Мы из могилы вынем гения

и бросим в жуткой наготе!

Мы узнаём, что вы там умерли,

вдыхая крематорский дым.

Мы жжём сгустившиеся сумерки

рекламным светом золотым.

И пусть мы слепы, как отчаянье,

неумолимы, как беда,

мы ни секунды не случайны…

Мы воцарились навсегда.

МОЛОХ

В подъезде надпись:

"Жизнь – борьба.

Забег конвейера с людьми".

Я утираю бренд со лба,

ложась у маркета костьми.

Я обезбоженно-нагой –

забывший, кто я в мире есть.

Я с теми, кто большой ногой

задвинут в винодельный пресс.

Я много слышу о правах.

Перегоняемый в мазут,

я белка в чьих-то жерновах –

с надеждой, что они – везут.

Меня имеет балаган…

Собрать пытаясь правды ртуть,

я жду, что сзади по ногам

ударит сильный кто-нибудь…

Страшна людская вертикаль,

да накрест – медиа-дуплет.

Лишь обессмысленная даль

тех песен помнит силуэт,

когда история – за нас,

когда умели – вопреки,

и первомай открытых глаз

имел подобие реки,

когда ещё мы живы все…

РЯБИНА

Рябину рубили. Порезали грозди,

Привили оливы, а выросли гвозди.

Крутили-вертели… Не могут понять:

рябина кривою осталась стоять!

Рубили по новой.

Привили к ней грушу.

Вводили волшебную формулу в душу.

И крутят, и вертят… Пора бы понять –

рябине недолго осталось стоять!

Мерцая веками в порезе глубоком,

с чужими цветами, плодами и соком,

вцепилась рябина остатком корней

и только дыханье осталось у ней…

Рубили. Рубили.

Рябина! Рябина!..

Пустите, пустите родимого сына!

Он враз отрезвеет и может успеть

дыханием корни её отогреть.

ИСТОВО

Истово, боже, как истово

барская стелет гармонь!

Флага, от подвигов чистого,

крепнет трёхцветная бронь.

Лейте побольше игристого –

люди же, люди глядят!

В форму судебного пристава

накрепко врос депутат.

Впрочем, какая там разница –

он ничего не украл.

Кто запоёт, а кто дразнится

возле старинных зеркал.

Лейте же больше игристого,

режьте под камеру торт!..

Кто там три тысячи триста

просит взаймы на аборт?

Дурочка! Парня плечистого

выбери, вона – мордаст.

Истово дай ему, истово, –

он тебе денежку даст.

***

Была б ты женщиной

пропащей,

босой,

как вся Твоя судьба, –

я взял бы и

рукой дрожащей

печати стёр Тебе

со лба.

Потом

упал бы на колени

и, сердце комкая

в груди,

я вместо всех

стихотворений

проговорил Тебе:

– Иди!..

***

Чтоб никто не был лохом

и не корчил лица,

для начала эпоха

вынимает сердца.

И умеет неплохо

набивать в ямы лбов

разноцветную похоть

и жестокость рабов.

***

…Это когда с неба давит просинь.

Это когда я от правды пьян.

Это когда моя мать выносит

в улицу душеньку, взяв баян.

Это когда мне люди – братья.

Это когда я слезы не скрыл.

Это когда мои объятья

шире, чем взмах журавлиных крыл.

Это когда мне в рубашке тесно

и кафедральны кругом поля.

Это когда для протяжной песни

тысячу лет цвела земля.

Это когда я на метр выше.

Это когда я себя сильней.

Это когда в песнопеньях слышу

посвист, набат и храп коней.

Это когда Челубей хохочет,

а за спиной – отец-старик.

Это когда любовь клокочет,

как у немого гортанный крик.

Это когда, нахлебавшись грусти,

нечем спасаться и незачем…

Это когда я настолько русский,

что уважает меня чечен…

Это когда, в грязи по пояс,

тонут упрёки могильных плит.

Это когда мужичья совесть –

сколько б ни гасла – свечой горит…

Это во мне говорит Россия.

"Эй, – говорит, – мужик! Приём!

Есть ли в тебе такие силы,

чтоб устоять на краю времён?"