Глава III Будущее

Глава III

Будущее

Fortiter in re, suaviter in modo[15]

Так было. Но, может быть, важнее сосредоточиться на вопросе, как будет.

Что политический антисемитизм будет существовать в России, в этом не может быть сомнения. Будет антисемитизм; будет борьба с еврейским засильем. Весь вопрос в том, чтобы перевести эту борьбу на известные рельсы.

В вопросах подобного рода самая вредная доктрина: «или все, или ничего».

Возьмем, например, самую типичную форму борьбы — войны. Скажут: война такое бедствие, что совершенно все равно, как она ведется.

Но так могут говорить только те, кто не имел случая сравнивать разные войны. А вот мы, участники войны мировой и войны гражданской, прекрасно знаем: мировая война велась в грандиозных масштабах, но ее ужасы суть Kinderspiel[16] в сравнении с прелестями войны гражданской.

Жестокость и мерзость последней вне всякого сравнения: она сразу отодвинула нас на несколько веков назад. И потому ошибаются те, кто «уравнивает» войны; наоборот, глубоко правы те, кто утверждает, что можно «и в самой подлости хранить оттенок благородства»; правы те, кто стремится установить более возвышенные обычаи и нравы в деле человеческого взаимоистребления. Нельзя опускать руки ни перед каким бедствием, ибо нет такого положения, которое нельзя было бы улучшить.

Еще типичнее, пожалуй, идея так называемого «поединка». Столкновения между людьми неизбежны. Известные понятия о чести требуют, чтобы некоторые оскорбления смывались кровью. Но вместо диких форм «кровавой мести» рафинированное человечество ввело для таких случаев торжественную и по-своему облагораживающую процедуру. В ней иногда гибнут жизни, но все же зло вражды сводится к какому-то минимуму. Пройдя сквозь фильтр веками продуманного кодекса, косматое безобразие первобытной злобы вставляется в культурную и по-своему красивую рамку.

Но, быть может, еще характернее в этом смысле переведение борьбы из «области оружия», то есть убийства, в область борьбы словом, т. е. в рамки парламента. Мало кто дает себе отчет, издеваясь над депутатами, запускающими друг в друга чернильницами и пюпитрами, — какую поистине громадную услугу эти смешные чудаки оказывают в некоторых странах своим согражданам. Пока спорят, ругаются и даже дерутся в парламентах, пулеметы молчат. Как только эти отдушины замолкают или оказываются недостаточными для бурлящих паров, злоба направляется по другим каналам; тогда граждане хватают оружие и начинают резать друг друга. А как резать, это мы, русские, испытавшие гражданскую войну, знаем, с отнятием носов, ушей и глазоколотием.

Борьба между евреями и русскими будет И это, конечно, — зло. В настоящее время мечтать о том, чтобы это зло вырвать с корнем, не стоит, ибо об этом действительно можно только мечтать. Для того, чтобы не было этой борьбы и внешнего ее проявления — антисемитизма, надо было бы уничтожить причины, сию борьбу вызывающие Об этих причинах речь впереди; здесь же достаточно сказать, что они относятся к категории тех факторов, которые изменяются крайне медленно. Легче оросить Сахару, чем в русских условиях устранить основные условия антисемитизма. Поэтому борьба будет, и это надо признать как факт до поры до времени неотвратимый Это — я позволил бы себе сказать — то, что теософы называют «зрелая карма». Вся вековая история сих двух наций, давя с непреодолимой силой на тех и других, приводит к такому положению, что при совместном жительстве русские и евреи будут находиться в состоянии борьбы. Разумные люди должны думать сейчас не о заключении мира, что еще невозможно, а о том, чтобы война была по возможности смягчена; чтобы в нее были введены некоторые обычаи и неписаные законы, которые уменьшили бы лютость столкновений.

Если из дикой драки, где рвут друг на друге мясо когтями и зубами, русско-еврейскую борьбу удастся перевести на рельсы некоего «поединка», совершающегося в известных формах, то это уже будет великое завоевание. Великое завоевание — и для евреев, и для русских; и еще — для некоего Безликого, которого нельзя увидеть, но который все-таки существует и имя коему — Человек.

Два вида солидарности

Но прежде чем перейти к этой части вопроса, то есть к прокладыванию основных линий своеобразного «дуэльного» кодекса для будущего русско-еврейского поединка, необходимо остановиться вот на чем: почему я считаю, что русско-еврейская борьба неизбежна?

Сие убеждение мое вытекает из качеств евреев и русских.

Что представляет из себя еврейство в России? Несколько миллионов людей весьма энергичных, весьма выносливых, весьма трудолюбивых, очень приученных к работам, требующим большой затраты нервов; исключительно способных в некоторых весьма важных областях, как-то коммерческой, а также в деле политической пропаганды. При всем том эти люди объединены и солидаризированы, как ни одна нация в мире.

Когда я говорю о еврейской солидарности, организованности и дисциплине, то я не хочу этим непременно сказать, что существует тайное еврейское правительство, которое руководит всеми евреями вообще и русскими евреями в частности. Может быть, оно существует, а может быть, не существует. Я не могу ни утверждать, что оно есть, пока я его не нащупал, ни с пеной у рта отрицать, что его нет. В этом вопросе надо выдвигать только то, что знаешь наверное; иначе даже правильные утверждения, но только предчувствуемые, а не доказываемые, лишь компрометируют истину, надолго от нее отвращая.

Поэтому я, между прочим, продолжительное время предпочитал молчать о масонстве, ибо (так я написал даже где-то) «мне не удалось нащупать даже кончик хвоста хотя бы одного масона». Разговоры же о том, что дождь идет или не идет тоже по воле масонов, меня только бесили.

Теперь я знаю, что масонство существует; что масонство есть внушительная организация, к коей считают за честь принадлежать многие сильные мира сего; и более того, что в масонство стремятся попасть именно те, кто жаждет поближе стать к власть имущим. Это понятно. Ибо в масонстве все — «братья»; и брат-каменщик (настоящий каменщик, тот, что стенки кладет) может на равной ноге разговаривать с братом-министром, от которого зависит возведение тысячи и одной стенки. И не только разговаривать будут «братья», а при выборе подрядчиков брат-министр может оказать предпочтение брату-подрядчику; и притом он это сделает так ловко, что внешний мир будет уверен: этот подрядчик избран только за то, что он действительно самый лучший подрядчик. Масонство есть прежде всего грандиозный союз взаимопомощи и протекции. Во-вторых, масонство — солидная школа «уметь держать язык за зубами». Все масоны, даже самые легкомысленные, на голову выше (на предмет владения собой и конспирации) остальных людей, этой школы не проходивших. До недавнего времени масоны давали при посвящении клятву всячески отрицать не только свое личное участие в масонстве, но и вообще существование масонства. Теперь, по-видимому, этот запрет снят; существование масонства более не отрицается; а что касается принадлежности данного масона к масонству… об этом не чирикается на крышах, но из этого не делают особой тайны.

Каковы цели масонства? Истинных целей не знаю. По утверждению масонообличителей, их никто не знает, кроме посвященных самой высокой степени. А кто сии лица, тоже никто не знает. Но каким-то образом сокровенные цели масонства известны масонообличителям. Очевидно, от лиц, которые добрались до этих самых высоких ступеней, но потом, порвав с масонством, его разоблачали. Однако вопрос, насколько можно верить этим апостатам, заглянувшим в самое сокровенное, остается открытым. Они либо врут, либо нет, и проверить их невозможно. Посему об истинных целях масонства до поры, до времени не стоит говорить: масоны задавят одинокие лучи, даже если они несут чистую истину.

Впрочем, рядовые масоны совершенно не задаются этими высокими (или, наоборот, чрезвычайно низкими) предметами. Они, не мудрствуя лукаво, обделывают при помощи масонства свои делишки личные и политические. При этом, по-видимому, им предоставляется значительная степень политической свободы; и «братья» могут нести совершенную разноголосицу в своей деятельности во внешнем мире. Предполагается, что вся эта кажущаяся неразбериха где-то связывается; масони-ческие, по виду противоречивые стремления на самом деле являются теми силами, из коих складывается нужная равнодействующая. Складывается или не складывается, об этом судить мудрено, ибо мы не знаем, к чему, собственно, «посвященные 33-й степени» стремятся.

Но вот что, мне по крайней мере, ясно. И это же является причиной, почему я, как будто бы ни с того ни с сего, заговорил о масонстве. Масоны имеют свободу думать каждый по-своему по многим вопросам. Но в одном вопросе, мне кажется, они не имеют свободы: это в вопросе еврейском. В этом отношении у них крылья связаны. Самые умные люди неожиданно и безнадежно тупеют, когда затрагивается этот вопрос: они вдруг слепнут на оба глаза, отказываясь видеть совершенно очевидные факты. Надо думать, что здесь существует какое-то суровое запрещение, некое «табу», его же не прейдеши.

Из этого я делаю вывод, что правильны утверждения, высказанные сто тысяч раз: масонство как-то тесно связано с еврейством или с евреями. И по этой-то причине интересующиеся этим делом упорно ищут подозреваемое ими тайное еврейское правительство именно в масонстве. А существует ли оно в действительности, судить не нам.

Однако можно допустить, что, когда евреи с пеной у рта его существование отрицают, они могут быть совершенно искренни, даже в том случае, если такое правительство существует. Как они могут его знать, ежели оно тайное? А если бы они его знали, то оно было бы уже не тайное, а явное. В самой постановке вопроса есть дефект. Если кто овладел тайной, которая только ему одному открыта, то, очевидно, он обладает способами познания, для других недоступными. Чтобы передать свое знание тайны другим, необходимо передать им же свои способы познания. В данном случае масону, который пожелал бы вскрыть масонство, необходимо ввести в святое святых масонства еще других лиц, то есть заставить их проделать всю лестницу посвящений до самых последних. Если же он не может этого сделать, то его разоблачения будут действительны только для тех лиц, кто персонально питает к нему полное доверие. Для всех остальных, то есть для всех читателей «разоблачительных» трудов, если таковые напечатаны, разоблачения масона-апостата, достигшего, по его словам, последних ступеней, будут всегда под знаком вопроса: чи врет, чи нет?

Когда я говорю о солидарности еврейства, то я оставляю просто в стороне этот пресловутый вопрос о тайном еврейском всемирном правительстве. Это, по-моему, только «рабочая гипотеза», которая пытается объяснить несомненный факт, то есть сию еврейскую солидарность. Она существует вне зависимости от того, нарочитая ли она (по приказу тайного правительства) или бессознательная. Муравьи и пчелы тоже солидарны до удивительности; но они бессознательно солидарны, ибо так называемые «матки» или «царицы» ульем не правят и никому ничего не приказывают; они попросту рожают новые поколения, за что их берегут и лелеют, как единственный источник продолжения муравьиной или пчелиной расы. Кто-то, конечно, муравьями и пчелами управляет, но этот «кто-то» не персонифицируется в какой-нибудь пчеле или синедрионе пчел.

Наоборот, другие животные слепо повинуются видимым вожакам и безоговорочно исполняют их приказы. Тем, кому приходилось иметь дело с тысячными стадами, например, быков, этот факт хорошо известен. Рассказывают, что иногда приходится простаивать целые месяцы при переправе через какую-нибудь реку, потому что быки-вожаки по каким-то известным им одним причинам не желают лезть в воду. По истечении «времени и сроков» они же так же непонятно бросаются в реку, а за ними неудержимо прет бычья лавина; прет то самое стадо, которое до этого времени никакими самыми невероятными (человеческими) усилиями нельзя было сдвинуть с места.

Среди людей можно тоже себе представить эти два типа солидарности. Солидарность бессознательную, или непосредственную, и солидарность — «через фокус». В первом случае люди стремятся к одной цели без видимого приказа кого-нибудь — это, скажем, случай пчелиный или еврейский; во втором случае люди делают общее дело только по приказу своего видимого вожака или владыки — это, скажем, случай бычий или русский (да простят мне мои единоплеменники сие сближение и вспомнят, что быки у многих народов были тварями почитаемыми и даже священными).

Эти два типа психики, к которым по принадлежности тяготеют два рассматриваемых нами народа, являются, на мой взгляд, своего рода фатумом. Эта разница психической структуры и обусловливает полярность стихий еврейской и русской, по крайней мере в плоскостях политической и общественной.

Русские

Будем строги к самим себе: это самый дешевый способ проделать жизненную программу, начертанную по воле рока для каждого человека и каждого народа. Снисходительное к себе отношение, а тем более самовлюбленность обходятся несравненно дороже. В таком разе другие приведут нас в христианскую веру, кровью выписав на нашей спине нашу истинную ценность.

Понаблюдайте внимательно за собою, своими близкими и знакомыми; если можете, мысленно расширьте свой кругозор еще шире, распространяя его на целые группы лиц и явлений; и вы придете к заключению, давно сделанному внимательными наблюдателями русской стихии. Вывод этот довольно печальный: мы, русские, носим в себе какое-то внутреннее противоречие. Мы (особенно остро это чувствуется со времени революции) не лишены патриотизма; мы любим Россию и рус-скость. Но мы не любим друг друга: по отношению к «ближнему своему» мы носим в душе некое отталкивание. Мы страдаем, когда долго не слышим русской речи, не видим русских лиц; мы как будто стремимся друг к другу; но соединяемся мы как будто только для того, чтобы начать бесконечные споры, которые немедленно переходят в распри. Сии последние приоткрывают какие-то тайные, но великие запасы злобы; и тогда — пошла писать губерния! Поэтому-то русская «общественная жизнь», в какой форме она ни проявлялась бы, представляет из себя постоянное нарождение различных соединений, у которых одно общее им всем свойство — эфемерность. Только что успев сотвориться, они сейчас же лопаются; впрочем, лопаются для того, чтобы немедленно вновь воскреснуть в такой же «пузырчатой форме».

Причина этого «разъединяющего начала» весьма, конечно, сложная. Но можно попытаться указать некоторые вехи в этом вопросе.

Как известно, каждая нация есть «собрание родственников», находящихся по отношению друг к другу в той или иной степени родства. Чем эта степень ниже, тем, можно предполагать, сила разъединяющих факторов слабее. Кто-то, говорят, высчитал, что французы находятся друг к другу в двадцать пятой степени родства. Никто не высчитывал родства русского, но оно несомненно дальше французского. Это не может быть иначе, принимая во внимание, что русские в нашу эпоху, то есть в XX веке, представляют из себя пеструю смесь самых разнообразных кровей. Эта разноплеменность на скорую руку объединена русским языком (имеющим, правда, великую, чарующую силу) и весьма непродолжительным общим прошлым. Сила русского языка и русского быта имеют в себе, несомненно, какую-то очень мощную и очень обманчивую приманчивость, приманчивость, доходящую до предательства: человек, вкусивший этого напитка, самым искренним образом считает себя настоящим русским; а между тем все в нем, решительно все, — не русское; и во всяком случае вопиет к небу, как нечто совершенно непохожее на других, тоже считающих себя русскими. И каков тип в настоящую эпоху «подлинного русского», этого ни один Соломон не угадает!

Некий устоявшийся образ русскости можно рисовать себе в москвичах эпохи Алексея Михаиловича, если не принимать во внимание солидной доли финской и татарской крови, влившейся в северян. Но история говорит нам, что другое действующее лицо этой же эпохи, гетман Богдан Хмельницкий, смотрел на себя и на своих как на истинных носителей русского начала.

Южане напоминали Государю Московскому, что древнее гнездо воссоединяемого русского народа есть Киев и вся вообще «Малая Русь». И если на одну минуту задуматься над тем поразительным сходством, которое являют внешние образы Руси Киевской и Руси Запорожской (военного ордена, воевавшего с Стамбулом, как дружины Рюриковичей воевали с Византией; морских корсаров, так же ходивших по Черному морю, в тех же самых челнах, в каких «Русь» с X века терроризировала Царь-город), — то надо признать, что этого рода русскость, то есть древнюю русскость, Юг стойко хранил.

Но эта русскость, будем называть ее южной, отличается от Московской, которую будем называть северной. И поэтому недаром Петр Великий, коему предстояло использовать великое дело своего отца (направившего «Московию» с пути местно-московского на путь общерусский), недаром Петр Великий стремился найти новое гнездо для удвоившегося в своих возможностях народа. Москва для этого дела была тесна и провинциальна; она не могла импонировать русскости южной; ибо эта последняя традиционна, от времен Владимира и Ярослава, протягивала щупальцы на Запад и тянула в себя завоевания. культуры общечеловеческой. Из воссоединения двух братских племен, одинаково русских, но несколько разошедшихся в течение веков различной политической жизни, непременно должно было родиться «нечто третье», что не было бы ни древний Киев, находившийся в состоянии упадка, но хранивший варяжские традиции русского западничества; ни Москва, набравшаяся силы, но носившая на глазах повязку из чисто московских, «сепаратистических» от остального мира предрассудков; это третье гениальным вожаком обоих русскостей, северной и южной, было найдено; и нарекли ему имя… Санкт-Петербург.

Петербург, утвержденный на болоте Петром, что значит Камень, получил гранитное основание; при помощи прозревших «москвичей» и наследственно зрячих «киевлян» он стал тем котлом, где великолепно, можно сказать «блистательно», варилась каша из двух воссоединившихся племен русского народа.

Петербург поле под вишневыми садочками Полтавы превратил в ристалище, где разыгрался первый, со времен Владимира Мономаха, общерусский триумф. Петербург скромного хохла казака Григория Розума сделал супругом Императрицы Всероссийской — девицы Елисавет; Петербург осуществил давнюю мечту Киева «ногою твердой стать при море» — при теплом, южном, Черном море, с IX века называемого «русским»; Петербург бросил южнорусское казачество, хранившее варяжские традиции, на новые подвиги, показав ему ручкой Императрицы Екатерины II (ручкой, которую кузнец Вакула почитал не иначе, как сахарной) подножие Кавказа, именуемое Кубань. Петербург выковал новый русский язык, который был не московский и не киевский; который проходил выше того и другого, но стоял на этих двух местноречиях, как голова, вместилище развившегося разума, стоит на двух ногах. Петербург из двух русских племен варил сладкий мед, который обещал досыта накормить пищей животной и духовной огромные пространства Русской Империи. Возможности, отсюда проистекавшие, не давали жить соседям; и потому сначала шведы, потом поляки и, наконец, немцы поспешили в этот кипящий мед подбросить ложку дегтя, которая испортила бочку. Этим дегтем была украинская идея.

Украинская идея (идея распри, раздора, идея бифуркации единых русских крови, языка и культуры) задержала сваривание южно- и северно-русских особенностей в единый русский тип, то есть работу, над которой трудился Петрополь. С тех пор, как Петроград деградировал из ранга столицы, каковой опять стала Москва, история попятилась назад; а враждебные русскому народу силы стали неистово работать над его разделением. По счастью, оружие, которое для этого употреблено, — гнилое. Украинская идея, то есть утверждение, что южно-русский народ — не русский, долго не выдержит, ибо оно лживо и рассчитано на невежество. Самолюбие проснувшегося южно-русского народа не позволит, чтобы ему морочили голову польско-немецкими сказками, принимая его за дурачка-непомнящего. Малая Россия вспомнит, что она — Россия par excellence[17] и пошлет к так называемой mere de biss всех украинствующих вралей.

Но… но «особенности» южно- и северно-русские, подновленные годами разделения, останутся. Южная Россия, даже приняв свое старое наименование Малой, то есть исконной Руси, некоторое время будет настроена сепаратистически; если не в смысле политическом, то в смысле культурном. Будут попытки строить две параллельные культуры (обе чисто русские): одну — севернорусскую, другую — южно-русскую. И пройдет, может быть, немало времени, пока обе половины России признают свои культуры местными и подчиненными; тогда, поднявшись над сими локальными изделиями, но взяв их за основание, они будут продолжать пряжу, начатую Петербургом, — пряжу единой, общерусской ткани.

Если я позволил себе довольно длительно остановиться на этом вопросе, то это по следующей причине. Существующее между великороссами и малороссиянами различие, очень неглубокое «для лота», имеет, однако, большое значение вследствие пространственного или численного своего объема. Дело идет о населении, которое исчисляется в сто миллионов, причем на каждых трех русских приходится два великоросса и один малороссиянин. При таком соотношении даже небольшие размолвки, вызываемые поверхностным различием типов, могут иметь серьезное значение; ибо число таких размолвок — громадно.

К различиям между собственно русскими надо прибавить (это особенно относится к культурному классу, понимая под ним аристократию, служилых и интеллигенцию) великое количество «расхождений» с людьми не русской крови, объединившихся, однако, под именем «русских». Естественно, что все эти очень далекие крови сильнейшим образом понижают родственную близость русских между собою, делая их уже не седьмой водой на киселе, а может быть, семьдесят седьмой. И вот эта «дальность родства» (сравнительно с другими нациями) и есть, на мой взгляд, причина, почему русские рядом с сильным влечением друг к другу испытывают тут же яркое взаимное отталкивание. Естественно, что последнее, без соответственного противовеса, очень обессиливает нашу «еще недоварившуюся» нацию.

Другая причина указанного «отталкивания» можно сказать — географически-провиденциальная. Русских издавна окружали с востока, юга и севера огромные девственные и полудевственные пространства, которые надо было так или иначе «возделывать». Но пословица говорит: «от хорошей жизни не полетишь». Взаимное отталкивание русских друг от друга создавало «плохую жизнь»; вызывало потребность в «полете» — вернее, отлете. И, действительно, русские очень легко отрывались от насиженных мест, которые становились для них нестерпимыми, в силу постоянного несогласия с окружающей средой. Сказав: «черт с вами», или «ну вас к Богу», такой неуживчик бежал на бесчисленные украины — южные, северные или восточные; там, сплотившись в особые организации, более отвечающие их психологии и носившие названия «казачьих войск», недавние сварливцы делали великое дело окультуривания «диких полей». При этом характерно для этого процесса то, что невзлюбив своих единоплеменников, то есть русских же, эти люди оказывались, однако, весьма привязанными к русскости, как таковой: они твердо держались веры, языка и быта, то есть не денационализировались.

* * *

Итак, взаимоотталкивание русских, при явно выраженной их же любви к русскости, есть для меня факт. Но факт этот должен иметь многоразличные последствия. В частности — и то, о чем я уже говорил: невозможность для русских совершать большие дела при помощи одной только самозарождающейся (из взаимного влечения) организованности. Ибо проявления этого рода организованности эфемериды; некие ракеты, вспыхивающие на миг и потухающие в тяжелых волнах взаимного недоброжелательства. Мы не пчелы и не муравьи. Мы из тех пород, которым нужен видимый и осязаемый вожак. Ибо сей вожак, избавляя каждого отдельного русского от необходимости сноситься со своими согражданами — «в бок» (на каковом пути, как мы видели, возникают сейчас же ссоры, споры, драки и скандалы), направляет их стремление как-то послужить единой и ценимой ими русскости — «вверх», то есть на себя. В нем, в вожаке, как в фокусе, собираются все эти действенные лучи, не парализованные взаимоотталкиванием. Ибо отношение к вожаку иное: оно не отравлено неизживаемыми даже перед лицом смертельной опасности, счетами между Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем.

В этом зарыт секрет грандиозных дел, совершенных Российской монархией. Разумеется, времена меняются. В былое время достаточно было быть Царем, чтобы вбирать в себя все лучшие токи нации. Драки сами собой смолкали на ступенях трона; оставалось одно очищенное желание служить родине, — через Царя. Ныне мы живем в веке фашизма. Сейчас Государь, который хотел бы выполнить царево служение былых времен (то есть выловить из народа все творческое, отринув разрушительное), должен быть персонально на высоте своего положения. Если же этого нет, то рядом с ним становится вождь, который, по существу, исполняет царские функции.

Таким образом, наиболее выгодная для русских (по свойству их психологии) организация есть организация вожаческая. Причем — безразлично, какое «формальное наименование» к ней пришпиливать. При соответствующем вожаке русские могут быть очень сильны. Их лучшие качества складываются, будучи толкаемы в одном направлении; их нестерпимые недостатки (грызня, взаимное недоброжелательство) парализуются. Ведомые подлинным вожаком, русские могут с успехом конкурировать с другими народами во всех тех областях, где вожаческая организация вообще пригодна. Область ее применения, конечно, не безгранична, но значительно шире, чем об этом принято думать. Разительный пример этому — царствование сурового вожака Николая I. Царствование это было вместе с тем золотым веком русской литературы. И, конечно, этого расцвета русского слова Россия не увидела бы, если бы удался заговор декабристов; Государь был бы убит кинжалом, который Рылеев подал для этой цели Каховскому;[18] вся Императорская фамилия была бы истреблена «до корня», на что по предложению Пестеля с превеликой пылкостью соглашался «Голицын»;[19] Петербург был бы реформирован при помощи «красного петуха», чернь грабила бы и убивала, о чем мечтал Якубович;[20] а Щепин-Ростовский «резал бы и резал»,[21] согласно своему желанию.

В этой катавасии, которую гвардейцы начала XIX века готовили России, конечно, погиб бы цвет нации: Жуковский, Пушкин, Грибоедов и Гоголь покончили бы свои дни на эшафоте, ничего не написав. Ведь на наших глазах в революции погибли все те, кто не успел вовремя унести ноги. А те, что унесли? Их талант не распустился в суровой прозе эмиграции «песнями и молитвами», которые так легко слагались под воркованье уютной вьюги села Михайловского или «в страданиях» ласковой ссылки на благословенный юг России. Истинный вожак, Государь Николай I, 14 декабря 1825 года спас русских от самих себя.

Евреи

Евреи обладают, как мы видели, таинственной способностью делать одно и то же дело, стремиться к одной и той же цели, без видимого руководства. Им не нужны внешние вожаки. Они или имеют тайных вожаков, которые их ведут так, что рядовое еврейство этого не знает и не замечает; или же обладают каким-то удивительным инстинктом, который служит им заместо вожаков олицетворенных, воплотившихся.

При этом примечательно то, что евреи не особенно ценят «еврейскость»; по крайней мере меньше, чем мы (в настоящее время) ценим свою «русскость».

Евреи привержены к своей религии, но только — до известной ступени умственного развития: перейдя ее, они очень легко впадают в едкий атеизм и яростный материализм.

Евреи совершенно не ценят своей родины — Палестины. Так называемый сионизм был сначала просто выдумкой мечтателей, коих еврейская гуща совершенно не поддерживала. Потом сей идеей завладели евреи-революционеры и орудовали ею всласть для своих революционных целей. Толща же еврейская была по-прежнему к Палестине совершенно равнодушна. И лучшее этому доказательство — ныне у всех перед глазами. Сейчас мечта сионизма выполнена: Палестинское государство существует; можно опять строить Храм Соломона. Но если его и выстроят заново, то в великолепном здании будет царствовать великолепное одиночество. Ибо уже ясно, что евреев в Палестину никакими коврижками не заманишь. И это несмотря на то, что сейчас в Советской России для евреев наступают грозные сроки; казалось бы, самое время подумать о том, не пора бы совершить исход из страны, которая грозит бедствиями, горшими, чем Неволя Египетская. Но евреи не только не хотят эвакуироваться, как они это сделали во времена Моисея, но просто приходят в бешенство, когда им это предлагают. И кто же ярится до потери всякого хладнокровия, памяти и рассудка? Да те самые, которые несколько лет тому назад распинались за сионизм и вдохновенно звали своих соплеменников в землю предков. Теперь они не только никого не зовут, но и сами не едут. Как подумаешь, сколько денег вытянули эти обманщики, просто досадно становится. Досадно за «дельцов», которые распоясывали свои кошельки ради явно «бездельного» дела.

Для многих евреев сейчас Сион — Россия. Одни не желают ее покидать, даже под страхом погромов, другие, сидя в эмиграции, мечтают вернуться в Россию, мечтают больше, чем иные русские.

Меня лично последнее обстоятельство вовсе не раздражает, а скорее трогает и даже роднит с такими евреями. Сквозь ненависть их к «самодержавию» и иным прочим жупелам я чувствую в таких евреях подлинную, невыдуманную привязанность к стране, которая стала их не второй, а тридцать третьей родиной. Но меня бесит тупое их непонимание того факта, что после дикого шума, поднятого по поводу сионизма, простое приличие требует какого-то публичного объяснения и извинения приблизительно в таких словах: «мы совершили ошибку, — когда осложняли ваше положение нашей сионистической авантюрой; мы виноваты перед вами: чтобы раскрасить нашу мечту, мы поносили вашу действительность; теперь мы видим, что истинная наша мечта — Россия, откуда нас выгнали, а не Палестина, куда нас усиленно приглашают; мы обещаем впредь быть умнее и скромнее».

Точно так же евреи не проявили особой привязанности к своему языку. Они его попросту потеряли. В России евреи считали своим языком «жаргон», но, как известно, сей диалект есть испорченный немецкий язык. Этот последний вынесен евреями из Германии, где они жили, пока при польском короле Казимире Великом, имевшем любовницу еврейку — Эстерку, двинулись в Польшу и Малороссию, вошедшую тогда в состав Речи Посполитой. Но в последнее время очень многие рус-ские евреи не владели жаргоном или — очень плохо. Для них родным языком стал русский. Можно без преувеличения сказать, что большинство еврейства, находящегося сейчас в эмиграции, не только говорит, но думает по-русски.

Не проявляют евреи и особой привязанности к своему еврейскому имени. Любой русский еврей, которого вы спросите, какой он национальности, никогда не ответит, что он еврей: всегда говорит: «я русский». Это обстоятельство, между прочим, очень сердит многих русских в эмиграции. Они говорят: «почему поляки, грузины и другие не выдают себя за русских, а только евреи?» Но сия претензия, по-моему, неосновательна. Не только евреи, но и энное количество других национальностей, населявших Россию и обрусевших, называют себя русскими в том смысле, что они бывшие русские подданные и что они ценят это обстоятельство. Поляки же и иные грузины потому не называют себя русскими, что они русского подданства не ценят и от «русскости» отрекаются.

Поведение евреев в этом пункте скорее должно нам нравиться; особенно теперь, когда оно выражает, можно сказать, чисто платоническую любовь к России. Ибо какой же материальный профит исповедание русскости может приносить в эмиграции?

Но, говорят недовольные, «они выдают себя за русских, и поэтому иностранцы начинают приписывать русским такие свойства, которых русские вовсе не имеют». Ну, с этим ничего не поделаешь; евреи были лишены некоторых прав в России; но право русского гражданства или подданства они имели; и поэтому они имеют право считать себя русскими, поскольку это понятие выражает не расовую, а государственную принадлежность.

* * *

Но с другой стороны неоспоримо, что легкость, с какой евреи «заделываются» под другие нации, указывает, что они не особенно прочно привязаны к своему национальному имени. Но это же подтверждает и следующее обстоятельство: евреи допустили, чтобы их национальное имя «иудей» или «жид» стало ругательным словом. Трудно себе представить, чтобы слово «русь» стало когда-нибудь для русских ругательным: русские, я думаю, всегда «подымут перчатку». Если их будут называть русскими с желанием оскорбить, то они, я думаю, не оскорбляясь, а гордясь своим именем, заткнут глотку поносящим. Будущие судьбы, впрочем, неисповедимы; может быть, рок готовит нам и это испытание; может быть, мы тоже будем когда-нибудь приходить в ярость от слова «русь», как иудеи приходят в бешенство от слова «жид». Но это будет доказывать, что мы в то время не будем гордиться своим национальным именем, как не гордятся своим евреи.

* * *

Это обстоятельство подмечается и в другом русле явлений: евреи с поразительной легкостью отрекаются не только от своего национального имени, но и от своих личных имен и фамилий, выдающих их еврейское происхождение. Возьмем хотя бы для примера бесконечный список «псевдонимов», которыми евреи расцветили большевизм.[22] Почему все эти евреи отреклись от своих прирожденных имен?

Потому, говорят, что во времена «царизма» они, как революционеры, должны были скрываться; и но этой причине меняли фамилии. Пусть так. Но почему они не меняли еврейские фамилии на еврейские же? Ведь русские революционеры тоже меняли свои фамилии, но меняли их на русские же имена. Ульянов ведь назвался Лениным, а не… Танкелевичем.[23]

Это же наблюдение можно сделать относительно так называемого еврейского быта. Этот быт существует, можно сказать, только там, где еще свежи отзвуки еврейского средневекового гетто. Еврей же, вылезший из гетто, просто не имеет собственного быта; он, как губка, всасывает быт окружающей, не еврейской, среды. В этом отношении у евреев чисто обезьяньи подражательные способности; они часто похожи на «мещан во дворянстве». И это странно: казалось бы, древняя еврейская раса, имеющая родословную, с которой трудно тягаться любому народу, — Сама могла бы держать себя «с гордостью дворянства»; могла бы вести яркую линию своего быта и культуры. Но на поверку выходит, что собственной внешней культуры евреи не имеют. Они имеют лишь ярко выраженные внутренние особенности. Внешнюю же культуру они жадно хватают у тех народов, среди которых живут; они только несколько перефасонивают ее, внося часто смешную, иногда калечащую, модификацию. Сами евреи это чувствуют; и вот почему они так не любят, когда смеются над их акцентом, манерами и прочими атрибутами. Наоборот, еврей доволен, когда он настолько усвоил внешнее обличье страны, в которой он живет, что его даже нельзя и принять за еврея.

* * *

В частности, русские интеллигентные евреи с головой ушли в русскую внешнюю культуру. Если они иногда ее подкалечивают, то делают это невольно, сохраняя к ней всяческий пиэтет. Многие из них совершенно овладели русским литературным языком; а некоторые свободно пишут «пушкинским» стихом. Одновременно они отошли от быта-культуры еврейской, если таковая существует.

* * *

Все это я говорю к тому, чтобы показать: евреи, в противоположность многим другим национальностям, весьма мало дорожат своей еврейскостью.

Даже слова такого, собственно говоря, не существует. Надо бы сказать «иудаизм», но это вовсе не одно и то же. Вот слово «польскость» существует и звучит. Легко себе представить раздражительных поляков, которые (вроде русских) желчно поносят друг друга; но трудно вообразить себе поляка, который не кичился бы своей польскостью или «ляхизмом». Евреев же, гордящихся иудаизмом, что-то не видно на поверхности. Может быть, они существуют в «масонских глубинах», но, как было изложено выше, у нас пока что нет водолазов, которые могли бы толково исследовать эти субмаринные области.

Но зато у евреев в высшей степени выражена другая особенность, которая с избытком пополняет вышеизложенный «национальный дефектизм».

Не дорожа «еврейскостью», понятием отвлеченным, евреи в высшей степени дорожат… живыми евреями. Выражение «он из наших» очень метко подмечено. Евреи, так легко принимающие физическую и духовную личину «под окружающую среду», в глубине существа своего хранят глубокую привязанность к своим единоплеменникам. Если у русских «кровь говорит» очень редко (да сие и понятно, потому что кровь-то уж очень мешанная), у евреев она кричит, взывает и глаголет. Евреи друг другу гораздо более близкие родственники, чем русские русским. По крайней мере русские (да и ни один из европейских народов) не имеют таких ярко выраженных «особенностей», как евреи. Что это значит? Это значит, что все евреи близки к какому-то общему собирательному типу еврея. Другими словами — евреи очень похожи один на другого. И вот по этой-то причине они так легко, без слов, понимают друг друга. А если понимают, то и действуют согласно. В этой схожести евреев между собой; в проистекающих из кровной близости взаимном понимании и родственной любви, может быть, надо искать причину загадочной еврейской солидарности. Настолько загадочной, что для объяснения ее выдвинута гипотеза о тайном еврейском правительстве. Но, во всяком случае, без вышеизложенной природной еврейской спайки оно, тайное правительство, не имеющее мер принуждения, не могло бы управлять еврейскими душами.

Утверждают, будто бы у некоторых животных есть «коллективная душа». Будто, например, был сделан такой опыт. Загипнотизировали одну лошадь. Лошадь весьма кровную, принадлежащую к определенному лошадиному клану. Сей лошади, пребывающей в гипнотическом сне, внушено было проделать определенные конские эволюции, то есть движения тем или иным аллюром в различных направлениях. И вот произошло нечто фантастическое. Все другие лошади сего клана оказались тоже загипнотизированными; по крайней мере они одновременно с той лошадью, непосредственно усыпленной, проделали с видом автоматов все эволюции, ей приказанные. И это, несмотря на то, что Атлантический океан разделял непосредственно усыпленную коняку от ее родичей, связанных с ней сугубо таинственными нитями.

Вот нечто подобное мы наблюдаем у евреев. У них, кроме душ индивидуальных, есть какая-то коллективная душа, удивительно функционирующая. Старинная польская поговорка, остро это подметившая, говорит: «Если в Варшаве жид чихнет, то краковские жиды немедленно отвечают — на здоровьечко».

Так это или не так, но вот что факт: евреям неизмеримо легче, чем русским, действовать согласованно — без всякой видимой организации. Последнюю заменяют связи невидимые, причем безразлично: существуют ли эти связи в образе тайного еврейского правительства, которым бредят нынче многие; или же в виде некоего сродства еврейских душ, явления еще более таинственного; или же еще в каких-нибудь иных образах и формах, уже абсолютно нам неизвестных.

Неизбежность борьбы

Итоги этих рассуждений таковы:

Для русских наивыгоднейшая форма общежития есть Вожачество. К такому вожачеству (в форме ли монархии, диктатуры или иной) русские, понявшие свою истинную природу, будут стремиться. Будут стремиться по той простой причине, что изведают сладость всяких иных прочих построений. Это ничуть не задевает вопроса о народном представительстве, парламентаризме и прочих «формах». Все сие есть именно форма, а не существо правления. Парламент прекрасно существует при Муссолини, как Государственная Дума очень производительно работала при Столыпине. Важно для русских не то, будет ли у них парламент, «Земский Собор», Вече или еще что-нибудь в этом роде. Важно, чтобы у нации был духовно-политический центр. Важно, чтобы был вожак, который ослаблял бы неистовое взаимотрение русского народа; направлял бы его усилия к одной цели; складывал бы русские энергии, а не вычитал бы их одну из другой, как это неизменно делается, когда воцаряется хаос, именуемый некоторыми «русской общественностью», а другими «российской демократией».

Разумеется, я не считаю, что так будет на вечные времена. По мере того, как русская стихия (еще, собственно говоря, не ставшая нацией) будет «нивелироваться»; по мере того, как русские будут становиться друг другу родственниками в более близких степенях, чем сейчас, — надо думать, разнобой их мыслей, чувств и стремлений будет уменьшаться. Появится большая духовная близость; и, может быть, создастся ясно выраженная коллективная душа; при наличии ее объединяющая и умиротворяющая роль вожака станет менее важной. Но до этого времени много воды утечет.

* * *

Для евреев такой духовный русский центр, безмерно усиливающий русский народ, невыгоден. Некоторые из них это прекрасно сознают, большинство не имеет об этом представления. Но это последнее обстоятельство, то есть что еврейская масса не может этой идеи осознать, не имеет почти никакого значения.

Говорят, что когда из народившейся полудюжины породистых щенят хотят отобрать самую лучшую собаку, то всех щенков наваливают один на другого, так, чтобы образовалась копошащаяся, попискивающая груда. Через некоторое время один какой-нибудь щенок выбивается наверх и держится на хребте у всех других. Заметивши оного, их опять перемешивают и так делают несколько раз. Если какой-нибудь щенок упорно выбивается наверх, то этого выбирают: он будет лучший.

Не то же ли самое происходит в груде народностей, копошащихся в пределах какого-нибудь государства? Бессознательно, неведомо для самой себя, каждая из них стремится выбраться «на поверхность». Россия, бывшая и будущая, разумеется, не представляла и не представит исключения. Сто народностей будут барахтаться в общей каше, инстинктивно борясь за гегемонию. При этом главная борьба будет идти между наиболее сильными народностями. В числе сильнейших будут русские и евреи.

Борясь, народности будут строить каждая такую организацию, которая делала бы ее наиболее сильной. Русские, как мы видели, заинтересованы построить организацию вожаческого типа, ибо при наличии таковой русские меньше грызут друг друга и дружно везут государственные сани. Известно, что для того, чтобы безнадежно остановить на целые часы гренландскую запряжку, стоит только поссорить собак. Они не только перестают везти сани, занявшись дракой, но еще так перепутают упряжь, что потом ее часами не распутаешь. Задача умелого русского вожака — прежде всего не дать россам перегрызться: остальное прилагается само собой.

Естественно, что евреи, которым тоже хочется «наверх», будут стремиться не только самим быть как можно сильнее, но и по возможности ослаблять других. На этом пути они, евреи, инстинктивно будут применять все способы разрушения русской вожаческой организации. Распыленное русское стадо для них выгодно: оно не может представить сопротивления их всегда дружному напору. Они будут делать это дело разрушения даже помимо своей воли, даже — до обреченности.

* * *

Я вполне представляю себе еврея, который совершенно проникся русской культурой; подобно Айхенвальду, бредит русской литературой; подобно Левитану, влюблен в русский пейзаж; подобно Антокольскому, заворожен русской историей. И все же этот еврей, вся душа которого наполнена русской культурой, будет разрушать действенную русскую силу, эту культуру создавшую и создающую. Будет разрушать, ибо эта сила стоит ему поперек дороги; той дороги, которая в его самых сокровенных мыслях русская, а на самом деле еврейская.

Поясню сие примером. Возьмем, например, газетное дело, столь важное в нынешней жизни; такое важное, что кто владеет печатью, в значительной мере является властителем умов читающего, то есть мыслящего, то есть руководящего жизнью населения. Можно себе представить (потому что это уже было), что евреи, при их способности к газетному делу, завладеют и в будущем русской печатью. Значит ли это, что печать после сего останется русской? Можно ли утверждать, что такая печать, находящаяся в еврейских руках, — русская, потому только, что она пользуется русским языком? Не думаю.

Можно допустить, что евреи — газетные работники обрусели и лучше самих русских понимают, что русским нужно. Но из того, что они так будут добросовестно думать, вовсе не следует, что именно так и есть. Евреи не варяги. В них страшно сильна их еврейская кровь, которая диктует им их еврейские устремления. Они могут по видимости совершенно впитать в себя чужую культуру (в данном случае русскую), но сидящая внутри их сильнейшая еврейская воля, тем более сильная, что она коллективная, массовая, — повлечет их «бессознательно для их сознательности» по еврейскому пути. И такие евреи, газетные работники, будучи совершенно искренне убеждены, что такая-то форма общежития нужна не им, евреям, а всему русскому народу, будут с необычайным упорством проводить именно сию форму, которая в действительности выгодна не русскому народу, а им, евреям.