АРХЕОЛОГИЯ МОРАЛИ

АРХЕОЛОГИЯ МОРАЛИ

Эдуард Володин

ЭТИ заметки появились под впечатлением книги Н. Иванова “Расстрелять в ноябре”. Зная абсолютную искренность и поразительную наблюдательность Н. Иванова, можно воспринимать его произведение не только как документальную прозу, но и как отчет о включенном социологическом наблюдении, позволяющем делать выводы на основании точного фактического материала.

Однако прежде чем перейти к анализу и обобщениям, отмечу одно немаловажное обстоятельство. Если использовать образы “Кавказского пленника” Л. Н. Толстого, то Н. Иванов дает отчет о событиях с позиций “Костылина”, который знает, что его ищут, найдут и выкупят (это знают и его “хозяева”, а потому оправданная “коррекция” поведения чеченцев по отношению к русскому полковнику была и ее надо помнить и учитывать. К сожалению, у нас нет пока точки зрения “Жилина”, который ни на кого не надеялся, кроме себя, и от которого не ждали “калыма” его “хозяева”. Будь такое описание, “включенное наблюдение” “Жилина” было бы более “чистым” и более точным в отношении чеченцев, которые теперь становятся предметом нашего анализа.

Н. Иванов попал в плен не в бою и не по расхлябанности. Как сообщили сами боевики, его “вычислили” после первого звонка в Грозный, следили за ним и захватили планово и со знанием дела. Нас не интересует техника “операций”, но сразу можно отметить, что внутричеченское противостояние было относительным, если все структуры пророссийской части управленцев оказались пропитаны продудаевской агентурой и симпатизантами, что позволило следить за каждым шагом Н. Иванова. Учитывая, что полковник налоговой полиции — фигура значительная, но из среднего звена, тотальность “агентуры” предполагается естественной, в противном случае, захват Н. Иванова был бы исключительным случаем, а все силы немногочисленной агентуры были бы брошены на работу с “первыми лицами”, шнырявшими из Москвы в Грозный и обратно. Подтверждением этому выводу является также общеизвестное предательство русской армии из Москвы и вплоть до штабов действующей армии, когда планы военных операций сначала становились известны руководству чеченских бандформирований, а потом командирам подразделений, ведущих в бой, точнее, на гибель русских солдат.

Несколько проговорок боевиков об их связях с “братьями” вплоть до Москвы и включенные в повествование рассказы людей, участвовавших в освобождении Н. Иванова, позволяют считать, что и чеченская диаспора в России была вовлечена в агентурную систему дудаевского режима, а определенная ее часть напрямую связана с террористами, обслуживала их и имела свою долю прибыли и от войны, и от операций по захвату заложников. Легче всего было бы сейчас сказать, что политико-идеологическая система, созданная Дудаевым, светлые идеалы независимости и духовные ценности в совокупности определили массовую базу чеченского противостояния России и идейную убежденность ее сторонников среди диаспоры. Такое предположение будем иметь в виду, но попробуем проверить его на действиях и их мотивации людьми, захватившими и охранявшими Н. Иванова и его товарищей по плену.

Поразительно, но всего лишь для трех заложников у боевиков нашлось семь схронов-зинданов в семи населенных пунктах. Судя по тому, что сообщает Н. Иванов, их узилища были давно подготовлены, значит, предназначены не специально для этой группы из трех человек, а для многоразового использования. Снова идя по пути экстраполяции, можно говорить о налаженной и повсеместной системе тюрем в Чечне и обыденности, привычности захвата людей с целью выкупа или использования в качестве рабской силы “свободолюбивым чеченским народом”. О рабском труде книга Н. Иванова не сообщает, но несколько сообщений об этом прорыве средневековых традиций горцев в ХХ век, появившиеся и гневно “опровергнутые” в конце 80-х годов, дают возможность уверенно считать, что эта традиция живет и никогда не исчезала.

Что касается Н. Иванова и его товарищей, то их захват определялся исключительно стремлением получить выкуп за полковника налоговой службы и банковского служащего-балкарца. В операцию было вовлечено несколько десятков человек, которые, естественно, не могли участвовать в боевых действиях “в защиту свободы и независимости”, охраняли своих пленников, вели переговоры о цене свободы и не имели нареканий со стороны жителей аулов или обитателей командных пунктов борцов за свободу Ичкерии. Это означает, что такого рода создание капитала (личного, кланового) принято национальной психологией, естественно для горских обычаев и не расходится с вайнахской интерпретацией права и праведности благополучия.

Мимоходом, случайно Н. Иванов узнает о том, что он и его товарищи являются “собственностью” данной группы, но другие подобные формирования не прочь получить “живой товар” и потому приходится охранять заложников не только от освободителей-русских, но и конкурентов-чеченцев. Это исключительно важное для нас наблюдение. Конкуренция вокруг “товара”, во-первых, доказывает, что схроны-зинданы копались, строились для защиты от внешних (русских) и внутренних (чеченских) противников и конкурентов; во-вторых, это означает, что дублирование в населенных пунктах и вокруг них схронов-зинданов разными группами, кланами, тейпами позволяет считать, что горные районы Чечни перенасыщены “опорными пунктами” национальной гордости и свободолюбия, как их понимают труженики, прорабы и программисты этой системы кланового, общественного благополучия.

У социальных групп и кланов, таким образом создающих экономическую основу своей жизни, должны быть и свои идеалы, и своя идеология. Из того, что сообщает нам Н. Иванов, вырисовывается следующее. Своими героями боевики называют Дудаева, Басаева и Радуева. То, что Дудаев создал криминально-мафиозное государство, то, что Басаев и Радуев использовали больных, женщин и детей в качестве заложников и живого прикрытия, боевиков не только не шокирует, но восхищает как пример подлинно героического поведения и дальновидной политики. Мелкая подлость этих “героев” в глазах боевиков предстает как высшая государственная мудрость и рыцарская доблесть. Мы имеем дело с качественно иной системой ценностей и принципиально иными представлениями о государственном устроении, нормах поведения и морали, что должно заставить нас обратиться к поискам духовного и идейного обоснования такого рода представлений и нравственных норм. Творцы нового государства Ичкерии провозглашают его исламскую суть и прокламируют шариатский правопорядок. В материалах Н. Иванова исламская тема боевиками не поднимается вообще, а шариат упомянут только в связи с запретом спиртного и наркотиков и толщиной палок, которыми вбивается в тело законотворчество победившей “исламской духовности”. Это молчание о самом главном тем более поразительно, что даже, по моим личным наблюдениям, во время достаточно многочисленных посещений арабских стран проповедничество, миссионерство составляют отличительную черту современных мусульман (не говоря уже об умелой и разнообразной пропаганде ислама государственными и общественными институтами всего исламского пояса).

Как мне представляется, в “государстве Ичкерии” и среди абсолютного большинства его населения ислам не только не известен, но даже как знамя борьбы с неверными, гяурами, не используется в силу опять-таки полного отсутствия знаний об этой мировой религии. Из-за полной безграмотности нет возможности использовать и политизированную версию ислама, и тогда остается шариат, точнее, его северо-кавказская, еще более правильнее, чеченская версия, которая является все тем же адатом, обычным правом, тейповым, родовым установлением правопорядка и нравственности, который предлагается принять и которому надо неукоснительно следовать социальным группам и этнической общности, прожившим в Российской империи почти два столетия и впитавшим в себя (в соответствующей этнической интерпретации) идеологемы и атеистические стереотипы времен советской власти. Повторю, умолчание Н. Иванова — блестящее доказательство внеисламского характера того псевдогосударства и той законности, которые сейчас определяют лицо “свободной Ичкерии”. Кстати, вывод о внеисламской сути “свободной Ичкерии” косвенно подтверждается тем, что в заложниках у боевиков оказались два балкарца — члены этнической общности, традиционно причисляющей себя к мусульманскому миру. По нормам Корана и шариата содержание балкарцев в плену при отсутствии боевых действий между двумя этническими общностями и кровной вражды между боевиками и кланом плененных является преступлением против Аллаха, пророка и шариата. В системе обычного права это пленение тоже порицается, но не преследуется и категорически не осуждается.

На этом можно закончить обобщение включенных наблюдений Н. Иванова, но чтобы дальнейшие выводы были более определенны, остается коснуться еще одной проблемы. Где географически находится “свободная Ичкерия”, каковы ее границы и политические интересы? Первый вопрос вроде бы тривиален — где же ей находиться, как не на Северном Кавказе?! Так-то оно так, но по неоднократным заявлениям вождей “священной войны”, “свободная Ичкерия” везде, где есть чеченец. Не будем комментировать этот принцип, тем более, что нечто похожее уже занесено на скрижали государства Израиль. Границы же “свободной Ичкерии” пока точно не определены, но то, что это в потенции государство от моря (Каспия) и до моря (Черное море) с броском на север до Ростова-на-Дону и через Каспий, до Гурьева, вполне согласуется с идеалом Эрец Исраэль, и это тоже заставляет думать, что государственная идеология списывается у маленького Давида, в то время как для пропаганды используется идея единства исламского мира.

Обобщения, сделанные на основе включенных наблюдений Н. Иванова и, вероятно, неожиданные для самого наблюдателя, создают крайне негативный и нелицеприятный образ той части чеченской этнической общности, которая вовлечена в торговлю людьми. Обострим проблему — эта работорговля, будучи повсеместной, повседневной и традиционной, ничего хорошего не прибавляет всей этнической общности вайнахов, одновременно компрометируя ислам, под знаменами которого якобы создается “свободная Ичкерия”. Добавляя к включенным наблюдениям фактор “Жилина”, знание о наркопромысле в Чечне, повсеместности чеченской мафии, приходится считать, что такого рода занятия общепризнаны и в значительной степени формируют психологию, этику, мировоззрение и идеалы жизнеустроения чеченской этнической общности.

От этих выводов совсем просто перейти к вынесению приговора о дьяволизации чеченцев. Однако же, принимая как аксиому сакральный характер этногенеза и его провиденциальный смысл, дьяволизацию в данном, чеченском, варианте надо отвергнуть. Вероятно, понимание выводов из включенных наблюдений может быть корректным не в системе сакральной предопределенности, а в выборе стадии этногенеза чеченцев как точки отсчета и определения тех ценностей, которые исповедуются этносом и определяют поведение и его мотивацию членами этнической общности.

Модернистский подход к чеченскому этносу, во многом обусловленный политикой советской эпохи, когда одновременно с ликвидацией фактического неравенства этносов (т. е. ускоренным этногенезом) шло нивелирование этнического многообразия России, привел к тому, что чеченцы (как и многие другие этнические общности) воспринимались общностью национального уровня. Между тем, тейповая система, сохранившаяся до настоящего времени и регенерированная Дудаевым и последними тремя годами грязной войны, по сути дела, есть ни что иное как система родовых (кланов) связей внутри племенного объединения (неким, хотя и слабым, аналогом может быть наше полуторатысячелетней давности славянское единство при наличии относительно обособленных родовых общностей). Особенности ландшафта, соседство с этническими общностями этой же стадии развития, слабость сырьевой базы в совокупности законсервировали родовую (тейповую) систему внутриэтнических отношений, одновременно законсервировав обычное право и эмоционально-психологическое восприятие мира, человека, иных этносов.

Эта консервация существенна для нас сейчас. Палеолингвистика и палеопсихология (см. Б. Поршнев, Леви-Брюль, Юнг, Лви-Стросс, этноструктуриализм 70-х гг.) сообщают о древнейших архетипах, во многом повлиявших на этногенез как таковой. Это оппозиции “мы-они” и “свои-чужие”, благодаря которым происходит этническая самоидентификация и самоопределение в отношении других этнических общностей. Огромный шаг в этническом развитии совершается там и тогда, где и когда эти архетипы в понятии “мы” и “свои” включают близкородственные родовые объединения. В интересующем нас случае: род (тейп), идентифицирующий себя с чеченской (вайнахской) племенной общностью. При соответствующих исторических, политико-экономических и иных обстоятельствах открывается путь национальной консолидации, настолько редкой в человечестве, что отсутствие ее у чеченцев столь же обычно и естественно, как и в судьбе других бесчисленных этнических общностей.

Родоплеменное единство повсеместно признает “людьми” членов своего рода, клана и затем племени. Внутриплеменная иерархия “людей” объясняет и тейповую организацию чеченцев, и разное место родов, кланов в самой вайнахской племенной (этнической) целостности. Как бы ни был высок пост в политической системе Чечено-Ингушетии, Чечне, “свободной Ичкерии” конкретного человека, его общественный статус определяется прежде всего тейпом (родом, кланом) и только после этого местом в общественно-политической организации. Это налагало отпечаток на государственное строительство в Чечено-Ингушетии, это тем более будет решающим фактором в “свободной Ичкерии”, которая во всей полноте познает прелести строительства государства (как формы бытия нации) при наличии родовой, клановой (тейповой) базы государственного строительства.

Эти же древнейшие оппозиции (архетипы) многое объясняют в рабовладельческой и заложнической практике чеченцев. С точки зрения рода (тейпа) и племени (вайнахской этнической общности), “люди” имеют право, должны и могут во имя выживания и благополучия заниматься столь специфическим делом, тем более, что оно не нарушает традиции, не противоречит обычному праву и моральным установлениям. Это такое же достойное занятие, как скотоводство, строительство коровников или ремесло. Не хуже, а может быть, и лучше, поскольку позволяет проявить смекалку, хитрость, мужество (в их понимании) и одноразово прирастить богатство семьи, клана, бандформирования. Поэтому осуждение работорговли и заложничества властями “свободной Ичкерии” — всего лишь пропаганда, и именно так ее воспринимают участники, соучастники и сторонние наблюдатели славного дела джигитов своего или чужого тейпа. Особо интересно, что захват, например, телегруппы НТВ, которое три года превозносило все “героические деяния” бандформирований, — тоже не изуверство или подлость боевиков. В сути своей даже энтэвэшные “соратники” — всего лишь и только “нелюди”, как “нелюдью” для чеченских боевиков был и “правозащитник С. Ковалев, называемый чеченцами в открытую “козлом”.

Нет смысла стенать и о том, что Чечня превратилась в центр изготовления и перевалочную базу торговцев наркотиками. Предположив, что шариат, понимаемый как обычное право, запрещает спиртное и наркотики, понимаешь, что зелье производится для “нелюдей”, “чужих”, а запрет касается “людей”, “своих”. Здесь нет противоречия с обычным правом и нормами нравственности, что бы ни говорили об этом “политики” “свободной Ичкерии” и их правозащитники-содержанцы (отметим, что наркомафия состоит не из одних чеченцев). Между тем, благородное негодование против наркотиков звучит из уст тех, кто эту торговлю налаживал, оберегает и расширяет. Для родоплеменного сознания такое фарисейство лишь подтверждает, что “люди” (свои) имеют дело действительно с “нелюдью” (чужими), противоестественно уничтожающей своих “соплеменников”.

В “Кавказском пленнике” Л. Н. Толстого у Жилина и Костылина появилась добрая душа — Дина, светлый образ горской девочки. Н. Иванов даже среди боевиков увидел человеческую отзывчивость. И мне, внутренне не принимающему сатанизацию этнических общностей, в заключение хочется вспомнить двух моих чеченских друзей, показавших себя подлинными гражданами России.

Вспоминаю пламенную Сажи Умалатову, так просто, так страстно и так державно сказавшую Горбачеву все, что знали, но о чем не решались сказать ни природные русаки, ни щирые украинцы, ни упорные белорусы. И это ее выступление стало вехой сопротивления подлости и предательству.

Вспоминаю сентябрь-октябрь 1993 года и подлинную государственную мудрость и личное мужество Руслана Хасбулатова, до конца возглавлявшего сопротивление кровавому режиму расчленителей и осквернителей России.

И они для меня тоже пример мужества и верности, пример возможности и необходимости всем народам России не забывать свое имя, свои традиции во благо нашей общей родины России — великой, единой и неделимой.