3

3

Среди небольших речушек и травянистых канзасских прерий находится старинный гарнизон — Форт-Райли. Отсюда генерал Джордж Кастер направлял карательные рейды против индейцев. Здесь родилась американская кавалерия.

Недавно в целях борьбы с самовольными отлучками, вызвавшими переполнение военных тюрем страны, в Форт-Райли был создан экспериментальный исправительно-учебный лагерь.

Командование сухопутных войск далеко от скромности в оценке этого лагеря. Оно считает его деятельность «новым, смелым подходом к решению вопросов дисциплинарной практики». Задача лагеря официально состоит в том, чтобы возвращать в строй осуждённых к тюремному заключению. Командование сухопутных войск рассчитывает усилиями лагеря добиться того, чего оно не может добиться в тюрьмах. «Исправительные меры теперь не ограничиваются лишением свободы, — отмечает начальник лагеря полковник Джордж Праудфут. — В лагере бывшие арестанты проходят курс переподготовки и воспитания с тем, чтобы вернуться в строй и преодолеть те трудности, которые вынудили их нарушить воинский порядок».

В лагере нет такой скученности, как в тюрьмах. Постоянный состав лагеря тщательно отбирается. Здесь работает много опытных офицеров и сержантов, а также юристы, капелланы, врачи психиатры и другие специалисты.

Каждую неделю в лагерь доставляется около двухсот заключённых из различных военных тюрем. Большинство из них осуждены за самовольную отлучку, но иногда встречаются и осуждённые за отказ нести службу по политическим мотивам или за пререкание с офицером и нарушение воинских уставов. Около двух третей поступающих в лагерь заключённых принадлежат к числу добровольно вступивших на военную службу, около 40 процентов являются выходцами из распавшихся семей, примерно 20 процентов составляют бывшие участники войны во Вьетнаме.

Сразу же по прибытии в лагерь новичкам сообщают, что здесь порядки совсем не такие, как в тюрьме. С них снимают наручники, поскольку, дескать, они больше не заключённые, а «курсанты». Тем не менее лагерь окружён забором из колючей проволоки со сторожевыми вышками.

Обстановка в лагере действительно иная, чем в тюрьме. «Курсантов» не стригут наголо. Им разрешается иметь мыло, ножницы, конфеты, фотографии и другие личные вещи, которые в тюрьме заключённым иметь запрещено. В свободное от занятий время они могут играть в настольный теннис и другие игры. Хотя в лагере существуют такие же ограничения в отношении переписки и посещения «курсантов», как и в тюрьме, но с разрешения офицеров можно позвонить по телефону жене или другим близким родственникам.

Принимаются все меры к тому, чтобы убедить содержащихся в лагере, что возможность продолжения нормальной службы зависит целиком и полностью от них самих. Постоянный состав лагеря — офицеры, воспитатели, юристы, капелланы, врачи-психиатры — ведёт индивидуальные беседы с «курсантами», стремясь выяснить причины, заставившие их совершить преступление и повлекшие за собой заключение в тюрьму.

Все это представляет собой попытку командования сухопутных войск перевоспитать заключённых методами убеждения, а не наказания, как это принято в тюрьмах. Программа перевоспитания сочетает в себе изучение причин преступности, напряжённую военную подготовку и психологическую закалку «курсантов».

Важнейшая роль отводится психологической закалке, которая весьма разнообразна по форме. С момента прибытия в лагерь «курсанты» сразу обращают внимание на призыв «снова в строй!». Эти призывы можно видеть на стенах зданий, внутри лагерных помещений и повсюду на территории.

Психологическое воздействие на «курсантов» — одна из главных целей классных занятий, учебных кинофильмов и бесед. Как и новобранцам в учебных центрах, «курсантам» читают лекции по истории США и об американских военных традициях. Капелланы беседуют с ними о нормах морали. «Курсантам» всё время напоминают о льготах, которые они могут получить при увольнении со службы «с почётом», и о последствиях, которые повлечёт за собой увольнение «с позором».

На групповых занятиях преподаватели обычно начинают беседу с признания, что приговор военного суда был строгим, но перевод в лагерь является своего рода льготой. «Курсантов» вовлекают в обсуждение вопросов, связанных с поддержанием военной дисциплины. Преподаватель, признавая трудности воинской службы, обычно подчёркивает, что самовольные отлучки из части не позволят солдату уйти от этих трудностей и что лучше попытаться приспособиться к требованиям службы, чем подвергать себя заключению в тюрьму, увольнению «с позором» и связанным с этим дальнейшим жизненным невзгодам.

Подобные вопросы служат и темой бесед с «курсантами», которые проводятся бывшими заключёнными, ныне работающими по вольному найму в лагере. Эти беседы весьма эффективны. Бывшие заключённые быстро находят общий язык с «курсантами», поскольку они не являются офицерами и испытали на себе тяжесть жизни в тюрьме.

Бывшие заключённые в доходчивой форме объясняют «курсантам», что беда заключается в их собственном отношении к службе, а не в условиях воинской жизни. «Курсантов» убеждают в том, что для успеха на военной службе нужно только соблюдать воинский порядок. Вступая в борьбу против этого порядка, человек обрекает себя на неудачу в жизни.

На одной из бесед, где довелось присутствовать представителю печати, «курсанты» жаловались на условия военной службы. «Мне все опротивело, — сказал один из „курсантов“, — я поступил на службу в 18 лет и даже представить себе не мог, что смогу так опростоволоситься. Теперь мне всё ясно».

«Ты так ничего и не понял», — резко ответил ему бывший заключённый.

Разговор перешёл к вопросу об отбывании срока наказания. «Может потребоваться пять лет, чтобы отбыть двухлетний срок наказания, если вести себя неправильно, — заявил бывший заключённый. — Телефонного звонка отсюда достаточно, чтобы „курсант“ оказался в Ливенуорте».

В другой беседе возник вопрос о женитьбе в случае увольнения со службы «с позором». Многие «курсанты» утверждали, что если молодые люди влюблены друг в друга, то неважно, как будет уволен со службы солдат. Бывший заключённый на это заметил: «Если она захочет есть, если ей нужны будут туфли, то вся любовь испарится».

Вызов политике лагерных властей чаще всего бросают «курсанты», ранее осуждённые за отказ выполнять приказы старших начальников по политическим причинам. Такие «курсанты» обычно бывают убеждены, что виновен не солдат, не желающий воевать, а вся военная система, принуждающая его быть участником грязной войны. «Курсанты», придерживающиеся подобных взглядов, обычно лишены возможности проповедовать их в лагере. Они назначаются в отдельные группы, которые не участвуют в беседах, проводимых персоналом лагеря со всеми «курсантами». Бывает и так, как это случилось с рядовым Джеймсом Гордоном. Этот солдат на занятиях по гражданским правам осмелился задать преподавателю каверзный вопрос. «Курсантов» сразу же лишили обычного перекура между занятиями, а на следующем уроке преподаватель сказал, что виноват в этом Гордон. Самого Гордона он заставил весь урок пролежать на спине с поднятыми вверх руками и ногами.

Хотя офицеры-воспитатели стремятся действовать методом убеждения, «курсантам» всё время напоминают о том, что грозит им в случае нарушения лагерного порядка. Почти в центре территории лагеря находится двухэтажное здание, окружённое проволочным забором. Это — тюрьма, где содержатся «курсанты», которые без должного усердия относятся к занятиям в лагере или отказываются соблюдать установленный порядок. Чтобы напомнить «курсантам» о суровой жизни заключённых, в последнюю неделю их пребывания в лагере обязательно проводится «экскурсия» в Ливенуортскую военную тюрьму, располагающуюся неподалёку от лагеря. «Это производит колоссальное впечатление», — заявил один высокопоставленный офицер.

Девять недель пребывания в лагере, классные занятия и интенсивная военная подготовка, по сути дела, эквивалентны периоду начальной подготовки солдат в линейных частях и подразделениях сухопутных войск. Успешно закончившим курс подготовки засчитывается весь срок тюремного заключения, на который они были осуждены по приговору суда. «Курсанты» направляются для прохождения службы в части и подразделения сухопутных войск.

Около 14 процентов прибывающих в лагерь заключённых не оканчивают курса подготовки. Из тех, кто полностью прошёл курс подготовки, 70 процентов прибывают к новому месту службы согласно предписаниям, а 30 процентов сразу же уходят в самовольную отлучку. Из тех, кто прибывает к новому месту службы в срок, около 14 процентов вскоре снова совершают самовольную отлучку и «с позором» увольняются со службы. Таким образом, примерно на 44 процента направляемых в лагерь заключённых программа перевоспитания в лагере не оказывает никакого воздействия. Большинство этих людей возвращается в тюрьмы, где содержатся совершившие самовольные отлучки военнослужащие, а некоторые из них оказываются и в Ливенуортской тюрьме.

Одна из причин, по которым почти половина всех людей, проходящих через лагерь, никогда не становится примерными солдатами, состоит в том, что они твёрдо и непоколебимо решили не быть солдатами. «Большинство этих парней, — заявил один из офицеров лагеря, — только и ждут возможности уйти отсюда, чтобы снова совершить дисциплинарный проступок. Они не хотят служить в вооружённых силах».

Ещё одна причина заключается в том, что, несмотря на некоторую демократичность порядков в лагере, военная служба остаётся военной службой. Один из выпускников лагеря вскоре после освобождения написал следующее письмо полковнику Праудфуту:

«Я сейчас в самовольной отлучке, и мне кажется, что на этот раз у меня была уважительная причина, чтобы уйти.

В первый же день по прибытии к месту службы мне пришлось испытать неприятное чувство. Я явился к дежурному по части и доложил, что прибыл из лагеря. В этот момент вошёл старшина роты. Услышав мои слова, он воскликнул: «Ещё один сукин сын!» Я сразу понял, что меня ждут неприятности.

Устроившись в казарме, я отправился в канцелярию роты, чтобы попросить у старшины увольнительную записку. Я сказал старшине, что очень нуждаюсь в увольнении, так как был лишён свободы почти пять месяцев.

Старшина ответил, что не даст мне увольнительную записку. Тогда я спросил, можно ли обратиться к командиру роты, но старшина сказал, что капитан занят и не будет в роте весь день.

Я покинул канцелярию в расстроенных чувствах. Первое, что мне пришло в голову, — это уйти из казармы без разрешения. Так я и сделал. Три дня спустя я снова вернулся в роту.

Здесь-то и началось все. Я явился к старшине, и вот что он тогда сказал: «Итак, негодяй, вернулся? Знаешь, что я должен с тобой сделать? Бить, пока не посинеешь. Можешь снова уходить в самоволку, но знай: я от тебя не отстану. Ты — самое гнусное существо, какое мне только приходилось видеть».

Старшина отвёл меня к командиру роты и сказал: «Вот этот человек совершил самовольную отлучку. Я называю его человеком только потому, что на нём военная форма. Он трус, — видно, его так воспитали родители. Значит, его родители никуда не годятся, как никуда не годится и он сам».

Мне захотелось тут же ударить старшину. Меня никогда так не обижали. А командир роты тогда сказал: «Наше несчастье, что мы получаем таких трусов».

И я решил, что нельзя больше оставаться в этой части, иначе произойдёт что-нибудь такое, за что я снова окажусь за решёткой. Я не хочу снова попасть в тюрьму. Мне хотелось вернуться на службу, но со мной обошлись, как с собакой».