VII. Восхождение в Согратль

VII. Восхождение в Согратль

Утром, когда я вышел к завтраку, двери всех номеров гостиницы были настежь открыты, горничные спешно меняли постельное белье. Дело в том, что в 12.00 в отель «Петровскъ» должна была вселиться футбольная команда «Кубань» из Краснодара — об этом я был предупрежден заранее и категорически. На сутки все постояльцы должны были покинуть гостиницу, чтобы столица республики могла, наконец, по-настоящему поболеть за свой футбольный клуб «Анжи», который хоть и не был сколько-нибудь заметной командой на мировом футбольном небосклоне, но зато был одной из самых дорогих команд: каждый ее гол стоил миллионы, поскольку в «Анжи» на условиях, не имеющих аналогов, были приглашены «звезды» со всего мира, ставшие в нищей республике самыми высокооплачиваемыми футболистами планеты.

За таким стремлением Дагестана продавить победу буквально любой ценой стоит, конечно, целый клубок проблем как личностной, так и коллективной психологии, но я не хотел бы сейчас в этом разбираться, тем более что многое очевидно…

В 12.00 я был уже у Али, очень скоро позвонил Ахмед, сказал, что готов ехать, Шамиль подбросил меня до его дома, и мы, загрузив в багажник какую-то снедь и вещи, отправились. На этот раз мы выехали из Махачкалы не с севера, как в Хунзах, а с юга. Ахмед был лет на десять, как мне показалось, старше меня. Большая голова с залысинами. Темные очки. Водолазка с простым узором на груди, черные брюки, удобные открытые ботинки. Глядя на него, трудно было сказать, что это — крупный человек в нефтяном хозяйстве Дагестана. Что-то не вязалось в его облике с привычным обликом крупного чиновника. Ни малейшего надменства. Спокойное доброжелательство:

— Ты перекусил перед дорогой? Есть хлеб, вода. Хлеб интересует тебя?

Но меня интересовала все-таки нефть.

— Понимаешь, — пояснил Ахмед, — со времен войны, когда здесь активно разрабатывали нефть для фронта, сохранилась устойчивая легенда: тогда здесь были якобы обнаружены огромные запасы нефти, причем первосортной, как говорят, «белой», которые Сталин приказал законсервировать как стратегический резерв, как только опасность прорыва немцев к нефтяным месторождениям миновала. Но как всякая легенда и эта — только легенда. Нефть в Дагестане есть, и отличного качества, но ее немного. Настолько немного, что в свое время здесь не стали строить завод по переработке, мы отправляли нефть в Чечню. Когда началась чеченская война, перерабатывать стало негде, и отрасль стала приходить в упадок. Тем более что старые скважины пусты, необходима разведка новых… Ну, вчера Али же рассказывал тебе?

— Да.

— Понимаешь, запасы могут оказаться и большими, но для разведки нужны деньги. Где мы их возьмем? Республика и так сидит на дотациях. В свое время Азербайджан, как только получил независимость, заключил с двенадцатью крупнейшими мировыми компаниями договор, по которому они вложили в добычу и разведку 38 миллиардов долларов. Это позволило Азербайджану начать добычу нефти на шельфе. И сейчас Азербайджан добывает 11 миллионов тонн нефти в год. Для нас это нереально. Непросто представить себе инвесторов, которые готовы вкладывать деньги в республику, находящуюся, по сути, в состоянии необъявленной гражданской войны. Да и Москва никак не поймет, что ей делать: то ли «хватит кормить Кавказ», то ли принимать долгосрочные экономические программы…

Из всей этой речи больше всего меня поразили слова: «в состоянии необъявленной гражданской войны».

Не ожидал, что дело так серьезно.

Я думал, речь идет о нескольких сотнях партизан, где-то нахватавшихся радикальной исламской идеологии и теперь превративших свое существование в бизнес. Вы спросите: как я себе это представляю? Я отвечу. Кавказ оплетен сейчас невероятным клубком интересов. Никогда еще нефтяные богатства Прикаспия не притягивали к себе такое количество стран: от Европы до Китая, от США до «Азиатских тигров». Никогда еще противоборствующие интересы не были так непримиримы. Никогда еще на кону не было таких денежных ставок. Нефть! Нефть! Но по-настоящему серьезно другое: Каспийский регион как был, так и остается одним из геополитических «узлов», за обладание которым в разное время с большим или меньшим успехом боролись Персия, Турция, Россия, Англия, Германия… Сейчас игроков прибавилось. В глобальном мире и аппетиты глобальные. Америка уже включила этот регион в зону своих «стратегических» и соответственно военных интересов. Она простодушно хочет нефти. Интересы арабского мира не столь очевидны и лежат в области идеологии — возрождение фундаменталистского ислама, создание Халифата, в том числе и на территории Северного Кавказа. Разумеется, остается еще и Россия — сильно сдавшая в регионе свои позиции, не самый богатый, не самый хитрый игрок, которого «атакующим» регион странам было бы желательно вообще вывести из игры. И те, кому выгодно отколоть от России Кавказ, звонят, например, сторонникам Халифата и говорят: «Слушайте, ребята, надо бы поджарить Россию с юга. В этом мы заодно». Америка будет заодно с кем угодно, когда речь идет о мировом господстве[14]. И в Саудовской Аравии начинают готовить ребят, которые приехали туда поучиться в мусульманском университете. Но уже по особому курсу. А потом они обнаруживаются сначала в Чечне, потом в Дагестане и, оглядевшись, говорят местным парням: парни, хотите тысячу долларов и автомат?

Молодежь любит пострелять. Особенно если в глубине души затаилась обида. А тысяча долларов в Дагестане — это большие деньги. Вот, как я думал, все это устроено…

Но, видимо, во многом ошибся. И мне предстояло понять — в чем.

Дорога свернула в горы. Один раз мы проехали блокпост на перекрестке — кое-как обложенный мешками с песком окоп, бронетранспортер, караулку…

Через некоторое время Ахмед произнес:

— Вот здесь чаще всего эти «лесные» и появляются…

Я поглядел на него: хорошая машина, сам при деньгах… Но нет, Ахмед был абсолютно спокоен.

— А как вы сами, Ахмед, ко всему этому относитесь? — осторожно спросил я. — Я понимаю, безработица, отчаяние, ожесточение… Но убивать невиновных? Устраивать взрывы в метро?

Ахмед помрачнел.

— К исламу это не имеет никакого отношения, — наконец выговорил он. — В исламе даже думать о человеке плохо нельзя, не то что убивать…

Я запомнил эту фразу. Думаю, навсегда. Не потому, что она много добавила к моим знаниям об исламе. Но она более чем красноречиво характеризовала человека рядом со мной.

Со мною был брат. Я мог рассчитывать на него. И не только потому, что я был его гостем и находился под его защитой. Он думал как я. А созвучие в мыслях — не за тем ли я ехал сюда, чтобы отыскать его, это созвучие? И вот — в Дагестане это случилось впервые. И как удивительно прекрасно это прозвучало… Теперь для меня весь ислам — в этом высказывании. И я не хотел бы, чтобы кто-нибудь пытался переубедить меня. Человек подобен Богу только в любви. На все остальное, а особенно на уничтожение, наказание или унижение людей во имя высоких принципов, на всякий суд и расправу, как показала история человечества, способен любой подонок. Бог для этого не нужен.

Потом мы останавливались два раза.

Первый раз на повороте дороги, откуда открывался широкий вид на горы. Ахмед открыл дверь автомобиля, вышел, глубоко, как принюхивающееся животное, потянул носом воздух.

— Вот… — произнес он, делая неопределенный жест рукой. — Смотри: это наши горы. Даже запах другой. Чувствуешь, как смолой пахнет?

Я стал вглядываться в панораму. Горы, пожалуй, и вправду были другими. В отличие от тех, что я видел по дороге в Хунзах, они были не столь суровы: вершины уже не щерились зубьями, по нижним склонам и в ущельях прижились елки, березки, сосны, по террасам, спускающимся к реке, были насажены сады… Неумолимый серый цвет дал место вкраплениям желтого и зеленого, а белая пена зацветающих абрикосовых деревьев просто заливала все радостью весны…

Второй раз мы остановились возле небольшой гидроэлектростанции. Это была Гунибская ГЭС. Обычная гидростанция, построенная в узком каньоне Каракойсу. Ахмед попросил меня выйти. Я не охотник разглядывать объекты такого рода, тем более что технически она не представляла собой ровным счетом ничего примечательного. Не Красноярская ГЭС…

Тем не менее я вылез.

— Смотри, — указал на противоположный склон ущелья Ахмед. — Видишь, там набиты тропинки? Уже стерлись, но еще можно разглядеть…

— Да, вижу, — сказал я.

По темно-серому твердому камню будто гвоздем были процарапаны едва заметные узкие тропки, поднимавшиеся, как казалось, от воды. Но на самом деле, пробиты они были в те времена, когда вода в ущелье не стояла так высоко. Ведь никакой ГЭС не было и в помине. Видимо, поднимались с самого дна ущелья.

— Это тропы, по которым имам Шамиль проводил свои войска, — сказал Ахмед.

Тропки были столь узки, что невозможно было представить движение по ним армии. И тем не менее. Теперь понятно, почему Шамиль внезапно объявлялся там, где его меньше всего ждали…

Архитектурным украшением плотины был рукотворный утес, на котором была начертана «молитва горца», и высокая башня, на которой была единственная надпись: «Андалал».

— Али просил, чтобы я рассказал тебе об Андалале, — сказал Ахмед. — Но лучше меня это сделает наш несравненный специалист… Магомед!

Нечто большее, чем уважение, было выражено этим восклицательным знаком.

За этим мы и едем в Согратль — в бывшую столицу Андалала…

И, тем не менее, я, конечно, не удержался от расспросов. И так впервые узнал о горских «вольных обществах». Оказывается, помимо ханств, уцмийств и нуцальств в горном Дагестане существовало более 60 вольных горских обществ, в которых никогда не было правящей аристократии и правление избиралось демократическим способом. Как анархист, я питаю особый интерес ко всем формам самоуправления народа, хотя и знаю, как они редки. Редки даже следы, даже память о них. Однако те формы самоуправления, которые существовали на Кавказе, были совсем «свежими». И поистине, они не имели аналогов в мире — ни по территории, которая подчинялась их влиянию, ни по основательности традиции, их питающей. В Андалальское вольное горское общество входило тринадцать селений. От каждого селения избирался достойнейший из достойных — кандидат на должность кадия[15]. Всего тринадцать человек. Потом составлялись группы выборщиков от каждого селения и каждый кандидат был им представлен: вот сагратлинский представитель, вот его заслуги, вот свидетельства учености, вот, наконец, его слово… А это — представители из Чоха, из Гуниба… Выборщики терпеливо выслушивали, совещались и в конце концов избирали кадия. История распорядилась так, что все кадии андалальского общества были из Согратля. Потому Согратль и считается столицей Андалала…

Я был потрясен. Мысли схлестывались в моей голове. Теперь я понимал, почему непобедимым казался Шамиль, имея армию вольных стрелков, никогда не ведавших никакой, а в особенности чужеземной, власти над собой…

Слева в ущелье промелькнул красиво прилепившийся к отвесной стене горы аул: это был Чох.

Мы давно ехали по территории Андалала. До Согратля оставалось не больше десяти километров.

Я смотрел во все глаза. За шумом мотора я едва разобрал слова Ахмеда:

— Сейчас мы возродили общество. Пока что только в Согратле.

— И мы сможем поговорить с кем-нибудь из этого общества?

— Да мы давно уже с тобой говорим, — сказал Ахмед.

— В каком смысле?

— В том смысле, что сейчас я избран руководителем общества…