Часть первая

Часть первая

1

«C тех пор как благо и силу общества стали усматривать в богатстве, неизбежно должны были прийти к отказу в политических правах всем тем, кто своим имуществом не гарантирует преданности такому порядку, признаваемому наилучшим.

Во всякой социальной системе подобного рода значительное большинство граждан, обречённое на постоянный тяжёлый труд, на деле осуждено томиться в нищете, невежестве и порабощении.

Именно нужда и невежество порождают среди нас порабощение, которое существует всюду, где люди не могут или не способны проявить волю».

2

Лоран перечитал написанные слова.

Вот, пожалуй, неплохое начало для биографии Гракха Бабёфа.

Он родился в «грязи»: в нищете, невежестве и порабощении.

Нищета привела к ранней смерти большинство его братьев и сестёр.

Нищета толкнула отца отдать его на строительство Пикардийского канала.

Но, обладая волей, будучи незаурядным, одарённым природой человеком, юный Бабёф решил во что бы то ни стало выбиться из нищеты и невежества, стряхнуть с себя ненавистное порабощение.

Прошло всего пять лет, и случилось чудо, поразившее всех, кто знал прежде семью Бабёфов Франсуа Ноэль, этот жалкий оборвыш, несчастный чернорабочий с Пикардийского канала, превратился в деловитого, преуспевающего молодого человека. У него появилась своя контора со штатом служащих, он снимал уютный домик в городе Руа, имел любящую жену и обладал достаточными средствами, чтобы материально поддерживать младших сестёр, брата и мать (старый Клод к этому времени уже умер). Знатные клиенты писали Бабёфу восторженные письма, в которых превозносили его честность, эрудированность, предприимчивость и пророчили ему блестящее будущее.

Чудес, как известно, не бывает, и Лоран знал это не хуже других. Просто талантливый и упорный юноша делал обществу первую заявку о себе: используя свой почерк и свои недюжинные способности, он ставил ближайшей целью найти для себя лучшее место под солнцем.

Франсуа Ноэль избирает карьеру февдиста.

3

Слово «февдист» происходит от слова «феод». Go времени средних веков занятия землемера-февдиста были и выгодными и почётными — это было лучшее, на что мог рассчитывать сын бедных родителей из низов третьего сословия.

Обязанности февдиста были связаны непосредственно с феодальной собственностью, установлением её размеров, границ и точным выявлением повинностей, которыми держатели земли были обязаны феодальному сеньору.

В средние века некоторые февдисты заслужили славу реформаторов; другие, напротив, обнаруживали сильнейший консерватизм.

Разумеется, по мере упадка феодализма, на закате средневековья, дело февдиста стало терять былое значение.

Однако во второй половине XVIII века положение изменилось. Земледелие вновь начало становиться модным. Сельский быт восхвалялся в салонах, а Мария-Антуанетта, увлеченная пасторалями, даже возвела образцовую ферму в Трианоне.

В основе моды лежали реальные условия — необыкновенно быстрый рост цен на землю и её плоды. К восьмидесятым годам стоимость земли почти утроилась, мясо вздорожало в два раза, средняя цена хлеба возросла на одну треть.

Аристократы, до этого всецело поглощённые придворными интригами и предпочитавшие жить в Версале, вновь кинулись к своим феодам. Отныне установление точных границ земельных владений и следующих с них повинностей стало насущной заботой каждого помещика; естественно, возросла роль и тех, кто помогал им в разрешении этой задачи.

Профессия февдиста получила второе рождение.

В этот поток и попал смышлёный Франсуа Ноэль.

4

Началось всё с малого: решив использовать свои каллиграфические способности, он устроился переписчиком к нотариусу-февдисту, жившему близ Абвиля.

Господин Юлен поначалу не положил ему жалованья, предоставив лишь стол и жильё. Франсуа сильно страдал от безденежья; платье его износилось, нового купить было не на что, и, посещая вместе с Юленом близлежащие феодальные замки, он стыдливо прятал потёртые на локтях рукава своего старенького камзола. Однако Бабёф не отчаивался. Стремясь как можно лучше освоить профессию февдиста, он с головой погрузился в новую работу, тратя немногочисленные досуги на углубление своихповерхностных знаний.

Господин Юлен был очень доволен новым помощником. Юноша просто вгрызался в работу! Он делал много больше, чем ему поручалось, работал с душой и всегда стремился проникнуть в самую суть запутанных земельных проблем. Прошёл всего год, и Юлен, без всякой просьбы со стороны своего усердного служащего, предложил ему сверх питания и квартиры ещё и жалованье — три ливра в месяц. Это было немного, но Франсуа Ноэль почувствовал себя счастливым: наконец-то он не будет нуждаться в копейке, да и сможет кое-что отправить родным. Приятно было и то, что патрон заказал ему новый костюм — теперь не надо было прятать продранных локтей и закрывать руками лоснившиеся колени.

Хозяин был готов к дальнейшему увеличению своей щедрости, но ещё год спустя, несмотря на все его уговоры и обещания, Франсуа Ноэль потребовал расчёт: к этому времени он настолько овладел профессией, что мог вести дела самостоятельно — а ведь такова и была его заветная цель на ближайшее время.

И вот он полноправный февдист. Он снова разъезжает по замкам феодальных сеньоров, изучает местоположение феодов, уточняет их размеры, приводит всё в соответствие со старинными описями, выявляет феодальные повинности, законность их взимания — одним словом, проверяет и оформляет всё, что связано с феодальными отношениями в разных районах Пикардии. Сеньоры, нуждающиеся его помощи, охотно заключают с ним долгосрочные договоры. Поскольку дел становится всё больше, Франсуа вызывает к себе младшего брата, Жана Батиста, обучает его искусству землемера и делает своим постоянным помощником.

В середине 1781 года он начинает обмерочные работы в замке Дамери, принадлежащем сеньорам де Бракемон. Здесь Франсуа Ноэль и находит свою будущую спутницу жизни.

5

«…свою будущую спутницу жизни…»

Лоран отложил перо и задумался.

Его всегда занимала история женитьбы покойного друга, хотя была эта история проста и незамысловата.

К этому времени положение Франсуа Ноэля упрочилось. Упрочилось настолько, что он приобрел близких знакомых среди весьма уважаемых и преуспевающих чиновников и дельцов. Те из них, кто был постарше, не скупились на «добрые советы».

«Не будьте слишком чувствительны к удовольствиям, присущим вашему возрасту, — писал один из них. — Любовь заставляет дорого платить, и часто момент, когда склоняют колени перед алтарем, решает судьбу всей жизни…»

— Уж если жениться, — говорили родовитые доброжелатели, — то нужно искать девушку из зажиточной, почтенной семьи, невесту с хорошим приданым, которая обеспечила бы будущему супругу богатство и карьеру; в противном случае следует ждать!..

Эти советы пропали даром.

Выбор Бабёфа с практической точки зрения мог показаться нелепостью.

Его избранница не отличалась красотой и была старше его на четыре года; происходившая из бедной семьи, она не принесла ни су приданого; не получившая образования, она осталась малограмотной. Эта женитьба казалась не только бесполезной для карьеры молодого февдиста, но могла повредить этой карьере.

Робер Эмиль утверждал, будто его мать до замужества была компаньонкой некой знатной дамы, которая ради этого взяла её из монастыря.

Но Робер Эмиль, по обыкновению, лгал.

Как выяснил Лоран, мать Эмиля была дочерью ремесленника и служила простой горничной у госпожи де Бракемон, хозяйки Дамери.

Что заставило сделать Франсуа Ноэля столь «необдуманный» шаг?

Ответ мог быть только один: любовь.

6

Виктории Лангле, когда с нею встретился двадцатидвухлетний Бабёф, уже исполнилось двадцать шесть.

На первых порах девушка ничем не привлекла внимания молодого землемера; скромная, незаметная, в ней не было пикантности и кокетливости, свойственных ветреным субреткам из аристократических домов.

Но, быть может, именно отсутствие этих качеств в конце концов и остановило на ней взгляд Бабёфа.

Чем ближе узнавал он Викторию, тем больше начинал ценить её подлинные душевные свойства: приветливость, незлобивость, искренность, доброжелательность. А вскоре он понял и другое. Несмотря на кажущуюся робость, Виктория отличалась необыкновенно твёрдым характером, она была человеком, на которого можно положиться. И ещё он увидел, что девушка не избегает его общества и верит ему.

Он предложил ей руку и сердце, зная, что не получит отказа,

В ответ на недоумение своих именитых друзей он только посмеивался и напоминал: Тереза Левассёр, подруга Жан Жака, была неимущей, так и не научилась читать и писать — и тем не менее Руссо счастливо прожил с нею всю свою многотрудную жизнь!

Так или иначе, но 13 ноября 1781 года в замке Дамери произошёл обряд бракосочетания Франсуа Ноэля Бабёфа, февдиста, сына отставного солдата, и Мари Анны Виктории Лангле, служанки, дочери амьенского ремесленника.

Будущее показало, что Франсуа Ноэль не ошибся в своем выборе.

7

Нет, не ошибся, уж это Лоран знал точно. Ибо он видел их отношения во все времена подготовки «Заговора Равных» — от Плесси до Вандома, а о том, чего не видел сам, знал из рассказов Гракха, из рассказов Виктории, из рассказов общих друзей.

— Добродетельная республиканка, простая, как сама природа, хорошая мать, прекрасная жена, — так говорил о ней Бабёф.

За годы революции он шестикратно сидел в тюрьме, и каждый раз Виктория умудрялась быть и его посыльным, и ходатаем по его делу, и кормилицей их детей.

И главное — всегда умела поддержать его веру, бодрость.

«Всё, что мы имеем, — писала она в тюремную камеру, — мы всегда будем делить с тобой. Будь спокоен, мой друг, я никогда тебя не покину…»

И он был спокоен. Он знал, что Виктория останется ему верным другом и помощником до последнего вздоха.

— Что делал бы я без неё? Горемычная, она всегда принимала на себя удары моих врагов, врагов революции. С какой убеждённостью, неутомимая в своих хлопотах, разделяла она мою нищету, опасности, преследования…

Сильные мира, уничтожив её мужа, мстили и ей. И при Директории, и при Наполеоне её арестовывали, высылали, в ее квартире устраивали обыски…

…Сейчас она жила в Париже, и Лоран поддерживал с нею тесную связь. Она многое рассказала ему о Бабёфе, а главное, предоставила в его распоряжение обширный архив трибуна, в том числе и самое дорогое, что оставалось у неё как память о муже, — его письма…

8

Вскоре после женитьбы молодая чета поселилась в городке Руа.

Репутация Бабёфа всё более укреплялась.

Заманчивые предложения сыпались на него как из рога изобилия, прославленные февдисты Пикардии и соседних областей пытались привлечь его к себе на службу или по крайней мере завязать с ним доверительные отношения — все они начинали побаиваться своего энергичного, талантливого и не по летам опытного коллегу. Бабёф, как правило, отвечал на подобные авансы вежливым, но твёрдым отказом — он чувствовал себя достаточно прочно, чтобы не бояться конкуренции.

И правда, за эти годы он далеко ушёл вперёд не только как землемер-исполнитель, но и как февдист-теоретик: не было ни одного стоящего сочинения из интересующей его области, которого бы он не проштудировал и не освоил, не было сколько-нибудь видного случая в февдистской практике, которого бы он не знал и всесторонне не обдумал.

С 1785 года он стал выступать в печати с обличениями проделок своих конкурентов и начал готовить к публикации большой обобщающий труд.

Его материальное благосостояние укрепилось, он смог арендовать у богатого торговца на одной из центральных улиц Руа просторный комфортабельный дом за сто двадцать ливров в год; дом был необходим — к этому времени у счастливых супругов уже оказалось двое детей, горячо любимые дочь и сын.

Да, всё удавалось Франсуа Ноэлю, всё шло у него гладко, ладно, успешно. Казалось, этому преуспеянию не будет конца.

Но так могло показаться только стороннему наблюдателю.

Тот же, кто смог бы заглянуть в душу Бабёфа, прочесть его мысли и сомнения, узнать его планы на будущее, — тот вряд ли отважился бы на столь прямолинейные выводы…

…Вчитываясь в скупые строки писем и более поздних набросков Бабёфа, вспоминая беседы с ним и зная, что произойдёт дальше, Лоран уже сейчас остро чувствовал назревание кризиса.

9

Кризис…

Его началом, видимо, стал 1787 год, во многом роковой для преуспевающего февдиста.

Но пролог или завязку следовало искать значительно раньше.

Лоран видел два источника духовного кризиса Бабёфа.

Одним была литература.

Другим — сама жизнь.

10

«Руссо провозгласил неотъемлемость природных прав человека; он ратовал за всех людей без различия; благоденствие общества он усматривал в счастье каждого его члена, его силу — во всеобщей преданности законам. Богатство общества, по его мнению, заключается в труде и в умеренности граждан, а свобода — в могуществе суверена, каковым является весь народ; при этом каждая из составных частей общества, вследствие беспристрастного распределения жизненных благ и просвещения, сохраняет влияние, необходимое для существования социального организма».

Эти слова Лоран списал с листка, хранимого среди других бумаг Бабёфа со времен тюрьмы Плесси.

Их необходимо вставить в книгу о Бабёфе: запись была сделана непосредственно после долгой беседы, когда Лоран понял, что его новый соратник не так прост, как может показаться на первый взгляд, что он очень начитан, прекрасно разбирается в теории и что Руссо — один из главных его кумиров.

11

Еще работая у Юлена, Франсуа Ноэль жадно читал, используя для этого каждую свободную минуту.

И конечно же читал он не только литературу по феодальному праву.

Прежде всего он углублялся в книги по истории и философии, которые могли помочь ему постичь особенности современного ему общества.

Здесь-то на помощь молодому Бабёфу и пришел Руссо.

Жан Жак объяснил Франсуа Ноэлю, что человечество далеко не всегда было таким, как в его время.

Когда-то, очень давно, среди людей царило естественное равенство, когда, по словам Руссо, земля не принадлежала никому, а плоды её — всем. Но постепенно положение изменилось. Жадные и жестокие стали захватывать лучшие участки и огораживать их частоколами… Постепенно прежнее совершенное равенство сменилось нынешним неравенством. Чтобы закрепить и увековечить новый порядок вещей, захватчики установили государство, призванное защищать и охранять их интересы от всех страждущих и обездоленных…

Читая произведения Руссо и Мабли, Бабёф лучше представил себе сущность и структуру современного общества и государства.

Франция того времени была неограниченной, абсолютной монархией.

Монархия была сословной.

Она выполняла волю двух привилегированных сословий — духовенства и дворянства.

Духовенство и дворянство составляли ничтожную часть населения страны; более девяноста его процентов называлось третьим податным сословием.

Аббат Сиейс, этот политический перевёртыш, с которым Лоран постоянно встречался в Брюсселе, накануне революции написал и издал брошюру, принесшую ему неувядаемую славу.

«Что такое третье сословие?» — спрашивал Сиейс. И сам же отвечал: «Всё». «Чем оно было до сих пор в политическом отношении?» — задавал он второй вопрос и тут же давал ответ: «Ничем».

Сказано было точно, чётко и лаконично.

Но Бабёф знал всё это достаточно хорошо и без Сиейса.

Третье сословие недаром называлось податным: оно оплачивало все государственные расходы, вносило все подати и налоги, на которых покоилось внешнее великолепие монархии и привилегированных. При этом люди третьего сословия оставались политически ущемлёнными, лишёнными всяких прав. Государство, церковь и «благородные» дворяне были полными хозяевами страны; как и во времена средневековья, феодал-помещик считался верховным собственником земли, а крестьянин лишь её пользователем, «держателем». На крестьянах, составлявших большинство людей третьего сословия, лежали многочисленные феодальные повинности, всевозможные барщины и оброки, разорявшие землепашцев и зачастую превращавшие их в безземельных, нищих, бродяг.

Именно из них, обездоленных, — теперь Бабёф прекрасно понимал это — рекрутировались армии рабочих, готовых, как на строительстве Пикардийского канала, продавать свой труд за кусок хлеба…

…Да, всё вычитанное у Руссо и других просветителей было для Франсуа Ноэля отнюдь не голой теорией. Оно отражало и объясняло повседневную практику жизни.

12

За годы своей февдистской деятельности он обследовал родную Пикардию вдоль и поперёк.

Он исходил её и изъездил по широким шоссе, просёлочным дорогам и лесным тропкам, его встречали в дилижансах, в экипажах с гербами, на телегах и двуколках; «господина комиссара по описям» знали крестьяне десятков деревень, владельцы придорожных трактиров и постоялых дворов, муниципальные чиновники мелких городишек, замковая челядь. В Домфроне и Эпелее, в Лефитуа и Мондидье, в Тьекуре, Созуа, Нойоне, Одерши, Kenya, Арманкуре и множестве других населённых пунктов и округов он был, что называется, своим человеком.

Постепенно пытливому взору Бабёфа открывались картины, не только подтверждавшие Руссо и Мабли, не только объяснявшие некогда прочувствованное на канале, но и способные дать огромный запас фактов, который всё теснее и глубже заполнял отдельные ячейки сложившейся схемы — примерной схемы современного ему человеческого общества.

Он понял, что Пикардию беспрерывно раздирают глубокие внутренние противоречия, что противоречия эти не случайны и не мимолётны, что они характерны для всей Франции и всего «старого порядка», столетиями удерживавшегося в феодально-абсолютистской Европе.

Пикардия, одна из процветающих областей страны, каждый год плодила новые тысячи нищих. И, по-видимому, в данных условиях, это был необратимый процесс: растущая крупная феодальная собственность с роковой неизбежностью поглощала мелкую, крестьянскую.

В одном неотправленном письме этой поры Бабёф разъяснял:

«…В качестве комиссара-февдиста я не могу не знать, как образовалась большая часть наших крупных поместий и каким образом они перешли в руки тех, кто владеет ими сейчас. Почти все самые древние титулы являются только освящением огромной несправедливости и чудовищного ограбления. Это закон, навязанный мечом и огнём людям труда, крестьянам, которые для спасения своей жизни предоставляли тем, кто их грабил, не только распаханную своим трудом землю, но и самых себя…»

Есть ли выход из создавшегося положения?

Можно ли изменить к пользе большинства эту вековую несправедливость?

«Уже слишком поздно или ещё слишком рано затрагивать эту тему», — лаконично замечает Бабёф.

Слишком поздно? Так утверждал великий Руссо, считавший, что современное общество не может вернуться к состоянию «естественного равенства».

Слишком рано? Так думает сам Бабёф.

«…Поверьте мне, всё придётся разрушать, всё придется переделывать, пока не будет срыта до основания постройка, непригодная для благополучия всех людей, и пока её вновь не примутся воздвигать с самого фундамента, по абсолютно новому плану, в полном соответствии с требованиями свободного и совершенного развития».

Неудивительно, что письмо не было отправлено: разве это не предвидение социальной революции? И не призыв к ней?…

13

Поймал!..

Лоран испытывал ощущение птицелова, вдруг затянувшего силок. Или антиквара, после долгих поисков вдруг нашедшего заветную вещь.

Вот оно наконец самое главное.

Начало, исток, приведший к Равным.

Здесь, впервые в своей жизни, Франсуа Ноэль Бабёф высказался вполне откровенно, чётко выразил на бумаге то, что созревало в нём годами.

Но после того как это произошло, после того как он признался — пусть только себе — совершенно искренно, без околичностей, в своих самых сокровенных мыслях и надеждах, мог ли он продолжать работу февдиста, продолжать идти путём преуспеяния и личного благополучия, увековечивая феодальные границы и институты? Разве не было бы это прямым предательством тех тружеников, из среды которых вышел он сам и которым уже твёрдо решил посвятить всю свою жизнь?

Подобные вопросы наверняка должны были волновать Бабёфа. Конечно, он мог бы ответить, что всегда вёл дела честно и справедливо, никогда не ущемлял интересов крестьян и что именно безупречная честность создала ему столь достойную репутацию в Пикардии. Но теперь он не мог не понимать, что в подобном ответе есть ущербность: ведь при всей своей безупречности он всё же служил феодалам, тем самым феодалам, против которых дал себе зарок биться без страха и упрека!..

Создавалось разительное противоречие, мысль о котором он поначалу гнал от себя. Но противоречие это должно было, уничтожив все его иллюзии, отомстить за себя и привести к разрушению видимое благополучие, достигнутое им с таким трудом…

…Восстанавливая ход мыслей Франсуа Ноэля в середине восьмидесятых годов, Лоран ни на момент не сомневался в своей правоте.

Последующие годы Бабёфа математически точно подтверждали безукоризненность логических выкладок его биографа.

14

Неотправленное письмо Бабёфа относилось к 1786 году и предназначалось для Дюбуа де Фоссе, постоянного секретаря Аррасской академии, с которым Франсуа Ноэль вёл оживлённую переписку. Этот год, как и предыдущие, был еще годом успехов и упований; завязывались новые деловые связи, готовились к печати труды — словно бы ничего не изменилось.

Но уже следующий, 1787 год стал для Бабёфа роковым.

Началось с домашних несчастий.

Франсуа Ноэль горячо любил свою четырехлетнюю дочь Софи. Она казалась ему чудом совершенства, и он мечтал воспитать её согласно рецептам женевского философа. Летом 1787 года с маленькой Софи произошёл несчастный случай: она обварила ноги кипятком. Но оказалось, что это ещё не горе; горе было впереди. В ноябре того же года Софи внезапно заболела. У неё начался сильный жар. Врачебная помощь не принесла облегчения, и девочка умерла.

Что тут произошло с Бабёфом! Лютое, беспросветное отчаяние охватило его, небо померкло перед глазами. На какое-то время он словно потерял рассудок; во всяком случае, его письма этой поры не выглядят письмами нормального человека…

Легко понять, что подобное состояние не содействовало успешному ведению дел.

Но и в самой февдистской практике Бабёфа уже наступал очевидный перелом, последствия которого начали сказываться довольно быстро.

Именно в это время он вступил в смертельную схватку с кланом Билькоков, рассчитывать на победу над которыми не имел ни малейших оснований.

15

Род Билькоков пользовался огромным влиянием в Руа.

На протяжении веков в руках представителей этого рода сосредоточивались высшие административные, судебные и церковные должности в городе и округе. Из их числа выходили нотариусы, адвокаты парламента, королевские прокуроры, городские советники и мэры. С фамилией Билькоков были тесно связаны как родственными узами, так и общностью имущественных интересов две другие семьи, подвизавшиеся на том же поприще, — Токены и Лонгеканы. Все вместе они составляли замкнутую касту, ревниво следившую за тем, чтобы никто не посягал на их привилегии и доходы. Легко понять, как отнеслись они к водворению в Руа Бабёфа, этого чужака и по крови и по взглядам.

Вследствие весьма запутанных отношений, сложившихся между сеньором, его вассалами и крестьянами, точное установление повинностей, их взимание, выяснение земельных границ — всё это открывало широчайшее возможности для хитрых махинаций, сделок, судебных процессов, на которых непрерывно грели руки господа Билькоки, Токены и Лонгеканы. Но как раз комиссар Бабёф зарекомендовал себя как непримиримый враг подобных методов ведения дел. Он стремился разрешать их чётко, быстро и окончательно, соблюдая интересы сторон, не давая в обиду тружеников и не оставляя времени и места для судебного крючкотворства.

Это вызывало ярость клана.

Сначала, довольно долгое время, Билькоки присматривались и принюхивались, отыскивая место, по которому можно было бы нанести особенно болезненный удар противнику.

Теперь такое место было найдено.

Сваливая с больной головы на здоровую, сначала шёпотом, затем громко и во всеуслышание, Бабёфа начали обвинять в пристрастности, в пренебрежении к интересам своих высокородных клиентов; упрекали его также в излишних симпатиях к крестьянам и в прямом «поджигательстве»!

Франсуа Ноэль не унижался до оправданий.

Слишком гордый, чтобы расшаркиваться перед Билькоками, и слишком преданный интересам трудового люда, чтобы отказаться от защиты этих интересов, он продолжал идти раз избранным путём.

Но произошла осечка, затем другая, и наконец всё покатилось под откос, или, говоря точнее, стало на свои места.

16

С графом Кастежа Бабёф начал переговоры ещё весной 1787 года: граф предложил ему составить новую опись своих владений.

Вначале Кастежа произвёл на Франсуа Ноэля довольно благоприятное впечатление. Образованный и любезный, нечуждый идей просветительской философии, он выглядел человеком широких взглядов, способным оценить справедливый образ действий Бабёфа.

Но первое впечатление оказалось обманчивым. Вскоре граф показал свою подлинную сущность — жадного и чванливого аристократа, презиравшего людей «низшей касты» и горевшего лишь одним желанием: выжать из своих крестьян всё возможное — только с этой целью и затевалась новая опись.

По-видимому, клан Билькоков быстро «разъяснил» Кастежа, что представляет собой его новый землемер. И вот, ещё недавно столь внимательный и любезный, граф сбросил маску и окатил Франсуа Ноэля ушатом ледяной воды: в крайне сухом и надменном письме он обвинил февдиста в «безумной спеси», «приступе сумасшествия» и поставил ему такие условия, что начавшее было оформляться соглашение так и не состоялось.

Дальше пошло ещё хуже.

Самый страшный удар по февдистской карьере Бабёфа нанесло следующее дело, начавшееся в том же 1787 году.

17

Фамилия Сокуров принадлежала к числу знатнейших и наиболее богатых землевладельцев Пикардии. Их владения были разбросаны в двенадцати различных приходах, окружавших Руа, причём и сам город входил в сферу их влияния.

Опись сеньории Сокуров с центром в Тиллолуа была самой большой из всех, которые когда-либо пришлось составлять Бабёфу. Работа представлялась настолько внушительной и серьёзной, что для проведения её Франсуа Ноэль выписал своего младшего брата, к этому времени по его протекции работавшего у другого февдиста, а также пригласил в помощь известного землемера и геометра Одифре. Описью Тиллолуа, рассчитанной на несколько лет, Бабёф думал поправить свои материальные дела, пошатнувшиеся за последнее время. Однако буквально с первых шагов начались неприятности.

Едва он приступил к сбору сведений о различных владениях Сокура, как ему начал ставить палки в колеса судебный исполнитель Дантъе, верный агент Билькоков. Сразу поняв, что от операций Бабёфа лично ему прибыли не будет, господин Дантье стал бурно возмущаться «нарушителем суверенных прав», кричать о «нечестности» Бабёфа и всячески мешать его работе, причем хор служащих маркиза на разные лады повторял пущенную в ход клевету.

Франсуа Ноэль попытался воззвать к самому маркизу, но ответа на своё письмо не получил. Решив пренебречь этим, он продолжал начатое, но вскоре стало ясно, что довести до конца дело ему не дадут.

Составление описи потребовало от февдиста больших предварительных расходов. Уже в течение первых пятнадцати месяцев Бабеф истратил на содержание служащих и проведение землемерных работ около восьми тысяч франков, составлявших все его сбережения. Он рассчитывал, что постепенно его счета будут оплачиваться. Однако бальи[7] маркиза Сокура, нотариус Токен, отказался визировать акты землемера, обвиняя его в «некомпетентности». Тщетно Бабёф обращался к маркизу с новым письмом, тщетно апеллировал к юристам, знавшим и одобрявшим его метод работы. В ответ на все аргументы Токен заявил:

— Если бы даже мнение всего мира было на вашей стороне, это бы вам не помогло. Я сказал, что всё сделанное вами сделано плохо, и я намерен повторять это обо всём, что вы сделаете в будущем!

Когда же февдист попытался доказать абсурдность подобного подхода, Токен пресек его красноречие одной фразой:

— Ступайте вон и оставьте меня в покое!..

Видя, что всё рушится, Франсуа Ноэль срочно поехал в Париж, где в роскошном дворце Фекьер проживал господин маркиз. Бабеф полагал, что в личной беседе с Сокуром сумеет убедительнее доказать свою правоту. Напрасная надежда! Маркиз даже не пожелал его принять, и бедному комиссару пришлось возвращаться несолоно хлебавши.

Поняв, что маркиз порывает с ним все отношения и отказывается от его дальнейших услуг, Бабёф просил, чтобы ему по крайней мере оплатили расходы. По его расчетам, выходило, что за всю сделанную работу ему следовало, как минимум, двенадцать тысяч ливров. Но эксперт из клана Билькоков, назначенный маркизом, рассудил иначе. Из числа всех предъявленных документов он признал возможным утвердить счета лишь на 2370 ливров. А поскольку на первых порах Бабеф успел получить 1416 ливров, ему было предложено довольствоваться суммой в 954 ливра и дать расписку в том, что никаких претензий к маркизу он больше не имеет. Это была жалкая подачка.

Это был конец.

Конец его материального благополучия, конец всех надежд на профессию февдиста.

18

Всё возвращалось на круги своя.

По истечении семи лет успеха, быстрого подъёма по социальной лестнице, обеспеченной жизни Франсуа Ноэль Бабёф вернулся к исходному положению: он был так же нищ, как в дни рабства на Пикардийском канале.

Комфортабельный дом, который он не успел как следует обжить, пришлось покинуть. Расторгнув договор с его владельцем, господином Сере, семья переселилась в жалкую хибару в предместье Сен-Жиль — самом грязном плебейском квартале Руа. Но даже за это убогое жилище надо платить, а где взять денег? Где взять денег, чтобы прокормить семью?…

Катастрофа болезненно отразилась на репутации Бабёфа. Заключать новых договоров с ним никто не желал. Его недавние друзья отворачивались при встрече, издатель растерянно разводил руками, собратья по профессии повторяли клевету Билькоков; вчера столь обширная деловая переписка Бабёфа сегодня почти прекратилась.

Один лишь брат Франсуа Ноэля, который чудом удержался на обломках кораблекрушения, оказывал теперь ему посильную помощь, снабжая то двумя-тремя ливрами, то несколькими су.

Но будущий Гракх не отчаивался. Надо было жить и продолжать заветное дело. Бумеранг возвратился и нанёс ему страшный удар — что ж, быть может, это и к лучшему! Рано или поздно он и сам распрощался бы с ремеслом февдиста, и если обстоятельства ускорили неизбежное, надо только радоваться.

Тем более что впереди была революция — теперь он не сомневался в этом.

19

Ложились спать рано — экономили свечи. И всё же иной раз Бабёф не мог отказать себе в удовольствии: при тусклом глазке тщательно сберегаемого огарка он читал вслух кое-что из своей коллекции. Он просвещал Викторию.

А коллекция и впрямь была интересной — Лоран и сегодня с удовольствием разглядывал то, что так волновало его друга в предреволюционные годы.

С весны 1787 года страну начала наводнять политическая литература, и нелегальная, и полулегальная. Повсюду появлялись брошюры, памфлеты, сатирические стихи, неизвестно кем написанные, неизвестно где отпечатанные, неизвестно каким путем доходившие до читателя.

Но доходили. Доходили и до пикардийского городка Руа.

Бабёф заботливо собирал их. Не из праздного любопытства, конечно. И не только их: не меньшее внимание уделял он столичной прессе. Ежедневно прочитывая огромное количество газет и брошюр, жадно проглатывая все новости, идущие из Версаля и Парижа, он всё более убеждался в том, что ещё год назад правильно разглядел главное: «старый порядок» трещал по всем швам.

20

Когда в 1774 году молодой Людовик XVI сменил на престоле своего развратного деда, кое-кто полагал, что начинается новая эра.

Действительно, новый король был лишён ряда пороков Людовика XV, доведшего Францию до состояния полного банкротства.

И все же «новой эры» не получилось.

Сам находившийся под сильным влиянием жены, легкомысленной и расточительной Марии-Антуанетты, Людовик XVI быстро распростился с наиболее благоразумными из своих советников и министров, отверг принятую было бережливость и экономию, и непомерные траты двора вновь поставили правительство перед бездонной пропастью дефицита.

В королевском дворце в Версале, как и прежде, царил нескончаемый праздник: охота и карточная игра сменялись пышными театральными представлениями и балами, придворные танцевали и веселились, прожигая жизнь на щедрые королевские подачки, забиравшие до пятой части всех доходов страны, а денег в казне не было. Государственный долг вырос до непомерных размеров, все налоги были собраны за несколько лет вперёд, но и это не спасало положения.

И тогда, в 1787 году, по настоянию министра Калонна правительство решило созвать нотаблей. Избранные представители дворянства и духовенства должны были найти способы покрыть хронический дефицит государственного бюджета монархии.

Бабёф не надеялся на эффективность частичных мер. Но он не мог не откликнуться на события дня. Он завершил подготовку теоретического труда, подводившего итог всей его февдистской практике и прямо отвечавшего на вопрос, поставленный министром финансов.

21

В основе этого труда лежала мысль о необходимости облегчения бремени, падавшего на простой народ.

Почему духовенство и дворянство совершенно избавлены от государственных налогов, которые всей тяжестью падают на трудящийся люд — крестьян, ремесленников, рабочих?

Почему подавляющая часть французов должна терпеть постоянное разорение не только от прямых, но и от бесконечных косвенных налогов, прежде всего от ненавистной «габели» — принудительной покупки дорогой соли?

Если французская монархия, созданная и существующая во имя интересов «благородных», нуждается в средствах, не «благородные» ли в первую очередь должны ей помочь?…

Бабёф резонно предлагает ликвидировать все прежние обложения и поборы и заменить их единым налогом, платить который должны будут крупные собственники-аристократы, церковь и богатые предприниматели.

Свою книгу он назвал «Постоянный кадастр».[8]

Ему удалось заинтересовать рукописью геометра Одифре, с которым он познакомился в связи с проектом описи владений маркиза де Сокура. Одифре только что изобрел тригонометрический угломер, который хотел широко использовать, а новые планы Бабёфа, предусматривавшие генеральное межевание по всей стране, давали для этого благодатную почву.

Все хлопоты Одифре, равно как и самого Бабёфа, специально с этой целью съездившего даже в Париж, не принесли результатов: опубликовать «Постоянный кадастр» пока не удалось.

Однако хотело того правительство или нет, оно в какой-то мере оказалось вынужденным пойти именно по тому пути, который Франсуа Ноэль предлагал в своей книге.

22

Созвав нотаблей, Калонн осторожно поставил перед ними проект изменения налоговой системы: привилегированным сословиям предложили уплатить часть государственных налогов.

Такое предложение глубоко возмутило нотаблей.

Принцы, герцоги, епископы и аббаты, привыкшие обирать казну, не пожелали ради неё выворачивать собственные карманы. Нет, они не могут поступиться своей важнейшей привилегией, они не станут платить, ибо уплата налогов — дело податного, третьего сословия!

Оскорблённые в кровных интересах, они не пожелали понять своего короля, и последнему не оставалось ничего другого, как распустить их.

Калонн получил отставку.

Но теперь даже двор понял, что без налогового обложения дворянства и духовенства не обойтись. Однако все усилия правительства не могли сломить сопротивления привилегированных. Парижский парламент объявил, что право утверждать новые налоги принадлежит исключительно Генеральным штатам.

Генеральные штаты! Старинное, архаическое учреждение, не созывавшееся почти двести лет!.. Теперь, вспомнив о былом, привилегированные просто пытались выиграть время и уклониться от немедленной уплаты налогов. Но получилось иное. Стремясь сохранить свои права, два высших сословия наносили страшный удар своей опоре — абсолютной монархии.

Действительно, требование созыва Генеральных штатов вскоре сделалось стремлением всей нации. И вот под дамокловым мечом банкротства, слыша грозный ропот народа, готового начать всеобщее восстание, монархия решила пойти на эту крайнюю меру.

Королевский указ объявил созыв Генеральных штатов сначала на 27 апреля, затем на 5 мая 1789 года.

23

Весть о предстоящей сессии Генеральных штатов всколыхнула всю страну. Не представлял исключения и городок Руа: летом 1788 года он был охвачен волной подлинного энтузиазма.

Ещё бы! Как и всем гражданам Франции, жителям Руа предстояло составить наказ, с которым они отправят своих избранников в Версаль, где должны заседать Генеральные штаты!

Разумеется, Франсуа Ноэль не уклонился от участия в редактировании наказа и на собрании избирателей предложил несколько статей в духе своего «Кадастра», а также статью о всеобщем государственном образовании.

Возразить против проекта Бабёфа было трудно. Но на собрании председательствовал один из Билькоков, постаравшийся не допустить торжества соперника. В результате ни одно из предложений Бабёфа даже те было обсуждено.

Несколько месяцев спустя он снова столкнулся с ожесточённым сопротивлением клана.

Депутаты третьего сословия Генеральных штатов, провозгласившие себя Национальным собранием Франции,[9] упорно боролись с двором за свои права. 20 июня 1789 года, когда монархия попыталась одернуть слишком осмелевших плебеев и не допустила их в зал заседаний, депутаты, собравшиеся в зале для игры в мяч, дали свою знаменитую клятву солидарности, клятву-присягу не расходиться, пока не издадут законов, ограничивающих произвол абсолютизма.

Франсуа Ноэль, перечитывая подробности в газетах, восторгался стойкостью своих собратьев по сословию. Но вскоре радость его сильно поубавилась. В печати указывалось, что под текстом клятвы-присяги подписались все присутствовавшие, за исключением одного, и что же? Оказалось, что этот «один», имени которого газета не называла, но Бабёф дознался, был представитель третьего сословия города Руа по имени Прево!

Господин Прево… О, Франсуа Ноэль хорошо знал его. Это был двоюродный брат одного из Билькоков, королевский адвокат… С начала заседаний Генеральных штатов он оказался в числе самых правых депутатов. И вот теперь это предательство…

Негодование Бабёфа было беспредельно. Впрочем, не он один — все демократически настроенные граждане города возмущались поведением Прево. На общем собрании Бабёф выступил с пламенной речью, требуя отзыва опозорившегося депутата.

— Отречёмся от него, — призывал Бабёф, — покажем, что мы ошиблись в выборе, отзовём предателя и заменим его достойным защищать общественные интересы; оставить гадюку, отравляющую всё своим зловонным дыханием, не есть ли это преступление против нации?

Оратору аплодировали. Он тут же составил проект петиции к Собранию, но…

Но подписей под этой петицией было маловато…

Билькоки были настороже. Они использовали весь свой престиж, чтобы убить движение в зародыше. Одних предостерегая, других запугивая, третьих подкупая, они свели на нет действия защитника свободы и демократии.

И тогда, расположив цепочкой факты и проанализировав их все, он пришёл к новым выводам, по-иному представив себе казавшееся давно понятым и вполне ясным.

Третье сословие… Когда-то думалось, что оно едино, что оно целиком противостоит абсолютной монархии и привилегированным.

Но это глубокое заблуждение.

Едва народное движение стало угрожать богатым, как третье сословие показало свою непрочность, многослойность. Богатые буржуа, ещё вчера кричавшие о «свободе» и «равенстве», сегодня примкнули к ненавистной знати и вместе с ней противостоят народу.

Сейчас они удовлетворены. Они считают, что революция близка к завершению. Но так ли это? А может быть, до завершения ещё очень далеко? Может быть, революция ещё и не начиналась? Может, всё происшедшее лишь прелюдия к ней, всего лишь её канун?…

Так или иначе, но Бабёф осознал главное: ведь основная, подавляющая часть третьего сословия, иначе говоря весь французский народ-страстотерпец, ещё не проявила себя как должно, ещё не сказала своего решающего слова!..

24

Народ сказал свое слово 14 июля 1789 года, ответив на провокационную игру двора и козни старых и новых господ взятием Бастилии.

И хотя ни Лоран, ни его герой во взятии Бастилии не участвовали и даже не были в то время в Париже, на них обоих событие это произвело одинаковое впечатление: и тот и другой поняли — революция началась, и на этот раз — началась всерьёз…

…Лоран невольно погрузился в воспоминания о далёком и всегда близком, жившем постоянно, пока был жив он.

Он вспоминал о том, где был сам, что делал, о чём думал в годы, месяцы и дни — вплоть до 14 июля, — когда Бабёф, отказавшись от своих февдистских иллюзий, быстрым шагом шёл к революции.

Он, Лоран, двигался в том же направлении, но как различались исходные точки их пути, да и сам путь!

Потомок знатного рода, изнеженный юный щёголь с блестящими перспективами, как отличался он от бедняка, плебея, «рождённого в грязи», своими руками добывавшего себе хлеб насущный!..

К тому времени, когда Франсуа Ноэль с небольшим саквояжем разъезжал по Пикардии, стремясь получить очередной заказ, он, Лоран, мог упиваться жизнью.

Позади был дом — роскошный дворец, в котором прошло его детство, в неге и в холе, среди материнских забот и отцовских упований, под присмотром целого сонма гувернеров, гувернанток и вышколенных лакеев — ведь он был старшим из сыновей и должен был унаследовать титул и земли отца!

Позади был университет, любимые профессора, познакомившие его с Локком и Кондильяком. Были сочинения Гельвеция, Юма, Мабли и Руссо, с которыми он знакомился самостоятельно и которые впервые пробудили его душу и ум.

Позади была придворная должность, орден Святого Этьена, женитьба на знатной и богатой наследнице, прелюдия блестящей великосветской карьеры…

Как это всё было не похоже на детство и юность тяжко и упорно «выбивавшегося в люди» чернорабочего с Пикардийского канала!

Но имелось и нечто сближавшее обоих сверстников: оба мечтали о лучшем будущем, и конечно же не для себя, а для всех, для всего человечества в целом.

Именно поэтому богом и одного и другого стал Руссо.

Именно поэтому у молодого Лорана возникли свои счёты с другим богом, богом официальным. И вскоре все надежды отца, блестящая карьера и обеспеченная жизнь оказались мифом.

Он давно уже увлекался нелегальной литературой. Он получал и заботливо хранил запрещённые книги, издаваемые в Париже. На него донесли. В 1786 году у него был сделан обыск и конфисковано несколько антирелигиозных произведений, в том числе «Система природы» Гольбаха.

На первый раз отцу удалось замять неприятное дело.

Но юный вольнодумец не унялся. Он начал сочинять «подрывные» произведения и тайно распространять их, а в 1789 году, узнав о взятии Бастилии, умудрился опубликовать «Элогу[10] революции»…

Подобного абсолютистский режим его родины простить не мог, и новые хлопоты отца оказались бесполезными; юный «смутьян» был обречён на изгнание.

Именно тогда он и уехал на Корсику.

Что же касается Франсуа Ноэля Бабёфа, то при вести о взятии Бастилии он немедленно помчался в Париж.

25

Лоран сделал новую остановку не только потому, что вдруг погрузился в личные воспоминания.

Было здесь и другое.

От времени первого года революции дошло лишь несколько писем Бабёфа и кое-какие его литературные наброски.

Всего этого было слишком мало, чтобы составить ясное представление о делах и мыслях будущего трибуна вэтот необыкновенно важный период времени.

Но потом, вспомнив свои прежние сомнения, Лоран взял себя в руки. Оставлять начатое нельзя. Он не простил бы себе подобного. Тем более он знал, что по более поздним и самым ярким годам жизни Бабёфа материалов окажется столько, что придётся делать даже весьма тщательный отбор!

И Лоран снова обмакнул перо в чернила…

26

…Строго говоря, Франсуа Ноэль собирался в столицу по своим частным делам.

Но событие 14 июля, бесспорно, ускорило его приезд.

И вот он снова в Париже. Он носится по знакомым улицам и словно бы не узнаёт их. Везде огромные толпы людей. Создаётся впечатление, будто все они, эти ещё вчера угнетённые бедняки, стали подлинными хозяевами столицы. Они вершат грозный суд над своими недавними властителями, они диктуют свою волю ратуше, и даже Учредительное собрание вынуждено с ними считаться. Парк Пале-Рояль, многочисленные харчевни и кафе превратились в политические клубы. Гвардейцы братаются с народом. Новые ораторы и вожди — Марат, Дантон, Демулен, — разъясняя смысл происходящего, призывают к бдительности.

Вот и началось.

Вот она, долгожданная революция.

Словно поток, сорвавшийся с кручи, народное восстание сметает весь старый порядок с его установившимися понятиями, привилегиями, жандармерией и тюрьмами…

Бабёф настолько потрясён всем увиденным, что в письме к жене не может говорить о своем деле — а ведь бедная Виктория, оставшаяся с детьми без гроша, ждёт в первую очередь сообщения о деле…

«Не знаю, с чего начать это письмо, бедная моя жёнушка. Невозможно, находясь здесь, иметь о чём-либо ясное представление, до такой степени душа взволнована. Всё вокруг идёт вверх дном, всё в таком брожении, что, даже будучи свидетелем происходящего, не веришь глазам своим».

Он рассказывает о ярости народа, о разрушении Бастилии, о смерти её коменданта Делоне, о расправе с другими приспешниками старого порядка — с купеческим старшиной Флесселем, с интендантами Фулоном и Бертье де Совиньи…

Бабёфа печалит самосуд, ему больно видеть жестокую радость народа, но он не порицает парижан: