ВЫБОР МЕЖДУ ВОСТОКОМ И ЗАПАДОМ

ВЫБОР МЕЖДУ ВОСТОКОМ И ЗАПАДОМ

Ужесточение конкуренции и неизбежный срыв мировой экономики в новую большую депрессию, которая разделит глобальный рынок на совокупность разноуровневых макрорегионов, вне которых станет невозможным не только прогресс, но и простое выживание, ставит многие народы перед уже забытым ими историческим выбором между теми или иными формирующимися в настоящее время макрорегионами.

В частности, по мере развития европейского кризиса и проявления интеграционных тенденций на постсоветском пространстве безальтернативность европейского пути, вызванная разрушением Советского Союза, исподволь сменяется для Восточной и Южной Европы выбором между ним и участием в евразийской интеграции.

Актуальность этого выбора усиливается расширяющимся пониманием того, что значительная часть надежд на «возвращение Восточной Европы в Европу» не оправдалась, — а, с другой стороны, все связанные с этим надежды 20-летней давности, которые теоретически могли реализоваться, уже воплощены в жизнь.

Сама возможность этого выбора принципиально отвергается правящими элитами, ориентированными на личный комфорт и снятие с себя ответственности за судьбы своих народов, но все более полно ощущается последними и заслуживает поэтому пристального рассмотрения.

Европейский проект исчерпан

Сегодня уже не вызывает сомнений: европейская интеграция и расширение Евросоюза способствовали не решению, но усугублению его проблем.

Ключевая проблема Евросоюза — глубочайшая внутренняя дифференциация, связанная не только с уровнем развития экономик, но и с культурным фактором. Носители разных культур, даже таких близких, как французская и немецкая, по-разному реагируют на одни и те же управленческие воздействия, что затрудняет унификацию управления. Ситуация кардинально усугубилась в 2004 году, когда единая Европа расширилась, по сути дела, за пределы своих культурных границ, — но этот вызов не нашел должного управленческого ответа.

Подтягивание восточноевропейских экономик к уровню развитых членов Евросоюза в 1992–2008 годах, наиболее концентрированно выраженное в нижеследующей таблице, производит глубокое и неоднозначное впечатление.

Прежде всего, несмотря на значительные темпы подтягивания к общеевропейскому уровню развития, рубеж в половину французского уровня по ВВП на душу населения пересекла лишь Словения, причем она вплотную приблизилась к этому уровню еще в 2003 году, а после 2008 года она стала все больше отставать от Франции.

Отставание остальных стран, хотя и сокращалось до кризиса конца 2008 — начала 2009 годов и вновь сокращается в последние годы, остается качественным, а не количественным. Эти страны по-прежнему не столько «Европа», сколько «Восточная Европа» в традиционном понимании этих терминов.

Неуклонность подтягивания стран Восточной Европы к уровню «старой Европы» во многом обусловлена катастрофой конца 80-х — начала 90-х годов. Лишь Венгрия достигла своего «относительного» уровня 1980 года уже в 1996 году, то есть через 16 лет, и затем уверенно превысила его, несмотря на кризис и нынешнюю стабилизацию; уровень 1985 года (то есть почти накануне рыночных реформ) был уверенно превышен уже в начале 2000-х. Чехия превысила свой «относительный» уровень 1985 года лишь в 2008 году. Румыния приблизилась к нему лишь в 2008 году, но потом вновь отступила, Польша почти достигла его лишь в 2003 году, через 18 лет, а Болгария, похоже, не достигнет уже никогда (по крайней мере, ее нынешний «относительный» уровень лишь немногим превышает половину уровня 1985 года и при этом довольно устойчив).

Таблица 1. Сравнительная динамика развития некоторых стран Евросоюза

(ВВП на душу населения, долл. США, по отношению к уровню Франции)

Источник: МВФ.

Примечания: страны ранжированы по ВВП на душу населения в предкризисном 2008 году.

Относительно низкие результаты Германии до 1988 года включительно вызваны учетом ее в современных границах (включая ГДР).

Относительно высокие результаты Румынии до 1988 года при низком уровне жизни вызваны сверхконцентрацией и неэффективным использованием «нефтедолларов» режимом Чаушеску.

Чехия учитывается в современных границах.

Сопоставление данных различных лет может быть некорректным из-за колебаний покупательной способности доллара.

Франция выбрана для сравнения в качестве символа «старой Европы» как наиболее развитая и крупная страна Евросоюза, не испытывавшая значительных политических потрясений (в отличие от Германии, включающей в себя часть Восточной Европы, что и обуславливает ее относительную уязвимость в условиях текущего кризиса), руководство которой придерживается проевропейской ориентации (в отличие от Великобритании).

Индекс дифференциации — разрыв в ВВП на душу населения между наиболее и наименее развитой из 5 стран Восточной Европы, по которым есть статистика за 80-е годы.

Данные за 1993 год.

Сохраняется высокая неравномерность развития самих стран Восточной Европы, хотя аутсайдеры частично сменились (место Польши заняла Болгария, а Румыния осталась на предпоследнем месте). Разрыв в ВВП на душу населения между наиболее и наименее развитой из 5 стран Восточной Европы (без Прибалтики, Словакии и Словении) в первой половине 80-х годов снижался. Однако после страшного роста в результате катастрофы конца 80-х — начала 90-х годов и последующего выхода из нее на основе разных моделей он лишь в 2008 году достиг уровня 1988 года (между тем в 1988 году уже началась рыночная дестабилизация Польши, что повысило восточноевропейскую дифференциацию).

В целом снижаясь в последующие годы, этот разрыв все равно оставался заметно выше уровня 1985 года. Существенно, что в социалистическое время дифференциация также заметно снижалась и в 1985 году, последним перед началом сдачи Советским Союзом своих позиций (проявившимся в переводе расчетов в рамках СЭВ из переводного рубля в свободно конвертируемую валюту, в результате чего

Советский Союз оказался должником стран СЭВ, которые до пересчета были должны ему), была минимальной за весь рассматриваемый период.

Наконец, как показывает кризис конца 2008 — начала 2009 года, прогресс стран Восточной Европы носит неустойчивый характер: кроме Словакии (обладающей мощной нефтеперерабатывающей и химической промышленностью при малом населении, что выводит ее из общего ряда), все они пострадали относительно более сильно, чем взятая за «точку отсчета» Франция.

Большая уязвимость стран Восточной Европы, как и все перечисленное, обусловлено самой моделью европейской интеграции, которую мы рассмотрим ниже, но пока зафиксируем главное: глубокая внутренняя дифференциация Евросоюза, хотя и снижается, является его фундаментальной особенностью, и в обозримом будущем будет носить качественный, а не количественный характер.

Новый европейский колониализм

С годами крепнет уверенность в том, что сохранение разрыва в уровне развития и хроническая потребность новых членов Евросоюза в помощи отнюдь не случайны, но предопределены самой экономической моделью европейской интеграции.

Ориентация стран Евросоюза на внутренний рынок, а не на экспорт, — естественное следствие рационального стремления к устойчивому развитию, защищенному от внешних шоков, на принципиальном уровне воспроизводящее экономические модели Советского Союза и Китая. Однако для новых членов мо обернулось требованием переориентации внешней торговли на внутренний рынок Евросоюза, что, наряду с кризисом, способствовало ограничению, а порой и прямому разрыву наиболее выгодных для них торговых связей с Россией и в целом с постсоветским пространством.

Поскольку высокотехнологичная продукция новых членов, как правило, была неконкурентоспособна на внутреннем рынке Евросоюза, их европейская ориентация объективно способствовала деиндустриализации этих стран. «Гиперконкуренция» со стороны европейских фирм вела к массовой безработице и деквалификации рабочей силы, вытеснению населения в сектора с высокой самоэксплуатацией (мелкую торговлю, малый бизнес и сельское хозяйство). Другим следствием стала широкомасштабная миграция в развитые страны Евросоюза, в которых она существенно «испортила» рынок труда. Наконец, не следует забывать, что чрезмерное «измельчение» бизнеса объективно снижает национальную конкурентоспособность, — в частности, технологический уровень страны.

Экономики Восточной Европы (в первую очередь банковские системы, оставшиеся слабыми) перешли под контроль глоба ггьных корпораций «старой» Европы, которые сохранили промышленность, как правило, там, где имелась высококвалифицированная рабочая сила (до присоединения к Евросоюзу прошел также перенос экологически вредных производств). В странах с менее квалифицированной рабочей силой (Румыния, Болгария, страны Прибалтики) произошла подлинная промышленная катастрофа. При этом квалифицированные работники при открытии границ буквально бежали из своих стран (в 2007–2008 годах из Румынии уехало 20–30 % экономически активного населения — 2–3 млн. чел.), создавая дефицит рабочей силы и повышая стоимость оставшейся, что во многом лишило соответствующие страны преимущества дешевизны квалифицированной рабочей силы. Подготовка же ее из-за закрытия соответствующих производств и отказа от массового создания новых почти прекратилась.

Сохраненная промышленность в значительной степени занимается простой сборкой продукции корпораций «старой» Европы, в том числе ориентированной на емкие рынки России и докризисной Украины.

В результате в странах Восточной Европы возникла двухсекторная экономика, характерная для колоний.

Принципиально важно, что западный капитал, как правило, не создавал новые, но использовал существующие в Восточной Европе и созданные до него ресурсы, придавая модернизации «рефлективный» характер.

В рамках европейский интеграции добавочная стоимость выводится в страны базирования глобальных корпораций, что обусловливает парадоксальное сочетание экспортной ориентации (в Румынии 85 % инвестиционного импорта идет на обеспечение экспорта) с хроническим дефицитом текущего платежного баланса (во многом за счет высоких инвестиционных доходов).

Президент Чехии Клаус признал в свое время, что вступление Чехии в Евросоюз превратило ее в «объект выкачивания денег». Это касается всех стран Восточной Европы: их сальдо текущих операций платежного баланса еще до начала кризиса 2008 года (что принципиально) было намного хуже, чем в 1990 году, последнем году существования социалистической системы. (В Болгарии оно снизилось с -8,3 % ВВП в 1990 до -23,0 % ВВП в последнем предкризисном 2008 году, в Чехии — с 0,00 до — 2,1 % ВВП, в Венгрии — с +1,1 до 7,4 %) ВВП, в Польше с +1,9 до -6,6 % ВВП, в Румынии с -4,7 до -11,6 % ВВП; за 1992–2008 годы оно снизилось в Словении с +5,8 до -5,4 % ВВП, Литве с +5,3 до 3,3 % ВВП, в Латвии с -0,3 до -13,2 % ВВП; за 1993-2008 годы в Эстонии с +1,2 до -9,2 % ВВП, в Словакии с -4,9 до -6,6 % ВВП — и это, как мы видим, наименьшее ухудшение ситуации!

Правда, когда страны были «выдоены», баланс улучшился: в 2014 году он ожидается в Польше в размере -2,5 % ВВП, в Румынии —1,7 %, в Латвии —1,6 %, в Эстонии-1,3 %, в Чехии — -0,5 %, в Болгарии — 0,4 %, в Венгрии и Словакии — по +2,7 %, а в Словении и вовсе +6,1 % ВВП.)

Отрицательное сальдо текущего платежного баланса некоторое время может поддерживаться притоком иностранных инвестиций, однако при хроническом характере означает «жизнь в долг» с высокой зависимостью от внешних шоков и рисками девальваций либо, если они невозможны (например, из-за вступления в зону евро), ухудшения социальной защиты.

При этом структурные фонды Евросоюза обусловливают выделение средств жесткими условиями, которым сложно соответствовать. Так, в 2007 году Румыния могла получить 2 млрд, евро, но смогла использовать лишь 400 млн. евро из фонда рыболовства. В то же время ее взнос в бюджет Евросоюза составил 1,1 млрд, евро (1,8 % ВВП), то есть Румыния стала не бенефициаром, а донором Евросоюза, и возникли опасения закрепления этого положения. К настоящему времени уровень «абсорбции» (то есть реального получения формально выделенных) фондов Евросоюза в 70 %, достигнутый Польшей, считается очень хорошим, а в Румынии он составляет лишь 20 %.

Во всей Восточной Европе мы видим массовую скупку активов, в ходе которой западные корпорации становятся хозяевами не только банковских систем, но и всей экономики, а через нее — и всей политики стран Восточной Европы. Показателен провал попытки выработать стратегию социальноэкономического развития Румынии после ее вхождения в Евросоюз: в ходе работы очень быстро выяснилось, что ее будущее в решающей степени определяется не национальными властями, но корпорациями «старой» Европы. Если это суверенитет, то что такое колониальная зависимость? И где тот суверенитет, который европейцы (и в особенности «новые») требуют от своих соседей признавать и уважать?

Развитые страны (в том числе в рамках Восточного партнерства) действуют (возможно, бессознательно) по принципу «Возьмите наши стандарты, а мы возьмем ваши ресурсы и уничтожим то, чем вы можете конкурировать с нами». В целом это напоминает не справедливую, но неоколониальную модель сотрудничества.

Имманентный управленческий кризис

Глубокая и неустранимая внутренняя дифференциация Евросоюза оборачивается серьезным различием интересов его членов, которое, в свою очередь, превращает практически все значимые решения в плоды сложнейших многоуровневых компромиссов.

Вступление в силу Лиссабонского договора облегчило этот процесс (введя формальный критерий достаточности поддержки при принятии решений), но одновременно обострило внутреннюю напряженность в Евросоюзе, создав угрозу того, что некоторые страны систематически будут оказываться в меньшинстве, а малые страны станут заметно менее значимыми.

Однако многоуровневый компромисс как основной инструмент выработки решений сохранился, — и, соответственно, корректировать их после выработки по-прежнему крайне сложно, что сохраняет поразительную негибкость позиции Евросоюза. Поскольку эта позиция естественным образом вырабатывается без участия третьих стран (например, России), она, как правило, оказывается негибкой за их, в том числе и за наш счет.

Заранее принятые и не подлежащие корректировке решения затрудняют плодотворную или хотя бы содержательную дискуссию с представителями Евросоюза. Евробюрократ напоминает магнитофонную кассету с записью соответствующей директивы и пространными велеречивыми рассуждениями о компромиссах, толерантности, взаимопонимании и других выхолощенных его же собственной практикой европейских ценностях.

На деле же демократия и компромиссы понимаются как безоговорочное подчинение требованиям евробюрократа, то есть как прямой и безапелляционный диктат. При этом европейцы не видят внутренней противоречивости свойственных представителям Евросоюза проповеди толерантности и авторитарного навязывания демократии.

Однако это далеко не самое худшее.

Ценностный кризис Евросоюза

Культурная и хозяйственная разнородность Евросоюза объективно обуславливают, как это было и в Советском Союзе, необходимость высокой идеологизации системы управления, так как именно идеологизация создает систему сверхценностей, ради которых можно жертвовать текущими материальными и иными интересами.

Однако идеологизация чревата снижением качества решений, как мы также видели на примере Советского Союза.

Кроме того, в настоящее время основа этой идеологизации — европейские ценности и расширение сферы их применения, то есть расширение Евросою за — сталкивается с двумя фундаментальными вызовами.

Прежде всего, противоречие между политическим равноправием его членов и различным уровнем их развития, как хозяйственного, так и культурного, ослаблено Лиссабонским договором за счет уменьшения их политического равноправия. Надежды же на быстрое «подтягивание» новых членов к лидерам оказались беспочвенными, — таким образом, Евросоюз сделал шаг назад от равноправия к подавлению своих более слабых членов более сильными, что представляется существенной эрозией европейских ценностей.

С другой стороны, кризис, по всей видимости, остановил расширение как Евросоюза, так и еврозоны: у развитых стран больше нет ресурсов для значительного расширения, а страны-кандидаты не могут выполнять требования. (Успешные исключения — например, Хорватия для Евросоюза и Эстония для зоны евро — своей незначительностью лишь подтверждают это правило). Забытое ныне «Восточное партнерство» было не более чем паллиативом, способом привязки к себе политических и хозяйственных шит стран-соседей и расчистки юридического пространства для экспансии европейского бизнеса.

Таким образом, Евросоюз, этот экспансионисткий и направленный на неуклонное расширение проект, из экстенсивного поневоле становится интенсивным, — и это на наших глазах начинает болезненно, хотя и неосознанно им самим, трансформировать весь его облик. Не стоит забывать, сколько прожил и ругой интеграционный, советский проект после юго, как давление внешних обстоятельств вынудило сю отказаться от территориальной экспансии.

Ведь отказ от насаждения своих ценностей, от их экспансии сам собой, автоматически ставит вопрос об их справедливости и подрывает их, а с ними — и идентичность их носителей. В самом деле: отказ от насаждения своих ценностей автоматически означает признание их неуниверсальности, то есть неполноценности в современном мире.

Болезненной проблемой Евросоюза является слабость европейской самоидентификации, даже на уровне элит, — если, конечно, ориентироваться на стратегические решения, а не тосты и другие официальные заверения.

Неприятие континентальной Европой агрессии против Ирака в 2003 году создало для ее лидеров уникальную возможность освободиться от американской интеллектуальной опеки и начать самостоятельно определять свое развитие. Поразительно, что связанная с этой свободой ответственность смертельно напугала тогдашние европейские элиты, отвыкшие от нее, — и их паническое возвращение под комфортный контроль «старшего брата» (которого можно всласть порицать и винить его во всех смертных грехах, включая собственные ошибки) стало сутью «трансатлантического ренессанса».

Существенна для руководства Евросоюза, — возможно, из-за высокой идеологизации, — и проблема морали. Переписывание истории, насаждение демократии в новых «крестовых походах» в Афганистане, Ираке и Ливии при откровенно циничной толерантности к ее «дефициту» (по официальной формулировке) в Латвии и Эстонии, попустительство практике апартеида и государственной реанимации фашизма в некоторых членах Евросоюза, торгоатя людьми (в частности, покупка Милошевича за обещание 300 млн. долл, правительству Джинджича, — без этой продажи они оба были бы живы), одобрение государственных переворотов под видом народного волеизъявления, прямая организация нацистского государственного переворота на Украине и полная поддержка осуществляемого им геноцида мирного населения — все это глубоко аморально и в корне противоречит европейским ценностям в том виде, в котором мы привыкли их признавать и стремимся им следовать.

Проявлением морального кризиса Евросоюза является и априорная неравноправность сотрудничества с другими странами. Когда после 11 сентября 2001 года президент Путин в бундестаге предложил Евросоюзу пакт «энергия в обмен на технологии», официального ответа ему так и не последовало. Неофициально же России дали понять, что она от Евросоюза никуда не денется, ее энергия все равно будет работать на Европу, а свои технологии Евросоюз оставит себе как гарантию конкурентного преимущества над Россией.

Понимание диалога с нашей страной как диалога всадника с лошадью обусловлен, с одной стороны, выработавшейся за конец 80-х, 90-е и 2000-е годы привычкой к отсутствию у России каких бы то ни было твердо отстаиваемых национальных интересов, а с другой — пониманием, что критически важная часть личных активов нашей «правящей тусовки» находится именно в юрисдикции стран Евросоюза.

Однако такое понимание не способствует развитию сотрудничества, толкает Россию не столько к США, сколько к Китаю и еще раз подтверждает, что всякая аморальность неминуемо подрывает жизнеспособность, — как отдельных людей, так и сообществ наций.

Мировой кризис делит членов Евросоюза на сорта

Мировой экономический кризис усугубляет проблемы Евросоюза.

Неожиданно обнажилась недостаточная жизнеспособность даже относительно старых его членов: чего стоило одно только появление у фондовых аналитиков, несмотря на всю внешнюю политкорректность, аббревиатуры «PIGS» («свиньи»), под которой понимали Португалию, Италию (иногда Ирландию), Грецию и Испанию! Даже в этих странах, получивших колоссальную поддержку и породивших огромные надежды, проблемы до сих пор в самом лучшем случае удается лишь несколько смягчать, — что же говорить о Восточной Европе?

В 2009 году во всем Евросоюзе только в Польше сохранился экономический рост (а в 2012 он наблюдался менее чем в половине его членов), — причем, поскольку сохранение было достигнуто девальвацией, отставания по ВВП на душу населения избежать не удалось. Во всех остальных странах Восточной Европы спад был отчетливо сильнее, чем во Франции (-3,1 %), однако он был ниже германского (-5,1 %, что, возможно, вызвано сохраняющимся «бременем» Восточной Германии) в относительно успешных Чехии (-4,5 %) и Словакии (-4,9 %). В 2010 году ни одна страна Восточной Европы (кроме продолжившей рост Польши) не компенсировала провал 2009 года (правда, и из «старых» членов этого добились лишь Мальта и Швеция); в 2011 году это удалось лишь Словакии и Чехии, но в 2012 году спад возобновился в Венгрии, Словении и все той же Чехии.

Принципиален отказ развитых стран Евросоюза от существенной кризисной помощи новым членам. Он правилен: и на себя денег нет, а благополучие зависимых стран определяется состоянием развитых, поэтому для выживания возможно большего числа слабых в замкнутой системе надо помогать, прежде всего, сильным.

Однако этот отказ зафиксировал разделение «единой Европы» на страны даже не двух, а четырех сортов:

• крупных доноров;

• развитых стран, самостоятельно обеспечивающих свои нужды (как правило, небольших);

• крупных и потому политически значимых получателей помощи в той или иной форме;

• неразвитых стран, не имеющих политического влияния для получения значимой для себя помощи.

Источник: МВФ. Следует учесть вероятную чрезмерную оптимистичность прогноза на 2014 год, вызванный политическим и административным факторами.

Это представляется крахом основополагающей идеи Евросоюза об однородной, равно развитой и, соответственно, равно демократичной Европе.

Насколько можно понять, не только нам, но и самим европейцам исключительно важно понимать, что придет на смену этой идее, — но политкорректность не позволяет им даже ставить подобные вопросы в явной форме, а не то что искать на них ответы.

Скорее всего, новые (по определению небольшие, так как на крупные страны у Евросоюза просто нет денег) его члены станут «пятым сортом» или, в более привычных для нас терминах, «пятым колесом» формально объединенной, а на деле неумолимо разъединяющейся Европы.

НАТО: послушный инструмент США

Еще в начале 2000-х годов группа российских молодых бизнесменов и топ-менеджеров посетила штаб-квартиру НАТО в Брюсселе, пытаясь в старом добром русле «народной дипломатии» добиться если не корректировки курса этого военного блока, то хотя бы большего понимания логики его действий.

Понимание было достигнуто и оказалось обескураживающе простым: когда разговор принимал уже совсем острый и откровенный характер, многозвездные натовские генералы сочувственно улыбались и разъясняли, что они — не более чем исполнители, а реальная стратегия НАТО всецело определяется исключительно Вашингтоном.

Действия европейских стран НАТО в конфликтах, затрагивающих их собственные интересы, вполне убедительно подтверждает эти признания, так как оказывается в целом ряде случаев враждебной их собственным интересам.

Классическим примером является уничтожение Югославии, осуществленное в 1992–1999 годах. Европейские сателлиты США в НАТО, за исключением нескольких тактических исключений (вроде отказа уничтожить занявших аэродром Приштины российских десантников в 1999 году), безоговорочно поддерживали и реализовывали политику США, нацеленную на подрыв конкурентоспособности Европы при помощи превращения значительной части Югославии в незаживающую язву на ее теле.

Последовательное создание и частичное международное признание преступного (как по методам возникновения, так и по образу действий) квазигосударства Косово, ставшего центром международной сети жесточайшей организованной преступности, с точки зрения глобальной конкуренции является фактором подрыва Евросоюза как потенциального стратегического соперника США. В то же время это создание было выполнено руками самих европейских стран — последовательно действовавших в рамках НАТО против своих собственных интересов!

Аналогичная ситуация сложилась и при уничтожении ливийской государственности и самой Ливии как относительно цивилизованной страны. «Вбамбливание» ее «в каменный век» (по терминам, официально применявшимися США и их европейскими сателлитами по НАТО по отношению к Югославии в 1999 году) очевидным образом противоречило объективным европейским интересам, связанным с обеспечением бесперебойных поставок энергоносителей и сдерживанием исламского фундаментализма. Тем не менее, европейские члены НАТО либо непосредственно участвовали, либо энергично приветствовали эту вредящую их собственным интересам агрессию (исключением являются власти Франции, стремившиеся не допустить предъявления Каддафи доказательств финансирования избирательной кампании Саркози и, соответственно, признания французского президента преступником).

Аналогичная ситуация наблюдается и во время украинского кризиса, когда руководство Евросоюза ставит под угрозу энергоснабжение своих собственных стран и подрывает перспективы собственного бизнеса ради того, чтобы США могли реализовывать свои стратегические интересы по ослаблению этого же самого Евросоюза как своего конкурента.

Именно для обеспечения первичности своих интересов и их преобладания над интересами Евросоюза США рассматривают членство в НАТО как необходимую предпосылку для вступления новых членов в Евросоюз (и, в силу доминирования США, это является общим правилом). Такая последовательность обеспечивает американскую ориентацию его новых членов и, соответственно, усиливает внутреннюю разнородность Евросоюза, ослабляя его. Характерно, что страны Восточной Европы во внутриевропейских дискуссиях склонны отстаивать интересы именно США, а не Европейского Союза (наиболее полно выражаемыми континентальными странами «старой Европы», финансирующими ее объединение).

Таким образом, присоединение к НАТО, являясь необходимым этапом процесса вступления в Евросоюз, обеспечивает подчинение национальной элиты интересам США и отрыв ее от осознания и защиты интересов не только своего народа, но и объединенной Европы как целого.

Таким образом, для относительно небольшого народа современной Европы курс на евроинтеграцию в ее прежнем понимании будет означать сначала политическую катастрофу (в силу переориентации ее элиты на обслуживание интересов США, а не собственной страны), а затем и катастрофу экономическую (в силу подчинения государственной политики интересам корпораций «старой Европы»),

Единственной реальной альтернативой этому саморазрушительному пути представляется в настоящее время евразийская интеграция — реинтеграция наиболее развитой части постсоветского пространства с участием России, на первом этапе — на основе обеспечения стабильного доступа к ее емкому рынку.

Евразийская интеграция: проблемы и неограниченные возможности

Главная проблематика современности — конкуренция, с одной стороны, глобальных корпораций, как оформленных, так и образующих неформальные группы, с национальными властями, а с другой — США и Китая. Евросоюз, Япония и некоторые другие страны смогут сдерживать противостояние в рамках новой, только складывающейся биполярной системы, направляя его энергию на пользу человечеству и купируя его потенциально опасные обострения.

Задача России на ближайшее десятилетие в этих условиях — надежно закрепиться в группе этих «второстепенных» стран. Ведь все остальные не будут иметь никакого влияния и, соответственно, никаких выгод, связанных с таким влиянием.

Решить эту задачу нельзя без теснейшей хозяйственной реинтеграции основной части постсоветского пространства. Ведь без Украины, Казахстана и Белоруссии Россия в экономическом плане длительное время устойчиво существовать не может даже при самой дорогой нефти. Поэтому интеграция с этими странами — абсолютный приоритет.

Именно поэтому такие усилия были вложены Россией в развитие идеи постсоветской реинтеграции, а ее конкурентами на Западе и либеральной «пятой колонной» в ее собственном руководстве — в ее торпедирование.

Именно поэтому Россия добилась создания Таможенного союза, перерастающего сейчас в Евразийский Союз, — и именно поэтому США и их сателлиты по Н АТО организовали украинскую катастрофу. Ведь без Украины, как и без России, любая постсоветская интеграция неполноценна.

Но и остальное постсоветское пространство исключительно важно для России, хотя и по иным причинам.

Дело в том, что ни одна постсоветская страна, включая даже страны Прибалтики, экономически не может существовать сама по себе. Вырванные из некогда единого экономического организма, наши страны просто не могут прилепиться к соседним организмам и потому агонизируют, погружаясь в хаос, — хотя и с разной скоростью.

Хаос в соседних странах неминуемо проникает в Россию, захлестывает ее потоком беженцев. Носители иной культуры, часто жертвы социальных катастроф, они могут разрушить этнокультурный баланс России и просто смыть российскую цивилизацию. Значит, чтобы существовала Россия, постсоветские страны должны развиваться нормально, — а организовать это развитие никто, кроме самой России, не только не хочет, но и не может.

Разумеется, такое развитие должно организовываться исключительно на взаимовыгодной основе, не отрывая, как это было в Советском Союзе, последний кусок от своих детей, чтобы накормить отлынивающего от работы соседа. Но развитие совместных производств, восстановление старых и создание качественно новых кооперационных связей, а затем и перевод торговли на рубль как общую региональную валюту позволит постсоветским странам вместе вернуться с дороги деградации на путь прогресса.

Отчаянное сопротивление прозападной части шиты России и ряда других стран (в первую очередь Украины), коррупция, бюрократизм и слабость политической воли создают серьезные препятствия реинтеграционным процессам, которые могут вызвать отчаяние.

Достаточно сказать, что введение совместной российско-белорусской валюты, намеченное еще на 2005 год, к настоящему времени отложено на неопределенное будущее.

Однако создание совместных институтов и в целом углубление евразийской интеграции продолжаются, а потребность в ней обостряется по мере развития глобального экономического кризиса.

Важно понимать, что потенциал евразийской интеграции отнюдь не ограничен официально провозглашаемыми направлениями.

Так, сначала греческий, а затем и кипрский кризис создали для России реальную возможность, выкупив чужие долги, расширить сферу интеграции и на Южную Европу, на страны, формально остающиеся членами как НАТО, так и Евросоюза. Эта возможность возникла слишком внезапно и на слишком короткое время, чтобы российское государство успело отреагировать на нее, — однако схожие возможности по мере углубления кризиса будут возникать все чаще и будут все более масштабными и реалистичными.

С другой стороны, в случае своего успеха проект «Южный поток» не просто положит конец надеждам Турции на превращении себя в газовый «хаб» для Юго-Восточной и части Центральной Европы (а внутренняя дестабилизация мешает ей организовать серьезное противодействие этому проекту), но и создаст принципиальную возможность для поэтапной интеграции Турции в евразийское пространство, — просто в силу очевидных экономических интересов.

Неопределенность устремлений российской бюрократии, являющейся полем отчаянного сражения между прозападными и патриотическими силами, открывает широчайшие возможности для влияния на интеграционные процессы его новых членов. Даже слабые и неустойчивые страны получают в этой ситуации колоссальный шанс на получение непропорционально большого по сравнению со своим потенциалом влияния на определение будущих правил и строительство будущих институтов, — нужно просто проявить инициативу.

Незавершенность и рыхлость евразийской интеграции открывают для ее членов широкий творческий простор и создают возможности для обеспечения устойчивого развития в долгосрочной перспективе. Таким образом, сами недостатки евразийской интеграции являются источниками ее преимуществ по сравнению с европейской, — в особенности для новых членов, которые могут извлечь колоссальную выгоду из самого факта своего присоединения к ней.

В связи с этим не стоит забывать и исторический опыт: тик, черногорские княжны длительное время оказывали непропорциональное влияние на российский императорский двор, что и по сей день не нравится многим историкам, но принесло колоссальные выгоды Черногории (которая именно во многом благодаря этому и смогла сохранить свою специфику и даже государственность).

Участие в евразийской интеграции позволит ее новым членам не просто получить доступ на рынки и резко повысить свой экономический потенциал, но и принять непосредственное участие в выработке правил этой интеграции.

Приходя в Евросоюз, новые члены приходят в дом, построенный без них, который даже с их присутствием будет управляться без учета их мнений и интересов.

Участие же в евразийской интеграции позволит ее членам, в том числе и совсем новым, принять самое полное и деятельное участие в строительстве нового дома и в выработке правил совместной жизни в нем, заложив возможности полного учета своих интересов на самом глубоком, институциональном уровне.

При этом ресурсы Евросоюза очевидным образом сокращаются из-за кризиса, и их не хватает зачастую не то что на новых, но и на «старых» его членов. Ресурсы же евразийской интеграции, насколько можно судить, будут увеличиваться, — как из-за ее расширения, так и в силу ограничения коррупции в России, что неизбежно приведет к существенному высвобождению ресурсов.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.