«Уже не звоночки звучат, а колокола бьют»

На вопросы журнала отвечает известный писатель, главный редактор «Литературной газеты», член Советов при Президенте Российской Федерации по культуре и искусству и по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека Юрий Поляков.

— В СССР был единый в социокультурном отношении русскоязычный народ. Как вы, Юрий Михайлович, воспринимаете его раскол в результате развала Советского Союза?

— Мне кажется, утверждение о существовании единого в социокультурном отношении русскоязычного народа достаточно спорное и довольно условное. Это требует серьезного исследования и заслуживает обстоятельного отдельного разговора. Какая-то общность, разумеется, была. Но мне, молодому в то время и легкому на подъем писателю, довелось немало поездить по стране, забираться в весьма отдаленные части Союза. И я видел, знал: да, в крупных городах, где в силу развития промышленности, довольно высокого культурного уровня, действительно было социокультурное единство. Но стоило отъехать куда-нибудь в кишлак, аул, на отдаленный хутор, в небольшой, не на всех картах отмеченный городок — в Средней Азии, в Прибалтике, даже на Украине, — выяснялось, что по-русски говорил только учитель и начальники. Люди жили по своим обычаям, своим неписаным законам, своим порядкам. И быт был абсолютно иной, чем, скажем, в России, и взаимоотношения, и культурные традиции. И это на седьмом десятилетии советской власти!

Национальная элита была, как правило, двуязычной. И даже порой моноязычной — говорила и писала на русском языке, как, например, Олжас Сулейменов, большой казахский поэт. Но некая «двухсоставность» была практически всюду. Я думаю, несколько десятилетий — это все же мало для того, чтобы сложилось настоящее социокультурное единство. Оно только еще формировалось, укреплялось, но процесс еще не стал необратимым. Кризис советской государственности пришелся на тот период, когда точка возврата не была пройдена. Может быть, просуществуй Советский Союз еще пятьдесят лет, когда, к примеру, включились бы компьютерные технологии, стал обыденным Интернет, связи стали бы более тесными, более многообразными, даже всеохватывающими — процесс стал бы необратимым. Но случилось то, что случилось.

СССР распался в тот момент, когда народы, которые были вовлечены в советское государственное строительство, потянулись к своему исходному, национальному состоянию, стали возвращаться к своей традиционной этнокультурной матрице. Надо сказать, что такое не раз бывало в истории. Можно посмотреть хотя бы на судьбу Чехии. К середине позапрошлого века она уже была практически онемечена. Вся элита — политическая, культурная, вся интеллигенция говорила и писала только по-немецки. Да и население, за исключением разве что самых «дремучих» крестьян, стало к тому времени немецкоязычным. Тем не менее, когда после первой мировой войны и распада Австро-Венгерской империи образовали Чехословакию, в Чехии была стремительно восстановлена своя этнокультурная матрица.

Когда мы говорим о социокультурном единстве, тут не все так просто, как на первый взгляд кажется, все совсем не однозначно. Пусть народ вовлечен в какую-либо империю. Даже в позитивную, какой был Советский Союз (за исключением известных эксцессов это была все-таки империя добра, которая приносила благо народам, — я в этом глубоко убежден), в отличие от других империй — не станем их сейчас называть. И все же в любом этносе на каком-то онтологическом уровне существует механизм восстановления, причем стремительного восстановления.

— Мне, молодому тогда инженеру-монтажнику, а потом журналисту, тоже пришлось немало поездить по стране. Наблюдения и впечатления — те же, что у вас. У нас в стране, по-моему, просто, опережая события, выдавая желаемое за действительное, торопились с обобщениями, с утверждениями о всяческом единстве. Ведь было еще «новая историческая общность — единый советский народ» — так кажется. Уже забываться стали тогдашние чеканные формулировки… Однако все же какое-то единство, пусть с оговорками, социокультурное было.

— Да, конечно, хотя, повторяю, вопрос дискуссионный, требует изучения. И очень жаль, что распалось все.

— Ученые, мне кажется, никак не выработают однозначных, всеми принимаемых формулировок — кто такие русские, кто такие русскоязычные. Хотите ли вы дать свое определение этих понятий?

— Я думал над этим, пытался осмыслить, немало про это читал. На меня сильное впечатление произвела книга, вышедшая года три назад, это книга Валерия Соловья «Русская история. Новое прочтение». Сейчас она вновь издана, но под новым названием — «Кровь и почва русской истории». Мне близки взгляды В. Соловья, по которым этничность — это не лингво-историко-культурный комплекс, а это все-таки биология, генетика. И в конечном счете русские — это такой этно-биологический тип. Так же, как немцы, китайцы… А русскоязычные — это люди, скажем так, другой крови, включенные в пространство русского языка, русской культуры. Такое было в истории всегда. И везде. Вот классический пример. Хотя Евангелие написано на арамейском языке, а другие христианские тексты на греческом, написано все это евреями и во многом явление еврейской культуры эллинистического периода. Отрицать невозможно. Потому-то мы можем говорить о явлениях грузинской культуры советского периода — когда русские традиции, русский язык имели на всех значительное влияние. Думбадзе сам переводил себя на русский язык. Сейчас видно, как в той же Грузии прямо на глазах, просто из года в год стремительно утрачивается это влияние. А в Индии есть индийская, именно индийская, литература на английском языке. И есть индийская литература на хинди и других языках. Это порождает немало проблем.

— Там английский язык играет объединяющую роль для разных народов. Как русский в Советском Союзе.

— Конечно. Но думаю, подробный разговор об этом выходит за рамки темы нашей беседы. Тем же, кто хочет обстоятельнее разобраться в том, кто такие русские и русскоязычные, могу порекомендовать уже названную книгу Валерия Соловья и книги Александра Севастьянова, посвященные этническим проблемам.

— Знаете ли вы, Юрий Михайлович, о Программе содействия добровольному переселению соотечественников в Россию. Каково ваше мнение о ней, о практике ее реализации?

— Знаю, но, разумеется, в общих чертах. Ведь я не специалист в этой сфере.

Вообще Программа — святой долг тех россиян, которые чисто игрой исторической судьбы оказались у себя дома, а не за пределами Российской Федерации. Границы с другими республиками могли пройти как угодно. Тот же Хрущев мог подарить Украине не только русский Крым, но Краснодарский, Ставропольский края. Наши не столь уж давние лидеры были, как показало время, начисто лишены исторического предвидения. Сегодня же мы должны принять всех желающих переехать в Россию людей русской культуры, русского языка. Программа нацелена на это.

В 90-е годы прошлого века, когда у нас была полная разруха и когда абсолютно антигосударственное государство Ельцина довело страну до ручки, вопрос о возвращении соотечественников было смешно поднимать. А теперь, когда имеем огромные золотовалютные резервы, огромный, назовем по-старому, стабилизационный фонд (он ведь сейчас разделен на два фонда), значительную часть этих средств нужно направить на привлечение и переселение соотечественников. Это наш исторический долг, потому что пока мы оказались разделенным народом.

— В Программе много нюансов, многое разными территориями нашей страны решается по-разному. Это естественно. Но судя по сообщениям средств массовой информации, власти разного уровня допускают немало произвола или просто головотяпства…

— Переселяющимся людям необходимо помогать, ведь в странах, откуда они уезжают, им приходится оставлять практически все нажитое за годы, а то и за десятилетия, за всю жизнь. В такие они там поставлены условия. И здесь на первых порах у них нет ни знакомых, ни друзей, ни связей, ни защиты, они оказываются «в подвешенном состоянии». А чиновников, которые долго держат их в таком состоянии, нужно наказывать, жестоко наказывать. Не должно быть никаких лазеек для «откусывания» средств, выделенных на переселение, для расходования их на другие нужды регионов, тем более для перекладывания их в собственный чиновничий карман.

— Наверное, расходование этих денег должно контролироваться не менее строго, чем средств, отпущенных на строительство олимпийских объектов в Сочи?

— Думаю, что так. Вообще должно быть под жестким государственным контролем осуществление всей Программы, ее значение для страны невозможно переоценить.

— Какими вообще могут быть стимулы переезда в Россию для тех, кто живет за рубежом? Я не говорю о тех, кому там трудно, кто «не прижился», а о тех, кто более или менее устроен. Ведь даже переезд семьи просто в другой город, другое село — немалое потрясение, все приходится начинать сначала. Ради чего идти на это?

— А вы можете представить себе, что значит вернуться на родину, когда почувствуешь себя среди соотечественников, среди своих? Не столько лучшие бытовые условия привлекают, хотя и этого не стоит сбрасывать со счетов, сколько общность национального характера, стиль и уклад жизни, открывающиеся перспективы не только для тебя лично, но и для детей — что исключительно важно.

Вообще в Программе эти стимулы предусмотрены. Хочу при этом подчеркнуть, что надо учиться у других стран, которые уже прошли этот путь. Насколько я знаю, лучшей в мире считается такая «переселенческая» программа Германии. Смогла же она привлечь из России и Казахстана десятки тысяч немцев, предки которых приехали в нашу страну еще во времена Екатерины Второй. Способствовали возвращению соотечественников из бывших колоний в бывшую метрополию Англия, Франция… Опыт в мире есть огромный, есть разные методики расчета финансовой поддержки переселенцев и т. п. Мне кажется, наша Программа еще далека от совершенства. И уже вызывает серьезную обеспокоенность практика ее реализации. Уже выявились люди, пытающиеся на этом деле нажиться, — коррупция есть и тут. И пока мы ее не победим, хотя бы частично, хотя бы в отдельных сферах, наши благие начинания обречены на провал, все хорошие начинания обречены.

— Называют количество от двадцати пяти до тридцати миллионов наших русскоязычных соотечественников, оказавшихся за пределами России. Как вы считаете, готова ли Россия принять хотя бы часть тех, кто готов переселиться в нашу страну? Говорят, что сегодня это порядка одного миллиона человек.

— Россия не только готова. Есть осознание, понимание того, что мы обязаны это сделать. И как можно быстрее. Мы нуждаемся в этих людях. Они пассионарны, они смело осваивают новую среду, непривычное окружение, сложные ландшафты. Им можно предложить для заселения места, где сегодня людей не хватает. У нас много лет в стране уменьшается население, идет отток людей из регионов Сибири и Дальнего Востока. По сути, речь идет о сохранении территории страны.

— Кажется, на восток от Урала живет чуть больше пятой части россиян. И с юга всю эту богатейшую, но не самую легкую по условиям жизни территорию подпирает более чем миллиардный Китай.

— Да, если не взяться уже сегодня за решение этой острейшей проблемы, то лет через двадцать может случиться так, что житель какого-либо региона Сибири, Дальнего Востока, например, Камчатки однажды утром проснется в другой стране. В нашей недавней истории подобное уже бывало. Уже просыпались так, например, в независимой Латвии, где немногие русские оказались полноправными гражданами. Просыпались так в суверенных среднеазиатских республиках, где вдруг объясняли, что твоей служебной карьере пришел конец — нужно уступить места местным кадрам…

— В Косове так недавно сербы проснулись. Мне кажется, нам грозит нечто похожее в будущем, если будем и впредь столь же отвлеченно, прекраснодушно взирать на проходящие процессы. Там ведь много лет уменьшалось сербское население, зато быстро росло до поры пришлое, албанское. И «вдруг» оно-то и оказалось подавляющим большинством. Думается, в Косове прозвучал для России тревожный звонок.

— Уже не звоночки звучат, а колокола бьют. Нам позарез необходим приток соотечественников, оказавшихся за рубежом. Одно дело — добиться резкого повышения рождаемости (чему наконец-то стали уделять внимание), другое — привлечь россиян из других стран, что даст эффект даже быстрее. Есть, на мой взгляд, еще одна сторона вопроса. Россия сейчас сосредотачивается. И вот в это понятие сосредоточения, мне кажется, входит усиление, укрепление русского моноэтнического ядра. По той же теории Валерия Соловья — опять на него ссылаюсь, — для плодотворного развития даже многонациональных государств очень важно, чтобы было одно мощное моноэтническое ядро. Вокруг него, рядом с ним и другие народы чувствуют себя нормально. Как только оно ослабевает, государство «разлетается». Так было с Римской империей, с Византией. Судьба России, всех ее народов зависит от того, насколько укрепим мы русское ядро. Я не уверен, что если на русское место придет другой народ, его будет волновать культура, язык, национальные традиции, допустим, вепсов, ненцев, коми. А русские чувствуют за них свою историческую ответственность.

— А не может ли такой подход — по Соловью — послужить русскому национализму, причем в самых крайних, самых неприемлемых формах?

— Надо понимать, что речь идет о совершенно разных сферах, совсем не о том, что какой-то народ имеет некие особые права, какие-либо биологические и прочие преимущества, судьбоносные предначертания и т. д. Любое многонациональное государство в мировой истории всегда формировалось вокруг одного народа, вокруг сильного ядра. Это вообще механизм образования государства. И парадокс в том, что такие мощные народы менее всего подвержены национализму. Видимо, поэтому русские столь толерантны.

— Может быть, средства, выделяемые на желающих переехать в Россию, лучше, эффективнее направить на благоустройство нашей страны? У нас же сплошь плохие дороги или их вообще нет, масса домов в городах и на селе — без коммунальных удобств (без водопровода, канализации, газа), без телефонной связи. Огромному количеству людей интернет пока не доступен. Если выправить это положение, довести условия жизни до европейского уровня, тогда, вероятно, снизится отток населения, рождаемость повысится. Такого мнения придерживаются многие.

— Одно другому не мешает. Нужно упорно, неотступно заниматься и тем, и другим. Сейчас для этого есть у нас финансовые и другие возможности. Те же, кто настроен против привлечения, переселения к нам соотечественников из-за рубежа, могут, как я уже сказал, в один «прекрасный» день проснуться в другой стране.

— У меня близкие родственники после Великой Отечественной войны оказались в Киеве — теперь уже третье-четвертое поколение. Есть очень хорошие знакомые в Латвии. Они остались не просто русскоязычными, а русскими. Но переезжать в Россию и не думают. Изредка бывают тут, «балдеют». Но дом у них не здесь. И гораздо чаще, чем в Москву, ездят в Лондон, Париж, Рим… Агитировать их вернуться в Россию — напрасная трата времени и сил. Между прочим, и денег.

— Все зависит от того, как жизнь сложилась. У меня ведь тоже масса приятелей оказалась в странах СНГ. Успешно работают, стали гражданами этих республик. И надо знать, на кого нацеливать всю деятельность по привлечению соотечественников. Но и тех, кто захочет вернуться, ведь очень много. Надо работать с теми, кто чувствует себя «выброшенным» из отечества, там, где хуже отношение к ним. Мне кажется, что это как раз все хорошо понимают, и все, причастные к возвращению соотечественников, знают, куда и на кого направлять свои усилия. А с теми, кто ассимилировался, нужна другая работа. Она направлена на расширение культурного русскоязычного пространства в мире. В последние восемь лет страна наша вышла из затяжного падения. И стали выделяться средства на поддержание и расширение культурных связей. Вижу и знаю это как главный редактор «Литературной газеты». Сколько лет просили мы денег на приложение «Многоязыкая Россия», посвященное литературе народов нашей страны. Шесть лет слышали одно: «Денег нет!» На седьмой год дали. Сейчас начинаем «Евразийскую музу» выпускать. Совместно с главной газетой русского Зарубежья «Русской мыслью» готовим приложение «Русский мир». В очень многих странах живут сейчас русские писатели, там же печатаются. Разбросано это по всему миру. И мне кажется, нужна какая-то общая площадка, чтобы все почувствовали себя в едином литературно-языковом пространстве, осознали себя участниками единого литературного процесса.

Беседовал Юрий КАЗАРИН

«Соотечественники», апрель 2008 г.