Памяти городского головы

Памяти городского головы

На неделе между 26 февраля и 4 марта. – Пришло известие о смерти великого защитника архитектурной истории Алексея Комеча.

Умер Алексей Ильич Комеч. В некрологах укажут: директор Государственного института искусствознания, крупный ученый, историк архитектуры… Но мы не пишем некролог; это запоздалая попытка объясниться в любви и уважении к человеку, без которого от Москвы давно бы ничего не осталось. Поэтому про должности – не будем. Будем – про личность и про дела.

Я познакомился с Алексеем Ильичом ровно пять лет назад. Как раз весной 2002 года достиг апогея скандал с усадьбой в Николо-Урюпине, которую получил в аренду один известный фармацевт, назовем его Бряцалов; получить получил, но разрешения на полную перестройку исторической местности и на отделку барского дома в своем крестьянском вкусе («Александр Максович Шилов распишет!») не добился и на приобретение махнул рукой; усадьба сгорела. Мы пригласили в эфир программы «Тем временем» господина Бряцалова; как ни странно, он согласился; впрочем, еще до записи отвел меня в уголок и предложил: «Давай я заплачу, а передача в свет не выйдет». А против танкообразного фармацевта выступил смиреннейший интеллигент Алексей Комеч. Была некоторая тревога: устоит ли? Устоял. И еще как устоял. Точнее, усидел.

Комеч сидел неподвижно, опустив глаза, и ровным голосом, с интонацией уставшего учителя излагал существо дела: да, лучше отдавать бесхозные памятники в частные руки, но в данном случае не выполнены такие-то, такие-то и такие-то обязательства, обозначенные в договоре аренды, не проведены такие-то, такие-то и такие-то защитные работы, разрешение на переустройство давать было нельзя, потому что памятник перестанет быть памятником и превратится в дешевый новодел. Итог: усадьба уничтожена из-за нерадения фактического владельца. Бряцалов наскакивал, изрыгал проклятия, кричал: да вы на себя посмотрите, в вас сто килограмм, а я спортом занимаюсь! такие, как я – будущее страны, а вы стоите на моем пути! я русский, а вы кто? мы восстановили дом Кшесинской в Кисловодске, сделали красиво-хорошо, нас Владимир Владимирович Путин за это поблагодарил, вы что, против Путина? Я – за культуру, ответил Комеч. И спортивный Бряцалов расшибся о Комеча, как волна о скалу.

Спустя некоторое время Николо-Урюпино у бизнесмена отобрали, законсервировали в том состоянии, до которого имение было доведено; по крайней мере, сохранился шанс, что оно доживет до счастливых времен полноценной грамотной реставрации.

Собственно, в этом был весь Комеч. Неважно, есть шанс победить в споре за сохранение архитектурного прошлого или нет; важно лишь, на чьей стороне правда. А правда могла быть только на стороне истории. Если же сила оказывалась на стороне неразумной власти, тем хуже для власти, считал он. Хотя в реальности все хуже становилось именно истории. Глядя со стороны, извне, путь Комеча можно описать как бесконечную череду поражений. Он пятьдесят лет бился за русскую архитектуру, за самобытность городского облика России. Но советская власть его не слушала; Калининский проспект стал символом бездарного катка, каким коммунизм прошелся по нашему прошлому. Сдохла советская власть, пришли демократы, их сменили крепкие хозяйственники, тем на пятки наступили погоновожатые; поначалу все прислушивались к интеллигентским стонам, потом передумали и отдались несентиментальному бизнесу.

Только за последние годы: обрушена гостиница «Москва» – одно из немногих действительно мощных проявлений сталинской архитектуры. Обвален «Военторг». Арбатские переулки, и без того в 70-е годы ставшие тотальной жертвой строительства здания Минобороны, не досчитались еще нескольких шедевров; на Остоженке ради стилизации старинных зданий сносили настоящие; остатки усадьбы Римских-Корсаковых сгрызены продвинутыми рестораторами; над конструктивистскими шедеврами, и без того хрупкими (материалы уже были не царские, прямо скажем), нависла угроза полного уничтожения; только что – наверное, это последнее, о чем Алексей Ильич успел с огорчением узнать, – в самом центре Москвы порушены древние стены…

Мартиролог можно продолжать бесконечно. Однако у Комеча была другая логика. Победа заключается в том, что удалось оттянуть кончину многих драгоценных зданий, помешать злонамеренным планам полностью перестроить Замоскворечье. Отстоять, хотя бы пока, «Детский мир», протолкнуть через послушную Лужкову Мосгордуму закон об охране исторического наследия. Между прочим, закон этот пригодится теперь и в Питере, куда пошли большие деньги, а, стало быть, начнутся и большие архитектурные разрушения; газпромовская башня – первая ласточка, похожая на птеродактиля. Москвич Комеч успел побороться и за Питер; осенью прошлого года в Юсуповском дворце ему вручали Лихачевскую премию. Он был уже нехорош, болезнь брала свое, но лауреатскую речь произнес твердо, неуклонно, как жил: не спешите признавать поражение, держитесь до конца. Я тут стою и не могу иначе, – сказано не им, но сказано как будто про него.

Надо сказать, что враги его уважали. При всем своем самодовольстве и самоуверенности, они умеют видеть и даже странным образом ценить самоотверженность; внутреннюю силу они также чувствуют и признают. Лужков обычно проламывал линию комечевской обороны, но иногда вдруг останавливался, задумывался и отступал. Редко; куда реже, чем хотелось бы, чем нужно для сохранения московского духа. Но все-таки. В конце концов, есть две возможные тактики сопротивления внешним обстоятельствам: идти напролом и стоять в собственной вере. Напролом Комеч тоже умел идти, но прежде всего обладал даром самостояния, того самого культурного стоицизма, который недаром со самостоянием в корневом родстве.

Жалко, что больше не увидишься с ним, не позовешь его в программу, не послушаешь его спокойные, но какие-то неуклонные доводы. Одной опорой в нашей расшатанной жизни стало меньше. Одним ясным ориентиром. Одним четким разумом. Не знаю, можно ли нынешнего московского мэра назвать городским головой; скорее это пример яркого и энергического безголовья. Комеч как раз и был настоящим головой в нашем бесшабашном городе. А теперь город остался без головы. То есть стал безбашенным.

На фоне изобилия лужковских башенок и строительных башенных кранов.