Михаил Сипер ЕРШАЛАИМ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Михаил Сипер ЕРШАЛАИМ

ЕРШАЛАИМ

Дрожит в огне Ершалаим,

И небо в зареве над ним –

Здесь торжествует злобный Рим

Веспасиана.

Горит величественный Храм,

Стекает кровь по кирпичам,

Мечи по сгорбленным плечам

Гуляют рьяно.

Что можешь ты, мой иудей,

Ну чем убережёшь людей?

Сиянием своих идей?

Они ведь вечны...

Никто не слушает слова,

Твоя пробита голова

И падает твоя вдова

На семисвечник.

На копья подняты тела

(О, как здесь радуга цвела,

И как прекрасна жизнь была

Под сенью храма!),

Насилуют твою сестру,

Детей твоих ведут к костру

Твои собаки лижут труп,

Забравшись в яму.

О, Иудея, вечен крик

От дней ушедших до моих,

Сквозь годы он ко мне проник

И жжёт ночами.

Распяты жители твои,

Давно закончились бои,

Лишь на камнях луна стоит

В сожжённом храме...

Рассеяны по свету вмиг,

Кто бился на стенах твоих,

Века мелькнули, ветер стих

Над старой крышей,

Но твой запал неукротим,

Как в пору тех седых годин,

И вышло так, что я один

Из тех, кто выжил.

***

Я, перешедши через мост, назад не брошу взгляда,

И под ногами зашуршат другие берега.

В том мало радости, но всё ж печалиться не надо –

Здесь те же звёзды, у луны – такие же рога.

Там за мостом осталось то, что я забыть не в силах,

Но также нету сил назад ещё раз посмотреть.

Я пуповину перегрыз, которая кормила,

И постарался всё спалить то, что могло гореть.

А за мостом лежит земля, простая и святая,

Весь день гортанная толпа под окнами кричит,

Остатки выщербленных плит песками заметает,

И солнце сыплет с высоты лохматые лучи.

Душе простор необходим, ей не важны границы,

Её решёткой оградить усилия пусты.

Ерушалаим и Москва, две древние столицы,

В душе вмещаются моей, бессмертны и чисты.

Мне приходилось много лгать по всяческим причинам,

И против воли усмирять начавшийся разбег,

Но на другой земле содрал я с кровью ту личину,

И на мосту мои следы впечатаны навек.

Теперь душа без скорлупы, её легко поранить,

Неосторожные слова опаснее, чем нож.

Она дрожит, обнажена, среди обид и брани,

Мне не даёт спокойно жить её больная дрожь.

Моя душа, зверёныш мой, нам надо так немного –

Покой и нежность тихих слов, прохладная ладонь...

Нас через долгие года вела сюда дорога.

Отбросим посох. Мы пришли. Зажжём в печи огонь.

ПРОРОЧЕСТВО

Над мельтешащей толпой

Голос возвышу размеренный –

Мир ваш, с рожденья потерянный,

Сгинет под снежной крупой.

Истинно вам говорю –

Всё это будет разрушено,

Втоптано, смято, задушено,

И не увидит зарю.

Рушатся грани стиха...

Боже, всё это припомни нам!

Стала в момент переполнена

Чаша людского греха.

Всё потеряли в пути,

Всё разбросали в беспечности,

Думая о бесконечности,

И трепыхаясь в сети.

Вижу, как падает лес,

Звук навсегда птичьей трели стих...

Улиц дуплистые челюсти

Сжаты на горле небес.

Вижу сквозь времени лёд –

Вязкой раскисшей дорогою

Счастье мое длинноногое

В грязной колонне бредёт.

Звёзды, сигналя в надир

Шалью сполоха холодного,

Взглядом ребёнка голодного

Смотрят на гибнущий мир.

Бросив дом с памятью лет

Под проседающей кровлею,

Дверь за собою закрою я,

Тщательно выключив свет.

ДОМ

Только снесли мой дом – небо вмиг опустело,

И не маячит в мареве серый тот силуэт.

И никому совсем нет никакого дела,

Что оскуденье памяти – худшая из примет.

Ветер несёт сквозь пыль скрип половиц в прихожей,

Вывезен хлам руин, но звук бесплотный жив,

И головная боль и холодок по коже

В тихий скупой рассвет, медленный, как прилив.

Где-то здесь во дворе ровно росла беседка,

Рядом гремела вечером рапсодия домино,

А иногда дрались, правда, отметим, редко,

Чаще толпой ходили с книжками и в кино.

Пыльное лето шло, сменяясь дождём и снегом,

Жаром от батарей грелся унылый быт.

И, начитавшись Купера, грезили мы побегом,

Кое-кто убежал, а после рыдал навзрыд.

Фабрики и дома, ребята из ремеслухи,

Пряжка-свинец и клёш, акация и сирень,

Смятый мундштук, "Прибой", песни и слухи, слухи,

И в ноябре и мае флагов косая тень.

Двери пинком открыв, я убежал оттуда,

Я поменял навеки город, страну, судьбу.

И развалился дом мой – треснувшая посуда,

Где мы варились круто, до синяков на лбу.

То не залить водой и не очистить пламенем –

Горестный и отчаяный выход из тупика,

Кто-то стоит во тьме в старом платочке мамином,

И мне сквозь годы машет, машет чья-то рука.