I.

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

I.

Перед началом Первой мировой войны Петербург позиционировался как Европа, а Москва - как просвещенная Азия. Казалось, ничто не могло поколебать устоявшийся за два века порядок: в первом городе был сосредоточен царский двор, а также концентрировалась высшая аристократия, во втором - буржуазия и рабочие, пресловутая «слобода». Образ европейского Петербурга дополняла тамошняя творческая интеллигенция, а азиатской Москвы - мещане с чаепитиями в двориках.

Известие о начале войны и там, и там жители встретили с патриотическим благодушием. Но мотивация прекрасного настроения у петербуржцев и москвичей была разная: первым войнушка казалась продолжением аристократических традиций и романтическим воплощением исторических легенд, вторые надеялись на ней нажиться.

При этом война радостными москвичами и петербуржцами в основном воспринималась на расстоянии - армия на 90% состояла из крестьян, а немногие столичные жители, попав на фронт, нередко тут же возвращались домой. Лидером по легальному дезертирству была Москва. Так, в начале 1915 года московская промышленная буржуазия пролоббировала решение царского правительства о предоставлении заводским рабочим отсрочки от призыва, а также возвращении из армии призванных квалифицированных рабочих. Летом того же года с фронтов были сняты около 15 тыс. москвичей. Правда, взамен промышленники потребовали от рабочих активистов недопущения стачек, и до конца 1916 года негласное соглашение «о взаимопомощи» свято выполнялось обеими сторонами. Для петербуржских рабочих такое послабление сделано не было. Более того, покупка липовой «брони» в Питере в то время обходилась в 200 рублей, а в Москве - только в 100.

На правах потенциальной столицы Москва сразу стала задавать и идеологический тон. С осени 1914-го по осень 1915 года по Москве прокатились несколько волн немецких погромов. Самый мощный из них произошел в мае 1915 года. В письме протоиерея Восторгова к Вырубовой в Царское Село от 29 мая 1915 года сообщалось: «Движение народа проглядели и не приняли мер, и оно теперь пойдет вширь и вглубь, и его пулями и нагайками одними не остановить. Толпа говорит, что если правительство нашим врагам покровительствует и порядка жизни не обеспечивает, то мы-де сами с кем нужно расправимся».

Расправлялся народ с немцами масштабно. По данным московского градоначальника Адрианова, в погромах участвовали более ста тысяч человек, а сочувствующие составили до 3/4 жителей Москвы. Что самое удивительное, к призывам «Бей немцев, грабь награбленное», а также к физическому воплощению этих идей присоединились не только рабочие, но и московская интеллигенция. Газеты устами образованного класса доносили до народа: «Немцы ведут образ жизни обособленный от остального населения и относятся к русским вообще пренебрежительно. А с началом войны их поведение вообще стало из ряда вон - каждый день немцы проявляют свою «культуру» в изощрении всевозможных зверств и истязаний, вряд ли известных даже зулусам или папуасам».

К концу 1915 года с немцами и их влиянием в Москве было покончено, и москвичи принялись за евреев. «Бей до смерти жидов, они нам жить не дают, это наши враги!» - первыми закричали рабочие завода «Каучук». Повод к призывам им дал некий инженер-еврей, лишивший нескольких рабочих премии за прогулы. Масло в огонь подливали и черносотенцы, имевшие наибольшую численность по России именно в Москве. Правда, до настоящих погромов, как было с немцами, не дошло (убили четверых, покалечили с десяток): из Петербурга был дан приказ стрелять в погромщиков.

Петербург тоже не миновали погромные настроения. Правда, тут обошлось практически без убийств и грабежей: в отличие от Москвы, в столице немцы образовывали высший управленческий слой, да и концентрироваться на данной мысли было слишком опасно, памятуя о национальности царской семьи. Не вышло и с еврейскими погромами: это в Москве гонимые принадлежали максимум к среднему слою населения, а в Петербурге составляли треть всей крупной буржуазии. Кроме того, петербургские евреи, в отличие от московских, быстро ассимилировались, крестились толпами и меняли имена и фамилии на славянские. К концу 1915 года в Питере проживали около 35 тыс. евреев. Активист Варшавский жаловался тогда: «Только 500 человек внесли ежегодный взнос от 3 до 25 рублей в кассу общины. Касса синагоги пустеет не потому, что далеко не бедные столичные евреи не в состоянии платить по 25 рублей в год, а из-за общего упадка интереса к синагогальным делам».