Делия Шерман РУБИН «ПАРВАТ»

Можно только гадать, произошла бы трагедия, связанная с рубином «Парват», если бы сэр Алворд Базингсток не женился на Маргарет Кеннеди. Однако характер сэра Алворда непременно толкнул бы его на брак с женщиной, похожей на Маргарет Кеннеди, если бы волей судеб сама Маргарет Кеннеди не появилась на свет. Ведь сэр Алворд был кротким человеком, в обществе молчаливым и предпочитавшим одиночество — короче говоря, самой Природой предназначенным в спутники женщине, которая говорила без умолку и любила вращаться в обществе. Юную Маргарет Кеннеди окружали претенденты на руку и сердце, потому что она была жизнерадостна, умна и прекрасно одевалась, а к тому же обладала годовым доходом в три тысячи фунтов. Правда, со временем она стала властной и неуживчивой, но поскольку сэр Алворд значительную часть из тридцати лет, последовавших за венчанием, посвятил исследованиям разнообразной не нанесенной на карту глуши, он, возможно, попросту не заметил этой перемены. Когда угасание жизненных сил положило конец его путешествиям, леди Гленкора Паллистер[2] предсказала, что супруги незамедлительно разъедутся, однако месяц проходил за месяцем, а воссоединившаяся пара продолжала являть все признаки взаимной привязанности, доказывая, что даже самые ревностные охотники за человеческими слабостями иной раз попадают пальцем в небо.

Года через два после возвращения из последнего путешествия сэр Алворд посетил свою сестру миссис Милдмей. Между миссис Милдмей и леди Базингсток давно возникла некоторая холодность, и все эти годы миссис Милдмей виделась с братом лишь изредка. А потому она была весьма удивлена, когда как-то вечером в начале лондонского сезона ее горничная доложила о сэре Алворде Базингстоке. В этот час следовало думать о том, что пора переодеваться к ужину, тем не менее она распорядилась, чтобы сэра Алворда проводили в гостиную, и встретила его сестринскими объятиями.

— Вот и ты, Алворд, — сказала она. — Красавец по-прежнему, как я погляжу.

Еще в детстве над ними подшучивали из-за их сходства, однако квадратный подбородок и орлиный нос, которые делали его красавцем, ей придавали вид дурнушки.

Он пожал сестре обе руки и слегка отстранил ее от себя.

— Мне нужно сказать тебе нечто очень важное, Каролина. Ты моя единственная сестра и вообще единственная кровная родственница, а ведь я старик.

Несколько удрученная таким приветствием, миссис Милдмей пригласила брата сесть и изъявила полную готовность выслушать то, что он сочтет нужным ей сообщить, но он только глубоко вздохнул и потер лоб правой рукой, которую украшал перстень с большим рубином-кабошоном. Перстень был ей хорошо знаком: он был такой же неотъемлемой частью сэра Алворда, как его светло-голубые глаза и не очень хорошо скроенный костюм. Он вернулся с этим камнем из путешествия по Цейлону еще в молодости и с тех пор перстня никогда не снимал. При всей массивности перстень прежде прекрасно смотрелся на его широкой руке, но теперь он свободно поворачивался, грозя упасть с пальца.

Таившаяся в глубине камня белая звезда скользила, мерцала и так зачаровала взгляд миссис Милдмей, что, когда сэр Алворд снова заговорил, она была вынуждена попросить его повторить свои слова.

— Этот мой перстень, Каролина, — терпеливо произнес сэр Алворд, — не простая безделушка.

— Ну конечно, нет, братец. Более прекрасного камня мне видеть не доводилось.

— Да, камень превосходный. Подлинная ясная звезда — большая редкость и бесценна в рубине таких размеров. Но я говорил о другом. У этого перстня есть история, и владеть им — большая ответственность.

Казалось, он затруднялся продолжать, что было вполне естественно для человека, который привык к тому, что всю жизнь за него говорила сначала мать, а потом жена. Миссис Милдмей тихо ждала, пока он подыскивал нужные слова.

— Неожиданно это оказалось трудным, — вымолвил он наконец.

Миссис Милдмей опустила взгляд на свои руки.

— Мне часто хотелось, чтобы мы были ближе, — сказала она.

— И я хотел того же. Но у моей жены есть право на мою лояльность.

Миссис Милдмей покраснела и готова была возразить, что у его сестры есть по меньшей мере равное право, но он поднял ладонь, предвосхищая ее реплику, и рубин блеснул, как брильянт: звезда поймала луч предзакатного солнца. А сэр Алворд продолжал:

— Я пришел не для того, чтобы ссориться с тобой. Маргарет — хорошая жена. Однако я не намерен оставлять перстень ей. Я надеялся, что оставлю его моему сыну… — тут он снова вздохнул, — но судьба распорядилась иначе. Я собираюсь указать в своем завещании, что в случае моей смерти перстень должен перейти к тебе, а после тебя к Уилсону.

Уилсон был старшим сыном миссис Милдмей, приятным молодым человеком двадцати четырех лет.

Миссис Милдмей, глубоко растроганная, нагнулась и погладила брата по руке.

— Зачем говорить о завещании и смерти, братец? Я не сомневаюсь, что ты встретишь свое столетие.

— А я не сомневаюсь, что не встречу и Нового года. Нет, Каролина, не спорь со мной. Перстень должен остаться в нашей семье. — Он медленно встал и пошатнулся, так что миссис Милдмей поспешно вскочила, чтобы поддержать его. Он снова поцеловал ее в щеку. — Да благословит тебя Бог, Каролина. Не думаю, что снова тебя увижу.

Миссис Милдмей не слишком удивилась, когда всего через три дня ей сообщили, что брата сразил апоплексический удар. Доктора предрекали его скорую кончину, но даже когда кризис миновал, сэр Алворд был не в состоянии шевелить руками и ногами; его приходилось кормить с ложечки, поворачивать с боку на бок и купать, как младенца. В эхом великом несчастье леди Базингсток ухаживала за больным со всей заботливой нежностью, какой можно ждать от любящей супруги, и хотя сама была отнюдь не молодой женщиной, тем не менее взяла на себя всю тяжесть забот. Да, конечно, для него нанимались сиделки, но леди Базингсток считала всех их никчемными бездельницами и не оставляла наедине с мужем и на несколько минут. Поэтому, когда миссис Милдмей заехала справиться о здоровье брата, леди Базингсток не спустилась к ней, а приняла ее в гардеробной сэра Алворда, оставив смежную дверь полуоткрытой.

Она сидела в потертом покойном кресле, склонив голову на руку, в позе, свидетельствовавшей о глубочайшей печали, но при появлении миссис Милдмей подняла голову и бессильным жестом пригласила ее сесть.

— Прошу простить меня, дорогая Каролина, что я не встала, — сказала она. — Я в совершеннейшей прострации, как вы видите. Он провел очень тяжелую ночь, а утром утратил дар речи. Сэр Омикрон Пай[3] предупредил меня, что следует готовиться к худшему.

Возможно, миссис Милдмей считала золовку корыстолюбивой дурой, однако она не была настолько черствой, чтобы в такое время отказать леди Базингсток в сестринском утешении.

— Моя дорогая Маргарет, — сказала она. — Я глубоко вам сочувствую. И если вам понадобится помощь, немедля сообщите мне. Например, я могла бы посидеть с Алвордом, чтобы вы отдохнули.

— Нет-нет. Вы так добры, Каролина, но нет. Милый Алворд не терпит рядом с собой никого, кроме меня! — ее голос надломился, и она поднесла руку к глазам, словно пряча подступающие слезы. Жест этот неожиданно напомнил миссис Милдмей, как ее брат во время последней встречи точно так же прикрыл глаза ладонью. Воспоминание это было тем более неизбежным, что поднесенная к глазам рука леди Базингсток, очень холеная и слишком крупная для женщины, теперь выглядела почти изящно-миниатюрной из-за огромного золотого перстня с большим красным камнем — рубином «Пар ват».

— Прошу прощения, Маргарет, — замялась миссис Милдмей, — но ведь это перстень Алворда?

Ее вопрос заставил леди Базингсток прибегнуть к помощи носового платка, и ответила она лишь после того, как чуть-чуть успокоилась:

— Он подарил мне кольцо вчера ночью. Словно знал, что скоро не сможет говорить. Он снял его со своего пальца и надел на мой со словами, что его заветным желанием всегда было видеть перстень на моей руке. Конечно, перстень слишком велик для меня, но я подложила под него ваты и надеюсь, что смогу носить его так, пока не соберусь с духом, чтобы расстаться с ним на короткое время, которое потребует переделка.

— Как трогательно! — сказала миссис Милдмей. В ее тоне не было ничего особенного, но леди Базингсток сурово нахмурилась и попросила ее объяснить, что, собственно, она имеет в виду.

— Только то, что милый Алворд обычно не был так красноречив.

— Я думаю, дорогая миссис Милдмей, у вас вряд ли есть право судить об этом, если вспомнить, что за двадцать лет вы и двух слов с ним не сказали. Заверяю вас, все произошло точно так, как я вам передала.

— О, без сомнения! — сказала миссис Милдмей и вскоре распрощалась с хозяйкой.

Пожалуй, нет надобности говорить, что миссис Милдмей очень и очень сомневалась в точности слов леди Базингсток, но произнести это вслух не могла. В конце концов, вечерний визит еще не завещание, а ее брат имел полное право передумать и по-другому распорядиться своей собственностью.

Теперь леди Базингсток стала еще более необходимой сэру Алворду, так как лишь она одна умела понимать его хрипы, движение глаз и могла доставлять ему хоть какое-то облегчение. Она вообще прогнала сиделок и урывала минуты сна на раскладной кровати, которую распорядилась поставить в гардеробной, так как ее отсутствие приводило мужа в болезненное волнение. Сэр Омикрон Пай продолжал заезжать каждое утро, но прописывал лишь успокоительную микстуру. Памятуя о своем предыдущем визите, миссис Милдмей нисколько не удивилась, что в следующий раз дворецкий не пустил ее и на порог дома. Однако она была крайне удивлена, когда на следующее утро прочла в «Таймс» извещение о кончине сэра Алворда Базингстока.

— Дело очень нечисто! — воскликнула она, обращаясь к своему мужу, который наслаждался изложением последней речи мистера Грэшема[4]. — Дело очень-очень нечисто, если сестра узнает о кончине брата из газеты!

— Ничего подобного, моя дорогая. Преданная жена, сраженная горем вдова. Вероятно, просто забывчивость. А Грэшем опять болтает о бедняках, как будто он что-то может сделать, если вспомнить, как его партия смотрит на налоги. Это преступление, вот что это такое. Преступление и черный грех.

— Да, конечно, Квинтус, но будь так добр, не отвлекайся. Когда я заехала туда вчера днем, окна не были занавешены, дверной молоток не был обернут черным крепом, а дворецкий сказал только, что госпожа никого не принимает.

— Так ведь он тогда еще не умер, — рассудительно заметил мистер Милдмей.

— Вздор! — сказала его супруга. — Даже самая энергичная вдова не сумеет поместить извещение о смерти в «Таймс» раньше чем за сутки, а если он еще не умер, когда я заезжала, у нее в распоряжении было лишь несколько часов. Нет, здесь что-то не так.

— Во всяком случае странно, — сказал мистер Милдмей. — Интересно, он тебе что-нибудь оставил?

— Как будто меня это трогает! Правда, он упомянул мне о своем рубиновом перстне, когда я в последний раз его видела, но сомневаюсь, что из этого что-то выйдет.

Мистер Милдмей положил газету.

— Его рубин? Пожалуй, он стоит не одну сотню фунтов. Да, было бы очень недурно получить этот камень.

— Сколько бы перстень ни стоил, Квинтус, я говорю о другом. Алворд выразил желание, чтобы он остался в нашей семье. Однако я его видела на пальце леди Базингсток.

— Она ведь его жена, Каролина. А жена, я надеюсь, принадлежит к семье мужа.

— Но не когда она вдова, Квинтус. Ведь она может снова вступить в брак и передать собственность первого мужа в семью второго.

— Значит, нам остается надеяться, что твой брат сделал соответствующее распоряжение в своем завещании. — Мистер Милдмей вновь взял газету, показывая, что вопрос исчерпан, но предупредил из-за шуршащих страниц: — Не стоит поднимать шум, Каролина, это будет выглядеть не слишком хорошо.

Миссис Милдмей в полной мере согласилась с мнением своего мужа, так что смогла нанести визит соболезнования и служить опорой горюющей вдове на похоронах сэра Алворда, не обращаясь к теме последнего визита покойного. И все же, стоя рядом с леди Базингсток у края могилы, она не сумела сдержать дрожи при виде рубина «Парват», пылавшего зловещим огнем на фоне траурных перчаток вдовы. Нет, Маргарет никак не следовало надевать перстень, и оставалось только надеяться, что горе помешало ей подумать, насколько неприлично выставлять рубин напоказ во время похорон. Тем не менее, когда на гроб упали первые комья земли, миссис Милдмей могла бы поклясться, что вдова улыбнулась.

— Но ведь она же была под густой вуалью! — воскликнула ее задушевная подруга леди Фицзаскерли, когда миссис Милдмей излила ёй свой праведный гнев.

— И все же, — возразила миссис Милдмей. — Ты же знаешь, как она выглядит!

— Как лошадь в белокуром парике, — ответила леди Фицзаскерли, которая испытывала к леди Базингсток такую похвальную неприязнь, которая могла удовлетворить самую взыскательную под-ругу.

— Вот именно. И самая густая вуаль, какая найдется в «Либерти», не спрячет даже мимолетного выражения на ее лице. Эта женщина скалила зубы, словно обезьяна. И в завещании не было ни единого упоминания о перстне, ни единого словечка, хотя многие коллекции брата розданы, а библиотека целиком завещана его клубу.

— Может быть, удар случился с ним прежде, чем он успел дать распоряжение нотариусу.

— Может быть. А может быть, и нет. Мне показалось, что мистер Чесс, когда завещание было оглашено, хотел поговорить со мной, но леди Базингсток всецело им завладела. А нынче с утренней почтой пришло письмо от мистера Чесса с нижайшей просьбой принять его в четыре дня сегодня же. Что ты об этом думаешь?

Леди Фицзаскерли терялась в догадках, но тема настолько ее заинтересовала, что она не могла не выложить все это леди Гленкоре Паллистер во время очередного визита. Леди Глен сидела в гостиной с мадам Макс Гекслер[5], своей частой гостьей, владелицей особняка на Парк-Лейн.

— Так это точь-в-точь дело с Юстескими брильянтами![6] — воскликнула леди Гленкора, когда леди Фицзаскерли закончила свой рассказ. — Вы помните скандал, когда дурочка Лиззи Юстес украла собственные брильянты, чтобы скрыть их от семьи своего покойного мужа?

— Нет, на мой взгляд, сходство здесь невелико, — сказала мадам Макс. Насколько я могу судить, никто ничего не украл. Джентльмен, впавший в детство, передумал, распорядился своей собственностью по-иному и поставил дам в щекотливое положение.

— А я считаю, что с миссис Милдмей обошлись очень бессердечно.

— Подумайте, моя дорогая! Ведь леди Базингсток — его вдова. Она ухаживала за ним в последние дни и разделяла его интересы.

— Его интересы! — холодно парировала леди Гленкора. — Лучше уж нам не касаться его интересов, если все, что я слышала, правда.

— Право, леди Глен! Вы же не верите, будто он колдун! — Воскликнула леди Фицзаскерли.

— Но он был членом «Магуса», так что еще я могу думать?

— Если он и был колдуном, — сказала леди Фицзаскерли, — то решительно странным.

— Ну, может быть, он им и не был, — согласилась леди Глен. — Колдуны больше всего на свете любят поговорить и редко путешествуют. Разумеется, это не по ним. Сэр Алворд слова не мог вымолвить в обществе и постоянно скитался то в одних дальних краях, то в других.

— Так или не так, — продолжала мадам Макс, — но если он был колдуном, леди Базингсток поступает очень неразумно, оставляя себе перстень, который он предназначил не ей.

— Несомненно, — согласилась леди Фицзаскерли сухо. — Но я училась с Маргарет Кеннеди в пансионе. Она была из тех девочек, которые всегда объедаются кремовыми пирожными, хотя потом их непременно тошнит.

Таким образом у миссис Милдмей нашлись заступники среди самых высокопоставленных особ в стране — факт, который мог бы послужить ей некоторым утешением, когда она сидела в своей гостиной и слушала, как поверенный излагал ей свою дилемму. Мистер Чесс был состоятельным человеком, надежным, как ирландский волкодав — что-то в нем соответствовало грубоватости шерсти и честности духа этого пса, каковая и принудила его признаться миссис Милдмей, что он каким-то образом потерял последнюю приписку к завещанию покойного.

— Это было в день, когда он заболел, знаете ли, или на день-два раньше. Он приехал в мою контору без всякого предупреждения и пожелал немедленно сделать запись. Она была засвидетельствована двумя моими клерками. В ней перстень был описан до малейших деталей: «Камень, именуемый рубин «Парват», вставленный в гнездо, образованное двумя крыльями из золота, сходящимися в кольцо». Драгоценность завещалась вам в пожизненное пользование, в случае вашей кончины переходила к Уилсону, причем завещатель указывал, что и камень, и кольцо ни в коем случае не должны передаваться в иные руки, кроме его потомков. Он настаивал именно на этих словах.

— И вы говорите, что приписки не оказалось в ящике с документами, когда вы достали из него завещание для оглашения?

— Ящик для документов был совершенно пуст, миссис Милдмей, если не считать самого завещания, нескольких бумаг, касающихся капиталовложений покойного, и некоторого количества пыли. Тем не менее, будучи осведомлен о его желании, я не счел разумным оставить это дело, не посоветовавшись с леди Базингсток.

— И леди Базингсток рассмеялась вам в лицо, — закончила за него миссис Милдмей.

— Я могу только пожалеть, что ее поведение не оказалось столь предсказуемым! — Мистер Чесс извлек из кармана платок и отер лоб.

— Она выслушала меня совершенно спокойно, а затем дала мне понять, что лишится перстня только вместе с пальцем. Кроме того, она подвергла сомнению мою память, мою компетенцию как юриста и даже причины, побудившие меня приехать к ней — и все в таком тоне, какого, уповаю, мне больше никогда услышать не придется.

— Без сомнения, это было очень грубо с ее стороны, — сочувственно сказала миссис Милдмей.

— Грубо! — Мистер Чесс украдкой провел платком по шее. — Она была крайне несдержанна. Я было подумал, что она лишилась рассудка.

— А перстень?

— Если приписку не удастся найти, перстень останется у нее, как и все движимое и недвижимое имущество мужа, кроме оговоренного в завещании. Мы можем подать иск в Канцлерский суд на основании моих воспоминаний об этом визите сэра Алворда, подкрепленных показаниями двух моих клерков, засвидетельствовавших этот документ, однако это почти наверняка обойдется дороже стоимости перстня, а надежды на благоприятный исход не так уж велики.

Миссис Милдмей подумала немного, а потом решительно кивнула.

— В таком случае я ничего предпринимать не стану. В конце концов, это всего лишь перстень. Пусть побрякушка хоть как-то утешит бедную вдову.

На этом бы дело и кончилось, если бы не сама леди Базингсток, которая примерно через полмесяца после смерти мужа написала Каролине Милдмей, прося золовку навестить ее на Гросвенор-сквер. «Вы знаете, я приехала бы к вам сама, если бы была в силах, — приписала она. — Но я так расхворалась, что не покидаю дома».

— Тебе не следует ехать, — предостерег мистер Милдмей, когда жена показала ему письмо леди Базингсток. — Ты ей ничем не обязана, а она только наговорит тебе колкостей.

— Я должна быть доброй к ней, как к вдове моего брата, а если она пустит в ход шпильки, я не стану затягивать визит.

Мистер Милдмей одарил жену снисходительной улыбкой.

— Я понимаю, Каролина. Тебя снедает любопытство касательно ее намерений. Даже будь она в пять раз хуже, тебя и под замком дома не удержишь.

— Не думаю, что найду ее такой уж больной, — сказала миссис Милдмей лукаво, ничего не возразив на обвинения мужа. Да и что, по совести, она могла возразить? Она была уверена, что леди Базингсток здорова. Однако, когда ее проводили в гостиную, где золовка полулежала на кушетке, укрыв ноги пледом, миссис Милдмей заметила, что лицо родственницы поблекло и осунулось, кожа туго обтягивала скулы, а глубоко запавшие глаза обведены темными кругами. Рубин «Парват» багровел на ее руке, словно раскаленный уголь.

Возле больной сидел очень смуглый человек в тюрбане, который был представлен гостье как мистер Ахмед, арабский джентльмен, весьма осведомленный в медицине и искусстве магии.

— Мистер Ахмед оказывает мне неоценимые услуги, — сказала леди Базингсток, протягивая ему руку, которую он поцеловал с большим изяществом, хотя миссис Милдмей, наблюдавшей это с явным неодобрением, показалось, что честь воздавалась более рубину «Парват», нежели костлявой руке, на которой он блестел. — Собственно, Каролина, я пригласила вас по его совету. Вы, разумеется, знаете, что милый Алворд был величайшим колдуном?

Мисс Милдмей начала стягивать перчатки, чтобы скрыть свою растерянность.

— Колдуном, Маргарет?

— Мне кажется, я выразилась совершенно определенно. Или вы намерены сделать вид, будто не верите в колдунов, хотя именно они управляют страной? Да половина членов палаты лордов, две трети кабинета и сам премьер-министр — члены «Магуса»!

— Право, я не знаю, чему верить, Маргарет.

— Такого могучего колдуна, как Алворд, мир еще не знал, и это все рубин, Каролина!

— Рубин? — миссис Милдмей запнулась, уже не сомневаясь, что недуг леди Базингсток был много серьезнее, чем легкое нервное расстройство. Алворд — колдун? Что еще способна выкинуть эта женщина?

Леди Базингсток гневно теребила бахрому своей шали.

— Почему вы смеетесь надо мной, Каролина? Вы должны знать, о чем я говорю. Алворд ведь открылся вам. Иначе почему он побывал у вас, едва заболел?

— Уверяю вас, Маргарет, Алворд мне ничего не сказал. Только…

Леди Базингсток наклонилась вперед, ее лицо исказилось от жгучего нетерпения.

— Что «только», дорогая Каролина? Крайне важно, чтобы вы рассказали все слово в слово.

— Боюсь, это может вас огорчить.

Арабский джентльмен присоединился к настояниям леди Базингсток, и миссис Милдмей очень неохотно передала свой разговор с сэром Алвордом, как он был изложен здесь, заметив почти комичное выражение злорадного торжества на лице леди Базингсток, стоило ей упомянуть о намерении брата изменить завещание. Когда она умолкла, леди Базингсток обернулась к арабскому джентльмену и воскликнула:

— Это что-то означает, Ахмед? Она говорит правду?

— Ответить, милостивая госпожа, я не могу, пока не подвергну высокочтимую даму некоторому испытанию, — и он чарующе улыбнулся миссис Милдмей, словно предлагая ей редкостное удовольствие. Но миссис Милдмей не дала себя очаровать.

— Испытанию? — вскричала она. — Вы оба сошли с ума?

И леди Базингсток, и арабский джентльмен пропустили ее слова мимо ушей.

— Ваш муж несомненно желал, чтобы перстень получила его сестра, милостивая госпожа, и я не думаю, что он объяснил ей, почему.

— А я уверена, что объяснил. Наверняка он рассказал ей о перстне все, а она явилась сюда напугать меня, чтобы я от него отказалась. Ну так я не испугаюсь, слышишь? Не испугаюсь и не отдам рубин. Он сделает меня великой, ведь так, Ахмед? Более великой, чем мистер Грэшем, более великой, чем сама королева, и как только я узнаю его тайну, то начну с того, что уничтожу тебя, Каролина Милдмей!

С каждым словом этого необычайного заявления голос леди Базингсток поднимался все выше и завершился визгом. Больная вскочила с кушетки с таким угрожающим видом, что миссис Милдмей сочла за благо попрощаться.

После этой встречи миссис Милдмей, разумеется, больше не заезжала на Гросвенор-сквер. И ни одной живой душе, кроме своего мужа, не поведала о том, что произошло между ней и ее невесткой. Однако она слышала отзывы общества о дальнейшем поведении леди Базингсток. Ибо эта дама не затворилась, как подобает вдове, а начала выезжать в свет.

— Я видела ее в Гайд-парке, моя дорогая, верхом на лошади, по-мужски, только подумать! Я бы не поверила, если бы не видела все собственными глазами. И выглядит она почти коричневой, совсем иссохшей, будто какая-нибудь фермерша, и до того некрасивой, что можно поверить в учение этого противного Дарвина: мы все внуки и внучки обезьян.

— Леди Гленкора! — попеняла ей мадам Макс, взглянув в сторону миссис Милдмей.

Леди Гленкора сразу преисполнилась раскаяния.

— Ах, миссис Милдмей, прошу прощения, что я так отозвалась о вашей родственнице, но, право же, эта женщина не в себе, если ездит верхом по-мужски в сопровождении джентльмена в тюрбане.

— Мистера Ахмеда, — пробормотала миссис Милдмей.

— Да пусть он будет самим великим ханом Аравийским, если ему так хочется, все равно это неприлично. И всем известно, что ее слуги ушли от нее без предупреждения, а новый кухонный мальчик Лиззи Берри рассказывает о том, что творится в доме леди Базингсток: такие жуткие истории, что кровь стынет в жилах.

Чувствуя, что леди Гленкора смотрит на нее с живейшим любопытством, миссис Милдмей сумела придать чертам своего лица выражение кроткого огорчения.

— В какое трудное положение это ставит леди Берри!

Вот все, что она сказала, но ее сердце налилось свинцом, и ей вспомнилось поразительное утверждение леди Базингсток: Англией управляют колдуны. Про Плантагенета Паллистера, супруга леди Гленкоры, говорили, что на посту канцлера казначейства он творит чудеса. А вдруг это подлинные чудеса? Эти тяжелые мысли понудили миссис Милдмей распрощаться, и она отправилась домой, горько сожалея, что Алворд не счел нужным довериться ей.

Прошел месяц. Светские балы и карточные вечера оживлялись рассказами об эксцентричных выходках леди Базингсток, которые выглядели все более и более несдержанными. Леди Базингсток швыряла булочки в официанта кондитерской «Либерти»; леди Базингсток вырвала у торговки корзину с яблоками и убежала прочь; леди Базингсток укусила полисмена в плечо. Миссис Милдмей была крайне удручена поведением невестки и, воспользовавшись тем, что носила траур, отказывалась от приглашений, которые могли привести ее к соприкосновению с непредсказуемой орбитой леди Базингсток. Однако она не могла избежать утренних визитов светских сплетниц. Столь же неизбежными были редкие столкновения с вдовой брата — тощей, растрепанной, повисшей на руке мистера Ахмеда, словно только эта рука помогала ей держаться прямо.

Затем столь же внезапно леди Базингсток скрылась от посторонних глаз в своем особняке на Гросвенор-сквер. Бомонд увлекся другими сплетнями, и миссис Милдмей позволила себе надеяться, что подобное не повторится. В середине июля ее надеждам положил конец мистер Чесс, который вновь посетил сестру своего усопшего клиента. На этот раз он пришел в сопровождении одного из клерков.

— Я, право, не представляю, как вы сможете меня простить, — сказал мистер Чесс. Его честные глаза ирландского волкодава были исполнены страдания.

— Это не вина мистера Чесса, сударыня, — вмешался клерк. — А только моя. Если вы намерены подать жалобу на кого-то, то подайте ее на меня, и я не стану опровергать обвинение, нет, ни в коем случае.

— Не будем говорить о подаче жалоб, — перебила его миссис Милдмей. — Пожалуйста, объясните мне, что произошло.

Вот так она узнала всю печальную историю. Оказалось, что к вечеру того дня, когда сэр Алворд изменил свое завещание, он вернулся в контору мистера Чесса и оставил у клерка (мистера Аспида) толстый пакет, распорядившись, чтобы бумаги были доставлены миссис Милдмей елико возможно быстрее.

— Но это было невозможно, никак невозможно перед самым началом судебного разбирательства по делу Финеаса Финна[7], и к десяти часам я просто с ног валился. А потому отнес пакет домой, чтобы уж наверняка доставить его с утра по дороге в контору. Да только ночью моя старенькая матушка тяжко захворала, и я совсем забыл о пакете, пока не начал вчера разбирать вещи в доме — должен с прискорбием сообщить, что в итоге она скончалась, и дом идет на продажу — и нашел пакет за подставкой для чистки обуви.

Бедняга, казалось, вот-вот расплачется, и сердце миссис Милдмей дрогнуло.

— В конце концов я получила пакет, и нам остается надеяться, что задержка особого вреда не причинила. Почему бы вам, мистер Чесс, не подождать в библиотеке, пока я буду читать, на случай, если что-нибудь поставит меня в тупик?

— Разумеется, миссис Милдмей, — сказал мистер Чесс, уводя с собой злополучного клерка.

Так вот, если любезный читатель склонен пожалеть мистера Аспида, как пожалела его миссис Милдмей, ему не стоит затрудняться. Мистер Аспид, чья честность уступала его предусмотрительности, ни малейшей жалости не заслуживает: обнаружив пакет сэра Алворда за подставкой для чистки обуви, он распечатал его с помощью раскаленного ножа, прочел содержимое с начала и до конца, присвистнул и немедля сел его переписывать. Документ был очень длинным, и он просидел над ним до глубокой ночи, но труд его был хорошо оплачен: он продал копию одной из наиболее падких на сенсации газет за сумму, достаточную, чтобы оплатить проезд в Америку, где, нам остается только уповать, он нашел для себя честное занятие. Впрочем, трудолюбие мистера Аспида избавляет автора этих строк от необходимости воспроизвести здесь письмо сэра Алворда своей сестре, поскольку оно было целиком напечатано вскоре после того, как случившееся в особняке на Гросвенор-сквер стало достоянием гласности, и может быть прочитано всяким, кто пожелает заглянуть в номер «Народного знамени» от… июля.

Вкратце в письме рассказывалось, как вскоре после своей женитьбы на Маргарет Кеннеди сэр Алворд Базингсток отправился на Цейлон, где почти два года блуждал по непроходимым лесным дебрям. Приключения его там были многочисленными, но в письме он ограничился месяцем, который провел с племенем дикарей, поклонявшимся идолу в облике гигантской обезьяны, вырезанному из дерева и инкрустированному золотом и драгоценными камнями.

Зубами ему служили жемчужины, превосходно подобранные и величиной превосходившие все, какие мне доводилось видеть. Его венчала тиара, выкованная из золота, усаженная грубо отшлифованными сапфирами, изумрудами и рубинами. Но особенно великолепны были его глаза, два совершенно одинаковых рубина кабошоновой огранки, таящие каждый по безупречной чистой сияющей звезде, которые создавали впечатление, будто монстр был наделен злобным разумом. Я вступил в переговоры с царьком племени, мудрой, дальновидной женщиной, и сумел убедить ее, что к ее большой выгоде будет принять от меня половину оружия и боеприпасов, которые я привез, а также некоторые заклинания, которым меня научил в Катманду некий колдун-воин. Все это, конечно, обеспечит ей победу над двумя-тремя соседними племенами, я же удовольствуюсь глазом обезьяны-бога.

Дар этот я получил с многочисленными предупреждениями и ограничениями, но сумел обойти или обезвредить значительную их часть. Однако мне не удалось воздействовать на исконную природу камня, и она может проявиться в виде ужаснейшего проклятия. Мне оно не угрожает, как и всем, связанным со мной узами крови. Но кто бы еще ни надел его на палец, будь то королева Англии, или мистер Грэшем, или его преосвященство архиепископ Кентерберийский, непременно об этом пожалеет. Если, дорогая Каролина, ты не найдешь в себе силы стать его хранительницей или у тебя возникнут сомнения, насколько юный Уилсон способен взять на себя подобную ответственность, прошу тебя отослать перстень (сэр Алворд далее назвал имя и адрес джентльмена, чье положение в обществе требует от нас полной секретности) и объяснить ему положение дел. Он знает, как поступить. В любом случае тебе необходимо будет обратиться к нему, чтобы он посвятил тебя и твоего сына в тайны применения камня и необходимые для этого обряды.

Прочитав это необыкновенное послание, миссис Милдмей была вынуждена позвонить, чтобы ей принесли рюмочку коньяку, а допив его, она еще несколько минут сидела, глядя на разложенные на коленях листы. Бедный Алворд, думала она. И бедная Маргарет. Она снова позвонила и распорядилась, чтобы к ней пригласили мистера Чесса с его клерком, а также принесли ей шляпу и тальму и заложили карету, чтобы они могли незамедлительно отправиться на Гросвенор-сквер.

— Полагаю, вы мне понадобитесь или как свидетели, или как помощники, а может, и то, и другое, — объяснила она этим господам. — Нельзя терять ни минуты, хотя, скорее всего, уже поздно.

Карета остановилась перед особняком леди Базингсток, который выглядел как обычно, если не считать того, что крыльцо не подметалось, а дверной молоток и ручка не начищались уже довольно давно.

— Вы видите! — воскликнула миссис Милдмей. — Случилось что-то ужасное. Чтобы Маргарет не наняла новую прислугу!..

— Может быть, ей не удалось найти никого подходящего? — высказал предположение мистер Чесс.

— В Лондоне всегда можно нанять прислугу, — заверила миссис Милдмей. — В такие тяжелые времена, как сейчас.

Грохот внутри дома прервал этот бесполезный разговор и побудил мистера Чесса нажать на дверную ручку, однако дверь была заперта. Пронзительный нечеловеческий вопль с верхнего этажа заставил его поспешно ретироваться от двери, увлекая с собой за локоть протестующую миссис Милдмей.

— Тут нужна полиция, дражайшая дама, а возможно, и врач из дома умалишенных. Аспид, найдите констебля.

Пока Аспид искал блюстителя порядка, мистер Чесс высказал мнение, что им следует сочинить какую-нибудь историю, чтобы объяснить необходимость вломиться в особняк респектабельной вдовы баронета. Впрочем, никакого объяснения не потребовалось, так как приветствовавшие констебля вопли и грохот внутри дома придали достаточную убедительность мольбам миссис Милдмей немедленно взломать дверь.

Ударом полицейской дубинки замок был сломан. Констебль налег на дверь массивным плечом и с помощью мистера Чесса и мистера Аспида выломал ее. За ней открылось зрелище неописуемого хаоса: ковры свалены в кучу и перепачканы, мебель опрокинута, гардины сорваны с окон, картины — со стен, как и развешенная на них коллекция туземного оружия. Едва они вошли, шум замер, и над разгромленным вестибюлем повисла жуткая зловещая тишина.

Первой из четверки опомнилась миссис Милдмей. Она подошла к подножию лестницы и крикнула:

— Маргарет, вы там? Это Каролина Милдмей с мистером Чессом и констеблем. Ответьте мне, если можете.

Едва отзвучал ее голос, как грохот возобновился под яростное бормотание и визг, словно душа терзалась в адском пламени. Внезапно на галерее над вестибюлем возникла какая-то фигура. Миссис Милдмей подумала было, что это леди Базингсток, исхудавшая и согбенная болезнью, потому что фигура была закутана в пышный кремовый пеньюар. Но тут же существо сорвало с себя пеньюар, швырнуло его вниз на обращенные к ней лица, перепрыгнуло у них над головами с галереи на огромную люстру посреди потолка и скорчилось на ней, свирепо бормоча.

— Это большая обезьяна, — сообщил мистер Чесс, хотя в таком пояснении не было ни малейшей надобности.

— Да уж, большущая, черт бы ее побрал! Прошу прощения, сударыня, — исправил оплошность констебль.

Но миссис Милдмей не обратила никакого внимания на непристойность его выражения, потому что пристально разглядывала страшную тварь (и правда, одну из тех огромных обезьян, которые обитают в самых дальних и недоступных уголках Востока) более с растерянностью, нежели с ужасом.

— Так это же Маргарет! — воскликнула она. — Ее подбородок я узнаю где угодно. Ах, мистер Чесс!

— Прошу вас, успокойтесь, миссис Милдмей. Мистер Аспид сообщит начальству этого грубого малого о нашем затруднительном положении, и ему пришлют подмогу, а когда они укротят эту тварь, мы сможем обыскать дом и узнать, что случилось с леди Базингсток.

— Но мы уже знаем, что случилось с леди Базингсток, говорю вам! Поглядите на нее! — И миссис Милдмей кивнула в сторону обезьяны на люстре, а тварь разразилась свирепыми криками и запрыгала вверх-вниз.

— Умоляю, миссис Милдмей, не дразните ее, не то она спрыгнет нам на голову. Не лучше ли вам выйти на улицу, пока тварь не поймают? Здесь не место для благородной дамы, сударыня. Пусть представители власти исполняют свой долг, а мы разберемся во всем этом попозже.

Но миссис Милдмей сказала, что не уйдет отсюда, разве что мистер Чесс уведет ее силой. Они все еще спорили, когда обезьяна испустила почти человеческий крик ярости и спрыгнула с люстры.

Она явно намеревалась упасть на голову миссис Милдмей и сломать ей шею, что было бы неизбежно при такой высоте и весе обезьяны. К счастью, констебль, который успел за это время извлечь из кучи оружия смертоносное копье, метнул его в обезьяну и поразил ее в грудь. Обезьяна испустила пронзительный визг и тяжело ударилась о мраморный пол.

В мгновение ока миссис Милдмей оказалась на коленях рядом с раненой, не замечая растекающейся лужи крови. А мистер Чесс ломал руки и умолял ее во имя всего святого отойти, оставив гнусную тварь на усмотрение властей.

— Да замолчите же, мистер Чесс, — рассеянно сказала миссис Милдмей. — Я не вижу перстня. А мы должны найти его — ну как вы не понимаете! — до того, как он натворит новые беды. Я полагала, что кольцо будет у нее на пальце, но ошиблась.

Когда она начала осторожно ощупывать неподвижное тело, обезьяна вдруг застонала и открыла глаза. Миссис Милдмей невольно прижала ладонь ко рту, с трудом подавив крик. Правый глаз обезьяны был серым, исполненным боли и страха. А левый ее глаз… был красным, как огонь, однотонным и затуманенным, если не считать ясной звезды, которая мерцала и скользила в его глубине. Рубин «Парват»!

— Бедная Маргарет, — сказала миссис Милдмей и извлекла камень из глазницы твари. Едва рубин оказался у нее в пальцах, как обезьяна перестала быть обезьяной, превратившись в труп пожилой женщины, из груди которой торчало копье.

О последствиях этой ужасающей истории сказать почти нечего. Сразу же после того, как обезьяна повисла на люстре, мистер Аспид потихоньку выбрался на улицу, побывал в редакции скандальной газеты, а оттуда поспешил в контору пароходной компании. Мистер Чесс вместе с констеблем обыскали особняк на Гросвенор-сквер. Никаких следов мистера Ахмеда они не нашли, если не считать порядочного количества окровавленной воды в медном тазу для мытья ног и нескольких гладко обглоданных костей в спальне миледи.

Среди хаоса в кабинете сэра Алворда мистер Чесс обнаружил кое-какие обрывки документов, которые позволяли заключить, что леди Базингсток похитила приписку к завещанию из ящика с документами в конторе мистера Чесса. Но он счел за благо не допытываться, каким именно способом. Кроме того, он считал весьма вероятным, что леди Базингсток способствовала смерти своего мужа. К тому же выводу пришла и миссис Милдмей.

Однако все согласились, что леди Базингсток понесла наистрашнейшую кару за свое преступление, и потому не стали ворошить это дело.

Наступило недолгое время, когда лондонским ювелирам не удавалось продать ни единого рубина, даже со скидкой, и ни одно светское собрание не обходилось без подробнейшего обсуждения рокового проклятия, его сути и последствий. Но затем пришел август, месяц охоты на куропаток, поездок к друзьям в поместья, лисьей травли, и сенсация была забыта.

Что до самого рубина, то миссис Милдмей надела перстень себе на палец. Возможно, лишь по чистому совпадению всегда живой интерес мистера Милдмея к политике еще больше усилился, и он успешно выставил свою кандидатуру от либеральной партии на парламентских выборах в Лессингем-Парве. После того как он стал министром внутренних дел, он внес и провел через парламент «Закон о бедных», который гарантировал занятость для всех работоспособных мужчин и женщин и постоянное вспомоществование для убогих и сирых. В этих усилиях его рьяно поддерживала супруга, которая к закату своих дней стала блестящей хозяйкой политического салона и покровительницей молодых идеалистов — членов парламента от либеральной партии. После кончины своего мужа миссис Каролина Милдмей в возрасте, когда большинство женщин выбирает сельский покой, возглавила экспедицию в непроходимые дебри Цейлона. Из этого путешествия ни она, ни рубин «Парват» не вернулись…

Перевела с английского Ирина ГУРОВА