Жид биржевой

Кто способен удвоить свой капитал в течение года, тот заслуживает быть повешенным двенадцатью месяцами раньше.

Итальянская пословица

I. Переходя от всего указанного к той разновидности Агасфера, которая ныне известна как еврей биржевой,[91] мы должны без колебаний признать, что она представляет собой самое яркое выражение, так сказать, квинтэссенцию иудаизма. Очевидная сама по себе, мысль эта подтверждается такими авторитетами, как Лессинг и д'Израэли. Взяв чуть ли не всеведущего и безупречного человека, дав ему, однако, в руки лишь «главную книгу» (Grossbuch) и ключ от банкирской кассы, а затем украсив изрядным лапсердаком, оба помянутые автора говорят: «Вот истинный еврей!.. – Натан Мудрый Лессинга и пресловутый хранитель Азиатской тайны» (Asian mistery), банкир Сидония, – герой романов Биконсфильда, изготовлены по указанному рецепту. А что взгляд этого рода совпадает с иудейским, тому доказательством служит как чистокровность еврейства в Вениамине д'Израэли, так равно, если не еврейское же происхождение, как утверждает Дюринг, то не малая задолженность Лессинга у детей Израиля…

Талмуд же, в свою очередь, повествует, каким образом, не занимаясь ни торговлей, ни комиссионерством, успел, однако, нажить крупное состояние величайший из пророков Израиля. Разрезывая бриллиантовые доски, на которых Иегова пальцем начертал десять заповедей, Моисей ловко прятал осколки, а затем выручил огромные деньги от их распродажи…

Не бесполезно сверх того напомнить, что для еврейства проценты являются лишь естественным благоуханием капитала.

Правда, уже Бисмарк полагал, что из невозможности для еврея стать чиновником еще не следует, что он должен быть ростовщиком, но сыны Иуды столь же вправе думать, что, в обеспечении кагального господства ничто не мешает им требовать обоих этих званий совместно, когда это угодно старейшинам «многострадальной» синагоги.

С другой стороны, еще в древности справедливо указывали на полное отсутствие у иудеев того, что составляло нравственное величие и неодолимую силу духа в Риме. Источником и основанием его владычества над миром представлялась verecundia созидателей римского государства. Под данным термином разумелось все, что есть беззаветного, мужественного, самоотверженного в сердце человека. Но именно этих качеств и нет у сынов Иуды. Как нами было отмечено выше, рыцарское благородство и сердечная простота – такие понятия, которые для евреев непостижимы и не встречаются в их среде. Раса, кровь, текущая в их жилах противятся всему, что мы, арийцы, называем долгом чести и великодушия. Как насыщаемый морской солью береговой песок, с каждым приливом, поглощает все новые и новые дозы соли, так и отравляемая Талмудом еврейская душа с каждым поколением пересыщается идеями Талмуда все с большей силой. Столь сродный арийскому духу идеализм, безусловно, чужд еврею и он ненавидит его у других. Он насмехается над всяческими идеалами, или, по меньшей мере, норовит выставить их в шутовском виде. Цинизм издевательства над самой возвышенной деятельностью гоев – лучшее для него торжество. Вообще же говоря, «Quint-Essenz der Shelmerei» у евреев такова, что решительно не знаешь, каким ее образцам следовало бы отдать предпочтение?..

Возьмем, тем не менее, к примеру, хотя бы кое-что из фактов, раскрываемых на наших глазах.

Приняв католицизм, прусский еврей и агент Бисмарка, Бауэр, успел не только стать духовником императрицы Евгении, но и главным священником французской армии; устроив игрой на самомнении Евгении такой дивертисмент, как франко-прусская война 1870–1871 гг., оказался в Брюсселе антрепренером оперетки, и, наконец, женившись в Австрии на богатой еврейке, всенародно заявил через лейб-орган кагала «Neue Freie Presse», что отрекается от христианства навсегда. Корреспондент «Times» Бловиц на вопрос королевы румынской о его национальности отвечал, что, «родившись в Богемии от израильских родителей, он пишет из Парижа на английском языке pour le roi de Prusse.» Мещанин из крещеных евреев Михаил Семенов проник в С.-Петербургскую духовную академию и даже в сан архимандрита, затем, уже с этим званием, перешел в коноводы иудейской революции. Будучи расстрижен, он обратился в старообрядчество, где с бесподобным пронырством стал епископом но, вместо Канады оказался в Саратове, а здесь, подписываясь титулом епископа, профанирует и этот новый сан как автор разухабистых статей в «освободительной прессе» местного еврейства. Об известном в Петербурге старообрядческом священнике Волощуке, вторично перешедшем из католичества в православие, а ныне выступающим снова от имени старообрядцев в Ватикане, в Москве рассказывают, по сведениям «Нового Времени», следующие забавные подробности. По происхождению Волощук – еврей. Служа в полиции, он в Волынской губернии обратил на себя внимание архиепископа Антония, который посвятил его в диаконы. Не дождавшись места священника, он обратился в раскол и успел попасть на фабрику А. И. Морозова в Богородске Московской губернии, а там на средства Морозова же занялся изданием старообрядческих духовных учебников. Операция этого рода стоила, однако, Морозову слишком много денег и скоро вызвала к Волощуку такое недоверие, что ему пришлось удалиться. Тем не менее, он вслед за этим вынырнул в Громовской общине, где, т. е. уже в самом Петербурге, опять натворил немало дел. Тогда Волощук перебрался в католицизм и настолько подластился к епископу Цепляку, что получил он него антиминс и облачение. Затем, обманув, разумеется, и католиков, Волощук еще раз вернулся в лоно православия и при торжественной обстановке даже произнес покаянную речь. Не получив, к своему негодованию, вновь и диаконского сана, он решил бросить духовный мир и стал заниматься коммерцией, а когда и тут не повезло, паки объявился католиком. В заключение, он, на радость кагалу, рассудил соединить принадлежность к клиру и гешефтмахерство, а потому еще раз перебежал к раскольникам… Казалось бы, Волощук побил все иудейские рекорды. Но «угнетенный» кагал смеется над столь наивными предположениями.

Означенный выше и под именем Бернарда Мамона столь прославившийся сын раввина из Месопотамии[92] Айзик Маймун занимался в Берлине порнографией и помаленьку приторговывал и революцией. Вместе с другим евреем, Срулем Герстманом, он издавал мемуары своих единоплеменников – «русских эмигрантов», равно как печатал для сознательных пролетариев в России руководства по изготовлению бомб. Соблазнившись, видно, триумфом очаковского раввина, который при благословенном участии одного из парижских Ротшильдов сбыл Луврскому музею за 400.000 франков фальшивую тиару скифского царя Сайтеферна, Маймун для «чистоты отделки» подлогов также принялся за «археологические раскопки» в Малой Азии. Нажив этими, уже оптовыми плутнями, через «троянцев» деньги, Маймун избрал для разнообразия своим поприщем кражи секретных дипломатических документов и политическое шпионство de la haute volee. Напал же он на эту мысль, поставляя француженок Абдул-Гамиду, который хотя не любил евреев и от них же удостоился ссылки в Салоники, однако «живым» их товаром весьма не гнушался. Но вот «случился» пожар в Константинополе, да еще, как на грех, в министерстве иностранных Дел. Пропали важные, незаменимые акты, и он оказался в Лондоне, у английского правительства, которому их, по случаю же, продал Маймун. Этот удачный гешефт внушил ему мысль «помогать своему счастью» и дальше. Недаром говорят, что аппетит приходит во время еды. Сообразно с этим, Айзик Маймун среди увеселительной поездки своей по чужим карманам превратился, что нам уже известно, в Бернарда Мамона, но в апофеозе странствований из земли Халдейской к богатствам нового Ханаана, Франции, учинился виновным в «посрамлении Имени», так как попреки трогательным симпатиям единоплеменников, был пойман на покупке чиновника министерства иностранных дел в Париже, где, очевидно, по заказу нового «Карфагена» избрал специальное оптовое, в свою очередь, расхищение важных государственных тайн, преимущественно касающихся постройки Багдадской железной дороги и Потсдамского свидания… Впрочем, и оказавшись в остроге, названный талмид-хахам никак не должен сокрушаться, если заслуги его перед Израилем достаточны. Ведь объявлен же невинным страдальцем Дрейфус, а изобличенный в мошенничестве почти на миллион франков другой Барцелонский мученик Ицка Ферреро не дает покоя Испании и после своей казни. Напрасно отверг тамошний парламент домогательство шаббесгоев о пересмотре дела Феррера. Революционная агитация продолжается сугубо, по соседству, иудео-масоны уже открыто грабят Португалию. Да и в самой Франции разве палата депутатов не пыталась равным образом безуспешно затушить дрейфусаровский пожар прежде, чем он успел разгореться на весь мир?!.. Значит, Берке Маймуну горевать нечего. Разве не соплеменник он великому революционеру Маймониду?.. А между тем, «свет Запада» и «слава Востока», «второй Моисей», «Орел» среди первоучителей еврейства знаменитый и недосягаемый авторитет священной синагоги, гаон и рабби Моше бен Маймонид сам в течении полутора лет, исповедовал магометанство, так как, будучи придворным врачом султана Саладина в Египте, не мог устраивать своих ганделей иначе… Да и не сказано ли в «святом» Талмуде (трактат Бетца, 25 а): «Три существа не знают стыда – Израиль среди народов, собака между четвероногими и петух в среде птиц»?..

Мы, со своей стороны, заметим, что сыны Иуды различают два рода обращения в христианство: «мумер легакхиз» именуются крестившиеся из злобы к еврейству и преследуются им с крайним ожесточением, без всякой пощады; напротив, «мумер летиэвун» называются те, которые приняли христианство по «увлечению», т. е. из корыстных или иных личных видов либо даже в интересах и по приказу самого же кагала. Эти признаются излюбленными соглядатаями Израиля в лагере гоев, не переставая, конечно, быть доподлинными евреями.

Если хочешь иметь врага, заведи себе друга, он уже будет знать, когда и как тебя ударить… Крещеные иудеи – лучший образец подобной дружбы.

Оппонируя непочтительному к сынам Иуды Рихарду Вагнеру (см. его «Das Judenthum in der Musik»), один из них, некий Эттингер,[93] покаялся: «пишущий эти строки обязан заявить, прежде всего, что, будучи иудеем от рождения, он сделался христианином-католиком только впоследствии и единственно для того, чтобы иметь право уже с безопасностью оставаться евреем».

«Если бы законы дозволяли кражу серебряных ложек, уверяю тебя, я никогда бы не крестился»… Писал в свою очередь Гейне Фуне Мозеру.

«Le clericalisme, voila Fenneti!», – проповедовал «народный трибун», еврей гамбетта, умалчивая, разумеется, о том, что у всего христианского клира, денег меньше, чем у одного Блейхредера либо Ротшильда… И сыны Иуды на обоих полушариях не замедлили подхватить этот кличь. С другой стороны, в эпоху смешно затеянного и Каноссою законченного Culturkampf, Бисмарк не придумал ничего умнее, как назначить министром народного просвещения еврея Фалька. Отчего же было кагалу не позабавиться и над «железным канцлером», когда он сам пожелал стать шутом «избранного» народа?!.. И вот Фальк принялся науськивать лютеран на католиков, по-жидовски, конечно, т. е. издеваясь над обеими сторонами. Период Culturkampf в Германии, как и эпопея удаления христианских эмблем из народных училищ либо изгнания сестер милосердия из больниц во Франции, доказали воочию, что если травля религии христиан – веселенькая забава для еврейской прессы, то осмеивание в картинках и эстампах, в скульптуре и комедии духовенства гоев – самый восхитительный для сынов Иуды гешефт.

«Да и самому папе римскому, – уверяет всемирный кагал, – приятнее доверяющие ему (т. е. открывающие кредит), чем в его святость верующие!..»

Дело дошло, наконец, до такой прелести, что еврейская «серьезная» печать стала упрекать жидовские карикатурные листки «Ulk» в Вене и «Wespen» в Берлине уже за то, что они осмеивают не только священное, а и не священное. Лейб-орган кагала Berliner Tageblatt «в минуту раскаяния» решился даже приобрести редакционные четки… Наряду с ним, имея от Бисмарка поручение терзать католиков, еврейство не замедлило истолковать задачу «распространительно». Выходящая под редакцией еврея Ульштейна «Berliner Zeitung», ради потехи над евангелическо-протестантским синодом требовала, чтобы «непременно дезинфицировали место его собраний от распространяемого попами запаха святости…»

Впрочем, для глумления над христианством, евреям не нужно и Culturkampf. Вся Талмудическая литература тому порукой.

При удобном случае еврейское издевательство достигает «художества» во истину гомерического, как показывает, например, дело Ясногорского (Ченстоховского) монастыря, где Дамазий Мацох и K° расцвели столь пышно при Талмудическом покровительстве приора из жидов Хацкеля Реймана…

В изложенном нет, однако, ничего удивительного. Не на счастье же иноплеменников выработали раввины свое исходное положение: «Гуфо муфар кол шехен мамома!» т. е. «жизнь (чужеродца) в твоих руках (о, иудей!), – колъми же паче его собственность?!..»[94]

«Мы – природные иудеи, natu, потому что мы рождены иудеями», – поясняет такой «Правительственный Вестник» всемирного кагала, как «Archives Israelites». «Дитя израильских родителей принадлежит Израилю, и уже самый факт рождения дает ему права и возлагает на него все обязанности израильтян. Отнюдь не в силу обрезания становимся мы евреями, нет! Обрезание не имеет ничего общего с христианским крещением. Не потому мы дети Израиля, что обрезаны, а мы потому обрезаны, что – израильтяне. Приобретая достоинство Израиля путем рождения, мы никогда не можем утратить или устранить его. Даже израильтянин, отрекшийся от своей религии, даже тот, кто позволяет себя окрестить, не перестает быть сыном Израиля, и все его обязанности, как члена избранного народа, лежат на нем, – без всякой отмены».

Вполне согласно с таким положением вопроса свидетельствует и Шопенгауэр: «Отечество еврея – все остальные евреи. Отсюда явствует, до какой степени нелепо желание открывать им доступ к участию в правительстве или какой-либо государственной службе. Их религия, с места слившаяся воедино с их же государством, никак не является здесь главным делом. Она скорее представляет лишь связующий их узел, point de ralliement, и флаг, по которому они распознают друг друга. Это замечается и в том, что даже крестившийся еврей отнюдь не навлекает на себя, как все вероотступники, ненависти и гнушательства прочих, а остается обыкновенно, за исключением разве изуверов, их другом и товарищем, не переставая смотреть на них, как на своих истинных земляков. Даже при совершении уставных торжественных молений, для чего требуется участие, по крайней мере, десяти евреев, заменить недостающего крещеный еврей может, а другие христиане, очевидно, нет. То же относится и к остальным религиозным действиям. И это еще ярче выступило бы наружу, если бы, например, крестились, mirabile dictu, все евреи, или, наоборот, если бы христианство когда-нибудь совершенно пришло в упадок и прекратилось. Потому что и тогда евреи не переставали бы держаться отдельно и сами по себе.

Еврей, у которого заведомо есть свой, исключительно для него существующий Бог, мозолит нам в обыденной жизни глаза своей деланной, показной внешностью; но к какой бы из европейских национальностей ни принадлежали мы, эта внешность всегда заключает в себе нечто отвратительное и неизлечимо чуждое»…

В гармонии с отзывом Шопенгауэра, спрашивает и Гете: «Что я могу сказать о таком народе, который из всех других судеб усвоил лишь благодать вечного бродяжничания и который ставит себе задачей перехитрить тех, кто остается на месте, и покинуть всякого, кто рискнет отправиться по одной с ним дороге? Вот почему мы не в силах терпеть евреев в нашей среде, ибо каким образом мы могли бы допустить их к участию в высшей культуре, когда они отрицают ее источники и отвергают причины?!».

Параллельно со всем сказанным поучает, в свою очередь, и Рихард Вагнер: «В споре из-за эмансипации евреев участвовало, строго говоря, много больше борцов за теоретический принцип свободы, чем за освобождение именно сынов Иуды. А так как весь вообще так называемый либерализм наш является не очень дальновидной и сознательной умственной игрой, то нам довелось поратовать, между прочим, и за свободы такого народца, о котором мы ясного понятия не имели… Отсюда, как это вполне очевидно, наше рвение на защиту еврейского равноправия обусловливалось несравненно более отвлеченной идеей, нежели действительной симпатией к жидам.

Увы, – к немалому удивлению своему, мы только теперь замечаем, что, пока мы строили воздушные замки и воевали с ветряными мельницами, благодатная почва реальной действительности оказалась в руках узурпатора. И если, говоря откровенно, наши воздушные полеты не могли не позабыть его, то ему все-таки не следовало бы считать нас за таких олухов, которых можно удовлетворить кое-какими подачками из отнятой у нас же территории. Совсем незаметно «кредитор королей» превратился в «короля кредиторов», и мы не можем, конечно, не признать чересчур наивной просьбу об эмансипации, предъявляемую этим «королем» именно в такой момент, когда мы видим самих себя в жгучей необходимости бороться уже за свою собственную эмансипацию из-под еврейского гнета. И мы невольно стараемся не иметь с таким субъектом ничего общего.

«Иудейская армия, – равным образом, повествует Эдуард Дрюмон (см. «La France juive»), – распадается на три корпуса:

а) настоящие евреи, т. е. явные сыны Израиля, как их называют «Archives Israelites»; эти евреи открыто почитают Авраама, Исаака и Иакова и довольствуются возможностью устраивать свое благополучие, оставаясь верным своему Иегове;

б) евреи, перерядившиеся в свободных мыслителей (по типу Гамбетты Дрейфуса или Рейналя) – которые прячут свое жидовство в кармане, а затем преследуют христиан уже во имя пресловутых идей «терпимости» и священных прав свободы, и, наконец,

Иудейские биржевики и политики соединены между собой как бы телеграфными нитями, ибо во всякий данный момент у них на языке те одни и те же вопросы и одинаковые слова. Говорить и действовать заставляет всех их единообразное «внушение», неведомое, но тождественное кагальное «потрясение». Или, еще ближе их можно сравнить со взаимнозависимыми нервными центрами, по которым впечатление пролетает, как рефлекс, мгновенно. Им не надо ни видеть друг друга ни совещаться, чтобы знать, как быть и куда лезть. Таинственный, мистический голос диктует им свои веления, а они повинуются с удивительной гармонией.

Затем, если в еврейском мире существует такая проблема, которая составляет «идеальную» цель и над которой действительно ломают себе голову дети Израиля, то это, конечно, жажда быстрого обогащения, невероятного, огромного барыша и притом схваченного, так сказать одним махом! Но это, без сомнения, не исключает и такого жестокосердия когда, чтобы подстеречь и сожрать добычу, разумеющий свое достоинство талмид-хахам (вернее, талмид-хохим) выжидать готов целые годы.

Самый богатый и, по-видимому, образованный еврей – все тот же шинкарь Янкель, дрожащий над каждой копейкой. И чем более сведущ еврей, чем сильнее он в экономическом или политическом смысле, тем строже, обдуманнее и целесообразнее проводит он иудейские замыслы в жизни, тем ярче и пагубней для чужеродцев его расовые особенности, тем язвительней его приемы, тем дерзновеннее, вероломней и опаснее он становится…

Приглядитесь внимательно, и вы должны будете признать, что наследственности не вытравишь у евреев ни акциями, ни чинами, ни дипломами. Этого мало. Иудей в лапсердаке много безвреднее иудея в мундире либо во фраке. Первый – ничтожное кремневое ружье, второй – ружье многозарядное и центрального боя…

Plus le singe monte en Tair, plus il montre son derriere!..

Что же касается тактики еврейства, то достаточно почитать анналы истории, чтобы убедится в неизлечимо-предательской его повадке нападать с тыла. Другой излюбленный кагалом прием – найти где-нибудь щель, либо отверстие в кирасе врага и всадить кинжал как раз в это место.

Располагая запасом энергии, накопившимся в течение долгих веков рабства, Израиль представляет собой армию, задуманную образцово и построенную в боевом порядке. У этой армии есть строжайшая дисциплина и своя непререкаемая иерархия – командиры, солдаты, музыканты и разведчики. Приказы в ней передаются с быстротой электричества, или, что еще вернее, каждый по внутреннему наитию сам знает, что именно от него требуется.

Да и стоит потрудиться. В туманном ореоле будущего кагалу рисуется уже мировое владычество…

При таком созвучии авторитетов нет, пожалуй, надобности в дальнейших удостоверениях, хотя их не трудно, разумеется, привести в любом количестве. Укажем лишь, в дополнение к Шопенгауэру, что согласно с опытом Карла Великого и Фридриха Великого, равно как с убеждением многих других предшествовавших и последовавших государственных людей, Фридрих II Гогенштауфен, император германский, хотя и покровительствовал еврейским ученым, тем не менее, на государственную службу сынов Иуды ни одного не принимал. Действительно, пред всеми правителями должен непоколебимо стоять вывод, к которому пришел император: «как только еврею дана власть, так он ею нагло злоупотребляет!».

II. «Мы обладаем, – говорят сами о себе евреи, – мудростью змия, хитростью лисицы, взглядом сокола, памятью собаки и общежительством бобра». Если не существо, то принцип исключительности еврейства, здесь отмеченный, является, без сомнения, знаменательным.

«Природа, – утверждает Аристотель, – не дает ничего более совершенного, чем то, что ею создано для определенной цели».

Еврей получил это высокое отличие. Сделав его законченным торгашом, природа наделила его проницательностью, чутьем, вероломством, пронырливостью, быстротой в захвате добычи и жестокостью, чтобы мучить, пожирая ее, – вообще всеми теми свойствами, которые необходимы для жизни на счет других. Как лаборатория лжи и обманов, голова еврея находится в непрерывном брожении; его вкрадчивый язык умеет говорить обаятельно и ябедническими мелодиями потрясать струны сердца, застигнутого врасплох; нежность и преданность так и текут, если надо, из его уст, и никогда античная Сирена с большей силой не увлекала своих жертв чарами восторга и упоением лести…

Во всякие гешефты, как и в любую из своих денежных спекуляций, еврей вносит искусство и чутье виртуоза. Он найдет место, где следует стать и время, когда надо действовать; своему «воздушному» банкирскому «заведению», как и выставке своих товаров он сумеет придать и треск, и блеск; знает он язык, которым надо говорить, и тот гвалт, который выгодно затеять; понимает, как расставить сети доверчивым страстям и какую бросить приманку расточительным капризам; не ошибается в выборе посредников и не промахнется, преследуя конкурентов то деланным небрежением, то клеветническим наушничеством. Потеряв доверие, он не теряет надежды вкрасться еще раз и обманывать вновь. Не забывает вовлекать в свои затеи сильных мира сего, а преуспевая, становится заносчивым и бесцеремонным. Будучи же разоблачаем, никогда не прочь через интриги и подкуп достигнуть молчания и безопасности.

Тем не менее, прежде всего и больше всего изощряется в энергии его скользкая и эластичная воля. Не отступая ни перед каким риском и приноравливаясь ко всяким комбинациям, еврей одинаково способен довести до благополучного конца плутню, рассчитанную на десять лет, как сообразить и завершить обман с быстротой молнии.

Будучи результатом хода вещей и влияния тех публицистов-философов, которые с середины XVIII столетия пустили в ход все рычаги для ниспровержения религии и христианского общества, тирания золота превратила освобождение евреев, т. е. равенство их государственных и гражданских прав с христианами, в жизненный вопрос европейской политики.

И нельзя не сознаться, что именно еврей (Серфбээр, «Les Juifs») был первым, кто уже в то время раскрывал народам глаза на деспотизм, способный поразить ужасом людей, как только взоры их обращаются к тому, что еще предстоит впереди.

Изобретательные, хищные и пронырливые от рождения, одержимые инстинктом господства и ровно ничего не стесняющиеся, евреи заняли на наших глазах все дороги, ведущие к богатству, почестям и власти. Самый дух жидовства проник в современную цивилизацию. Они заправляют биржей, прессой, театром, литературой, администрацией, главными путями сообщения на суше и на море, а, вообще говоря, через власть денег и национальных дарований особого сорта, держат в руках все нынешнее поколение. Путем наблюдения событий нельзя, кажется, устранить сомнения и в том, что, будь это возможно, евреи захватили бы самый воздух, которым мы дышим, и стали бы торговать им…

Но ничто не ново под луной. Если не в столь унизительной мере, как теперь, то срам подобного рода все же не является чем-либо небывалым. Во времена Людовика Благочестивого, например, владычица его сердца, императрица из евреек – Юдифь так усердно «искала добра своему народу и говорила во благо своего племени», что самим французам вовсе не стало житья, а придворные кавалеры и дамы вынуждены были испрашивать у сынов Иуды «благословения и молитв». Нашелся, однако, мужественный человек, епископ лионский Агобард, который возвысил голос на защиту коренных жителей страны и оставил нам рассуждение «De insolentia Judaeorum» («О наглости жидов»). «Перевести его с латинского на французский, – говорил Дрюмон, – и вы не узнаете, когда оно написано, – до такой степени неизменен характер евреев!..»

Блистательным доказательством этому является в наше время хотя бы факт, что, завладев и такой газетой, как «Times», расходящейся по обоим полушариям, еврейство не только не устыдилось своего второго панамского триумвирата, но самые повествования свои о «Панаме» вело, как уже замечено нами раньше, под рубрикой «Gesta Dei per Francos!». Чтобы оценить по достоинству всю ядовитость этого заглавия, необходимо принять во внимание следующее. Оно значит: «Деяния Господни через Франков». Под таким заглавием в 1611 г. было издано в Париже собрание исследований нескольких историков об участии Франции в Крестовых походах. Невероятных жертв и многих потоков крови потребовало от крестоносцев, увлекаемых пламенной верой, завоевание Гроба Господня. Немало нажили денег от тех же крестоносцев евреи. И вот, наследники этих самых евреев издеваются над потомками собственных жертв…

Не очевидно ли, что уже дерзновение кагала в этом роде показывает, до какой степени разрослось в наши дни могущество иудеев, а неразумие их безнаказанности убеждает, что в своем порабощении арийцы, наконец, унизились до потери способности защищаться. Отсюда естественным представляется переход к такому стыду, когда вместо защиты мы начинаем стремиться к оправданию хода событий, устранение которого почитаем выше своих сил.

Действительно, в известные эпохи, чувствуя, что иудаизм становится ему поперек горла, арийское общество начинает мечтать о примирении. Оно укоряет себя в несправедливости и варварстве по отношению к еврею, говорит, что истинный сын Израиля совсем не тот, которого оно преследовало, что злодеяния некоторых оно приняло за пороки всех, или же, что, унижая еврея, оно само сделало его преступным, и что, наконец, в обоюдных интересах следует положить предел ненависти и, вернувшись к юношеским понятиям, пригласить освобожденное еврейство на помощь его же собственному обновлению.

Тогда наступает, быть может, опаснейший из стадных психозов, результаты которого не медлят обыкновенно и самых наивных мечтателей привести в содрогание.

«Безумие, – говорит Тэн, – всегда сторожит нас на самой меже нормального состояния, ибо та комбинация элементов, которую мы называем здоровьем, не что иное, как счастливая случайность, которая возникает и повторяется, только благодаря неустанной победе над противными силами. Тем не, менее, эти последние – всегда настороже, и оплошность может дать в их сторону перевес, потому что лишь немногого не достает им до победы. Как в духовном, так и в физическом отношении, форма, которую мы называем нормальной, сколь бы она ни повторялась, на самом деле проявляется только среди бесконечной массы всевозможных искажений… Темную для нас работу природы, результатом которой бывает так называемое нормальное сознание, можно сравнить с шествием того раба, который после побоища в цирке проходил арену с яйцом в руке среди утомленных львов и насыщенных кровью тигров. Если противоположного конца арены он достигал благополучно, его отпускали на волю. Подобным образом двигается вперед и жизнь духа в суматохе уродливых стремлений и диких безумств…»

Мысль Тэна как нельзя больше иллюстрируется поклонением еврейству, с позволения сказать, интеллигенции. Особенно в России, да еще после ужасов 1905 года…

В свою очередь, поучаемый историческим опытом, еврей издалека предчувствует веяния данного психоза и злорадно следит за его развитием. Он знает, что эти веяния будут обобщены и даже возведены в закон, что долгие цепи еврейства падут и что сынам Иуды будет дано разрешение хлынуть на сцену мира со всем избытком злобы, выработанной целыми веками гнета, и под науськивание неутолимой жажды мщения. Сам, далее, заражаясь психическим недугом, который известен под именем «maladie de croissance» – «болезнью возрастания», еврей предвидит, что ему станет, наконец, благоприятствовать все. Он был презираем, как пария и окажется существом высшего порядка; его обижали, будет оскорблять и он; его изнуряли, подавляли налогами, и вот целое человечество предаст он всепожирающей кагальной эксплуатации.

Великие и малые станут равно ничтожными перед ним. Он поселится в замках аристократии, а бриллианты самой могущественной из корон пойдут на украшение его жены или любовницы. Некогда на него смотрели, как на существо международное, а его собственный, черствый, ревнивый и упорный жидовский патриотизм исключал, по-видимому, какой-либо иной; сейчас он признается патриотом в квадрате, и никто уже не думает спрашивать, где он родился? Галлюцинация достигает того, что чем больше еврей пребывает евреем, тем безумнее начинают любить его гои и тем раболепнее ему дивятся. Правительство, дипломатия, армия, администрация, суд, – все кажется созданным для него одного, и наилучшие места повсюду принадлежат только ему.

В его же собственных видениях содрогаются владыки земные и горе тем трепещущим, кто не отправит своего посла на похороны «беднейшего» из сынов Израиля, либо на свадьбу «последней» из его дочерей!..

Впрочем, как это нахальство «игры в жмурки», так и забавное бешенство перед разоблачениями достаточно показывают, насколько велик у сынов Иуды страх грядущего возмездия…

Между тем, у арийцев разочарование возникает лишь медленно. Требуется много условий, чтобы под гармонией лести и нежностью заигрываний арийское общество услышало скрежет ненависти, подметило свистопляску цинизма, стало анализировать жидовский смех и предательство.

Но, и независимо от нас, еврей хорошо понимает, что все окружающее его великолепие не может остаться бесповоротным. Провидение указало ему предел и бодрствующий в своем покое, но страшный в долготерпении своем Промысел Божий остановить его в роковую минуту…

Надо ни разу не наблюдать еврея, чтобы не заметить в глубине его души суровых, мрачных предзнаменований. За наглыми проблесками болтливого высокомерия следуют почти без перехода молчание и унижение. Надменные, дикие порывы владычества внезапно сменяются странным беспокойством… Можно сказать, это средневековые заклинатели, в самый разгар наслаждений ночного шабаша с ужасом взирающие на приближение дня.

Вот эта, например, голова, заносящаяся превыше облака ходячего, не держит ли себя так, как будто она никогда не лобызала праха земного?!..

Но пока что, а настоящий период истории принадлежит еврею. Труба свободы и победы властно звучит в его ушах. Горькие предсказания, которые несколько позже приведут его в трепет, теперь еще мало дают о себе знать. У него есть время поработить землю, а, поспешив, он, быть может, успел наложить заклятие и на самую участь свою…

И вот, мы видим с какой адской быстротой на бирже, в прессе и политике еврейство срывает, хватает, обездоливает, стремясь разлить свою тиранию, как можно шире, глубже и неодолимее. Но деспот сам испытывает тот страх, который внушает другим, и наоборот, ужас подстрекает тиранию. Попав в этот заколдованный круг, деспот увлекается неудержимо к собственной погибели.

«La peur fait la terreur!..» – верно заметил Мишелэ, и в этом источнике иудейского деспотизма. Безумие евреев готовит им катастрофу, как воздаяние за хищнические издевательства над самоотверженным психозом арийцев…

III. Заключая, так сказать, лишь увертюру к проблеме о еврее биржевом, все изложенное для уразумения последующего и ради правильности в оценке требует, сколько бы это ни казалось странным, хотя бы немногих данных еще из области музыки. В самом деле, коренное противоречие между равно приписываемыми еврейству биржевыми и музыкальными дарованиями оказывалось бы непостижимым, если и те и другие могли существовать совместно. Наоборот, являясь, безусловно, чуждыми друг другу, эти сферы исключаются взаимно. Значит, раньше, чем обратиться к талантам сынов Иуды на бирже, где они действительно должны быть признаны монополистами, так как одинаково наделены коварством, чтобы подстеречь жертву, и жестокосердием, чтобы растерзать ее, мы попытаемся выяснить, о какой собственно иудейской музыке идет в данном случае речь? Не смешивают ли поклонники евреев божественный язык души с политиканствующей и вымученной техникой комбинирования звуков?..

На этом пути нельзя уже в исходном моменте не заметить, что если ум необходим для всего, то и ни для чего не может быть почитаем достаточным. Будучи непререкаемым вообще, это положение бесспорно даже на бирже, очевидно на сцене истории и в политике, но блистательнее всего раскрывается в музыке.

Действительно, чего же ожидать здесь от «избранного народа», когда и собственную религию он превратил в своекорыстный схоластицизм Талмуда, а жизнь человечества и, что всего поразительнее, его будущее представлялось себе не иначе, как с материалистической точки зрения?!..

Отсылая любознательных читателей к вдохновенному рассуждению о данном глубоком вопросе великого маэстро Рихарда Вагнера, мы считаем нелишним привести некоторые мысли и на основании других источников.

Потаенные, эгоистические, вероломные побуждения масонства и еврейства не способны обеспечить за ними какую-либо власть потому, что противоречат требованиям общежития, которое не может существовать ненавистью и бомбами. Являясь причиной деморализации и озверения, материализм влечет за собой анархию, разложение и смерть.

Среди злоупотреблений разного рода спорами и всяческих нелепостей мании быстроты (велосипеды, автомобили, аэропланы и т. п.), крайности материализма увлекают людей в неврозы и сумасшествие. Благоприятствуя алкоголизму и свободе заражения сифилисом, отсутствие духовных интересов влечет за собой физическое и духовное вырождение. Пропаганда свирепых и кровавых инстинктов; разрушение семьи; духовное и телесное переутомление в добывании средств к жизни под гнетом алчной обстановки, которая, иудаизируясь с каждым днем, становится все безжалостнее; возрастание числа самоубийств и молодых преступников, – все это является смертельным приговором оскотинивающему учению социализма.

Если, безумствуя в поисках лучшего будущего, человечество разбивает свои вековые идеалы, то, без сомнения, не для того, чтобы создать себе кумир из варварского деспотизма «безработных», подстрекаемых, вдобавок, талмид-хохимами для обоснования собственной, беспросветной, но, увы, и безнадежной тирании…

Независимо от сего, как анархисты в философии, адепты материализма дают теорию, которая не только отнимает у людей страх пред сверхъестественной оценкой их действий, но и стремится к уничтожению веры в закон, карающий обиды и злодеяния. Приписывая человеческие действия влиянию обстоятельств, а не личной воле, так называемый «детерминизм» имеет своим естественным результатом безнаказанность преступлений. И, что всего ужаснее, эта теория в кругу наших еврействующих интеллигентов делает поразительные успехи.

Но всякий, кто способен рассуждать даже среди масонов, начинает беспокоиться пред крайне опасными симптомами текущих событий и пугаться той будущности, которую готовят нынешние «ученые» прожектеры счастья человеческого.

Между тем, якобы разумное, т. е. реальное, материалистическое учение ниспровергается самой наукой.

Открытие Виллиамом Круксом четвертого – лучистого состояния материи, явления икс-лучей и радиоактивности вещества убеждает в том, что предполагавшаяся доселе неразрушимой, материя, напротив, исчезает от наблюдения, хотя и медленно, но постоянно через рассеивание атомов, ее составляющих. Продукты дематериализации атомов, образуют промежуточные по их свойствам субстанции, занимающие середину между весомыми телами и невесомым эфиром, стало быть, те промежутки двух миров, которые всегда считались непереходимо разъединенными.

Признававшаяся до сих пор инертной, т. е. способной лишь восстанавливать ту энергию, какая была ей сообщена посторонней силой, материя оказывается, наоборот, колоссальным резервуаром собственной, междуатомной энергии, которую она и может расходовать, ничего не заимствуя извне. Именно из этой, проявляемой через рассеивание, междуатомной энергии проистекает большинство сил природы, например, электричество и солнечная теплота.

Вообще же говоря, новейшие открытия направляются, по-видимому, к доказательству того, что нам суждено быть свидетелями того, что вселенная образована исключительно из энергии и что это лишь одно из ее проявлений…

Но, что всего изумительнее, указанная теория относится к глубокой древности, а до нынешнего дня она только не могла быть удостоверена научными опытами.

Таким образом, чем дальше человек идет вперед и разрабатывает среду, где и сам совершенствуются, тем с большею силой он раскрывает вокруг себя Непостижимое, т. е. Божественное… Лишь через сознание бесконечного, укрепляемое и расширяемое с каждым днем, откровение Божие достигает нашего сердца.

Истинная наука – пионер религиозного чувства.

Никогда человек не мог обходиться в своем младенчестве без ласк матери, а впоследствии – без забот отечества и твердых нравственных правил, т. е. без религии. Лишь озаряемый ее светом, он может направлять свой путь среди непроглядных туманностей жизни.

Прогрессируя в знаниях, народы не только продолжали верить, а укрепляли и уясняли веру в своей смятенной душе.

История показывает, что сильные народы были верующими.

«На рубеже точных знаний, – с чарующим полетом мысли, рассуждает Александр Гумбольд, – как с высоты гористого берега, наш взор любит обращаться к странам далеким и неведомым… Образы, воскресающие тогда перед ним, могут быть простыми видениями, но, как и обманчивые картины, которые, по-видимому, гораздо раньше Колумба являлись взорам жителей Канарских или Азорских островов, точно также и эти видения могут повлечь за собой открытие нового мира…»

«Душой чист и любит море!» – вдохновенно говорил Лазарев о Нахимове.

«Больше всего старайтесь развивать в детях, – советовал Белинский, – чувство бесконечного. Научите любить Бога, который является им и в ясной лазури, и в ослепительном блеске солнца, и в торжественном великолепии дня, и в грустном величии наступающей ночи, и в реве бури, и в раскате грома, и в цветах радуги, и в зелени цветов, во всем, что есть в природе живого, так безмолвно и столь красноречиво говорящего душе юной и свежей, и, наконец, во всяком движении их младенческого сердца».

«Ты был один в минуту рождения, ты будешь один в минуту смерти… Ты один должен отвечать перед неумолимым Судьей!» – учит мудрость наших праотцов-индусов.

Но все это не имеет общего с Талмудизмом, масонством и социал-демократией, построенными единственно на животной стороне человека. О сынах Иуды и говорить нечего. Являясь «сообществом взаимного продвижения» (societe d'avancement mutuel), масонство ради своего материального преуспевания предписывает, наравне, впрочем, с иудаизмом: «сокрушайте всякого, кого не успеете покорить!..». Совместно с евреями завладев социализмом, масоны пользуются этим страшным орудием, как средством невиданной деспотии именно к окостенению человечества, и, вероятно, к людоедству… Иудаизировав «свободных каменщиков», еврейство привило им свою основную черту – отрицание бессмертия души. Таким образом, стал неизбежным тот страшный факт, что на Западе душа убывает…

«On dit que les Juifs sont devenus Francais, et moi, je dis, que ce sont les Francais qui sont devenus Juifs», – справедливо отметил арабский вождь Магомет эль Мохрани.

Можно ли при данных условиях удивляться тому, что Антон Рубинштейн не понимал русского гения Глинки?

А чему наставляет «социальных пролетариев» Мардохей (он же Карл) Маркс?.. Чему, в частности, поучают наших революционеров разные иные евреи?..

Ведь сама по себе мягкая, чистая, славянская душа не способна проникнуться дьявольской злобой Талмуда. В 1905 году вспоенные его отравой «иллюминаторы» принялись обучать нас, но ожидовить не могли. Никогда иудейская революция не имела корней в русском народе. Что бы ни рассказывал еврей, у русского свое на уме: «моя правда голубиная, а твоя змеиная!..»

С особой, чрезвычайной яркостью это разоблачается в музыке. Стремясь обездолить все окружающее, иудейство подменяет реальные ценности фальшивыми. Таков общий и повсеместный факт. Но, дабы не оставалось сомнений, мы не можем игнорировать еще одной стороны, предшествовавшим почти не затронутой, хотя и далеко не маловажной. В самом деле, наряду с биржевыми талантами, разве не приписываются евреям и музыкальные дарования высшего порядка? Правда, межу биржей и музыкой нет ничего общего, если не считать, разумеется, что и для верной игры на бирже необходим тонкий слух. Однако, по закону контрастов многие в наше время готовы за «избранным» народом признавать и в музыке такую же гегемонию, какая за ним установилась на бирже. Взгляд этого сорта даже столь распространен, что приходится, пожалуй, удивляться, как еще до сих пор не возводят храмов для совместного поклонения Талмуду, Меркурию и Полигимнии…

Не разделяя восторгов означенной категории, мы в удостоверение противного и ради полноты картины раньше, чем перейти к ближайшему анализу биржевых гешефтов Израиля, полагаем уместным коснуться и жидовства в музыке.

Отметим, прежде всего, что собственно иудейской музыки не существует, кроме той, которая сводится к особому роду катальных произведений, исчерпываемых немецкой поговоркой: Wenn die Christen miteinander raufen, machen die Juden die Musik dazu…[95]

Никакой иной музыки у сынов Иуды нет и быть не может.

Помимо всего изложенного, это явствует из следующего.

Души людей подобны факелам и зажигаются одна о другую. Благороднейшие порывы идут из сердца, а не от ума. Высокое и прекрасное увлекает человеческий дух не на биржевые спекуляции, а к героическим подвигам и беспримерным деяниям. «Когда, среди грома оружия, искусства молчать наравне с законами, красноречие не умолкает никогда и в стране воинов именно внимается с наибольшей жадностью!»[96] – говорит Тацит, а приказы Суворова и Наполеона являются ближайшей порукой. Но с не меньшим обаянием расцветает на полях битв и ораторское торжество музыки…

С другой стороны, на позор тому ожидовелому рабству, которое, по указу Мардохея Маркса и K°», должно составлять удел человечества, еще недавно в Невштателе (Швейцария) появилось переводом с греческого знаменитое в древности рассуждение Лонгина «О высоком», где ряд блестящих страниц посвящен обаянию музыкальных произведений. Вообще же говоря, чем ужаснее развивается пропаганда оскотинивания, тем неодолимее возрастает за свои права бессмертный дух человечества… Конец XVIII столетия был в Англии эпопеей величайших ее ораторов: Борка, Фокса и Шеридана, золотым веком британского красноречия. Самый могучий из этих триумфатор, Эдмунд Борк, оставил нам священный трепет своего сердца в чудном рассуждении «О высоком и прекрасном», где с удивительным мастерством начертал влияние музыки в истории. Изданное в XVIII, а затем трижды в XIX веках, произведение Борка переиздается снова и быстро расходится как раз в наши дни.

Таково могущество доблести и красоты.

Музыка не дает новых фактов и познаний, быть может, не служит источником новых идей либо веяний, но из таинственных глубин нашего сердца она вызывает то бестелесное, идеальное, неземное, что залегло там неведомыми для нас путями, вероятно, через наследственность. Музыка и только музыка служить спутником и выразителем мечтаний, чаяний и молений исстрадавшегося сердца. Ей одной без слов и доказательств вверено красноречие утешения, ей свыше дана тайна духовного врачевания. Музыка – не сон, но, убаюкивающая слушателей, она зовет их на путь великого и божественного, раскрывает чарующую область вне мира сего.

Вдохновение, истинная музыка – пение души, которые небесными звуками вливается в другие души, завоевывает и просвещает их.

Музыка незаменима и потому, что власть ее начинается, главным образом, там, где роль слова заканчивается. Требуя внешнего импульса для своего проявления и ароматом музыки призываясь, непроизвольная, но и беззаветная, свободная, беспредельная жизнь духа воскресает из трогательных музыкальных впечатлений.

Облагораживающее, чудодейственное, хотя и непостижимое влияние музыки не подчиняется технике и формальным указаниям. Тайна обаяния над окружающими, дар чаровать сердца заключаются не в книгах или словах, а в мистицизме гармонии. Даже сама игра может быть мастерской, но бессильной, ибо не в этом суть, так как механическое пианино либо паровой оркестрион способны в техническом отношении превзойти любого Рубинштейна. Помимо виртуозности, душа должна слышать, как звуки не просто льются из под пальцев, а ими поет человеческое сердце, которому доступны радость и отчаяние, скорбь и упование…

В области религии и нравственности ведет все, что возвышает наш дух, а этим откровением, прежде всего, обладает музыка.

Зайдите хотя бы на Рейне в древний готический собор с его чудесными сводами и уходящими в небеса мечтательными башнями – свидетелями минувших веков, благодатных радостей, умиротворяющей, кроткой, светоносной веры. Так как это – страна глубоко религиозная и люди бывают у церковных служб ежедневно, исполняя молитвы сообща, то в праздники под торжественные аккорды могучего органа стройность и сила гармонии, в которой сливаются тысячи голосов, невольно трогает сердце, создает трепет в душе, производит неотразимое просветление.

Чуждый этому миру, неведомо откуда явившийся иностранец ни слова не понимает в тексте хорала, даже не успел осмотреться, а идеальное, святое умиление уже повеяло на него, охватило чувства и помыслы и вызвало слезы счастья на глазах. В эти мгновения перед его духовными очами раскрывается, что Бог, объясненный людьми, бесконечно непостижимее Бога, никем не объясненного, что музыка – истинная молитва смятенной души, а религия – стремление нашего конечного духа к Духу Бесконечному…

Велением Божиим вменяется человеку в обязанность почитание отца и матери, следовательно, любовь к родине, т. е. и ее защита не за страх, а за совесть.

Для всего живого родина священна, и сама французская революция олицетворилась в Марсельезе. Но если при звуках этого гимна мести и страдания сердце разгорается злобой, то гениальным произведениям Глинки или Шопена дарована неизмеримо большая власть – обаяние кротости и милосердия. Возьмите все, что хотите, но оставьте Глинку и Шопена, и никакие испытания судьбы не отнимут у русских и поляков любви к отечеству, потому что эта музыка – сокровищница их души…

Что же общего между всем, сейчас изложенным, и тем мертвенным космополитизмом, который представляет собой ключ к еврейской «музыке»? Что в божественный мир гармонии способна внести действующая по контракту со своим Иеговой «ame sordide de juif» – гнусная душа еврея, как аттестовал ее Виктор Гюго?..

На эти вопросы дает, прежде всего, ответ рассуждение гениального композитора и гордого своей родиной германца Рихарда Вагнера, «Жидовство в музыке» (Das Judenthum in der Musik). Пришлось бы выписывать целые страницы, чтобы в собственном виде передать идеи Вагнера о «жидовстве» этого рода. Посему читатель благоволит сам обратиться к подлиннику.

Мы укажем лишь, что, впрочем, и само собой подразумевается, на бесчестность иудаизма даже в музыке. И эту, столь, казалось бы, чуждую политическим страстям, область сыны Иуды пытаются эксплуатировать не только для собственного прославления, но и для посрамления гоев.

Не понапрасну в своем «Роберте Дьяволе» заставляет иудей Мейербер танцевать монахинь, а в «Гугенотах» натравливает католиков на протестантов. Под еврейскую музыку христиане здесь режут друг другу горло…

С ядовитым лукавством осмеивая в театральных процессиях и аксессуарах обряды католической религии, оперы Мейербера, а особенно «Гугеноты», снова пробудили и значительно усилили среди полуобразованных масс презрение и ненависть к христианству на радость Израилю.

Еще еврей Галеви своей «Жидовкой» преследовал ту же тенденцию – внушить Европе отвращение к христианству и любовь к евреям. Как омерзителен у него кардинал и как прелестна еврейка!.. Другая опера Галеви, «Агасфер», имеет ту же цель – представить христианина скверным, а еврея увлекательным.

И что всего хуже, эти замашки характеризовали сынов Иуды далеко не только в наши дни. Отнюдь не являясь отражением современного рационализма, так как нелепостям и бесстыдству Талмуда евреи и сейчас поклоняются по-прежнему, они проистекают из совершенно другого источника.

Мало того, что сыны Иуды отвергли христианство, они для искоренения его предпринимали все, что могли. Действовали же они так именно потому, что, не признавая человеческого достоинства ни в ком, кроме самого себя, и будучи решительно чуждым религии самопожертвования, возвещенной Иисусом Христом, «избранный» народ не видел в ней ничего, кроме отрицания присвоенной им себе монополии на эксплуатацию мира.

Талмуд преисполнен лютой ненависти к Божественному Основателю христианства. Дабы не сомневаться в этом, достаточно, помимо других источников, обратиться к труду столь авторитетного учреждения при берлинском университете, как Institutum Judaicum, – «Jesus Christus in Talmud».

История страданий христиан на арене древних цирков, как и жестокие на них гонения при Нероне и Диоклетиане, происходили главным образом по подстрекательству евреев. С другой стороны, лишь иудейское зверство могло дойти до «светочей Нерона», с которым у сынов Израиля была весьма подозрительная близость…

В Средние века Талмудическая злоба отразилась снова в целом ряде отравленных неистовой скверной книг, каковы: «Ницзахон» («Победа» – произведение трех раввинов: Шмерки Маттатии, Липмана из Мюльгаузена и Иосифа Кимхи); «Хизук Эмуна» («Укрепление веры») раввина Сруля-Исаака из Трок, в глухой Литве; «Маазе Фалуи («История повешенного»), равно как «Фоледоф Иешу» («Происхождение Иисуса») и т. п.

То же самое продолжается, хотя и в разных иных формах, по сей день. Не оскорбляя читателей воспоминаниями о злодеяниях еврейства на этом пути, укажем хотя бы на подвиг перед Израилем газеты «Речь», высмеивающей православных епископов, и посоветуем твердо памятовать о бешенстве, с которым ожидовленная пресса стремилась погубить многострадального Илиодора, этого нового Петра Пустынника, внезапно явившегося бичевать позор нашего отчаянного времени.

Что же касается еврейской музыки в буквальном смысле слова, то Мейербер и Галеви продолжают служить посрамлению христианства, в свою очередь, невозбранно доныне.

А между тем, пронизывая гнусными оскорблениями самых скромных и малых людей, сколько эта жидовская музыка принесла «славы» и денег целым шайкам опаснейших еврейских плутов – биржевых удавов и акул, с невероятной быстротой поставляемых сынами Иуды все вновь и вновь?!

Изложенного, казалось бы, достаточно хотя бы и для «музыки» кагала. Но еврейство отличается законченностью в универсализме. На смену энциклопедистам XVIII века пришли их наследники, евреи-энциклопедисты. Иудаизм же не покидает ни жертвы, ни темы, пока не выжмет всего, что они могут дать.

За пределами религии стоит «музыка» в политике, и художество исполнения было направлено «угнетенным» племенем сюда.

Вместе с Оффенбахом другой Галеви дал «Прекрасную Елену», «Орфея в аду», а затем и «Герцогиню Герольдштейнскую». Политическая сатира достигла своей кульминации. Над богами и царями Эллады захохотали оба полушария. Отрава этого рода была много ядовитее «Капитала» и даже пресловутой «Интернационалки» Маркса. В сопровождении зазвонистой, эротической музыки политическая оперетка кагала задавалась целью в корне подорвать у арийцев религию и монархию, презрительно вышучивал их обеих. Воистину непостижима близорукость, с которой, измываясь над собственным достоинством и участью своих детей, сами же коронованные владетели отплясывали под эту сатанинскую музыку…

Среди подобной трагикомедии непорочным агнцем является Мейербер со своими «танцами монахинь» по сравнению с замыслами и результатами жидовских опереток Оффенбаха-Галеви.

И если для своего грозного аккомпанемента «Марсельеза» не требует ничего, кроме барабана, то кагальная потеха над Зевсом и Менелаем не могла, без сомнения, повлечь к какому-либо иному аккомпанементу «освободительного» движения, чем профессорские «иллюминации» и браунинги, бундистские газеты и бомбы…

Мудрено ли, что в «триумфе социальной революции» эту именно музыку оркестровали сыны Иуды как новый гимн «свободе», увы, наивными, чтобы не сказать более, арийцами вполне заслуженными?!

IV. Установив, таким образом, в некоторых чертах издевательство евреев над иноплеменниками даже в сферах религии и музыки, мыслимо ли ожидать чего-либо иного там, где израильтяне рассматривают себя уже как непререкаемые хозяева, т. е. в области имущества гоев?

Ответ не может, конечно, представлять сомнений. В удостоверение этого надлежит обратиться хотя бы к самим евреям.

Вот что свидетельствует Мардохей Маркс: «Напрасно старались бы мы отыскать ключ к лабиринту природы еврея в его религии. Следует, наоборот, искать решения загадок его религии в тайниках его природы. Что является первоосновой иудаизма? Практические вожделения, корыстолюбие. К чему сводится культ евреев? К барышничеству. Кто их действительный бог? Деньги».

Другой, немало вопиявший против антисемитизма еврей Бернал Лазар; однако же, сам повествует: «Когда жид является банкиром, он для всего злого располагает могущественной организацией и особого рода трущобными дарованиями. Он заносчив и жаден, нагл и фальшив. Свои плутни он развивает неизменно по одной и той же схеме – от ловкого, а подчас и банального мошенничества, до отчаянно-дерзкой, но «ненаказуемой» кражи. Вместе с этим, он неусыпно размышляет о тончайших махинациях и коварных маневрах. Вы его найдете повсюду, так как отовсюду же он черпает золото: вблизи правительств, совершающих займы; в «дружбе» с наивными изобретателями, которые только и умеют что творить; во главе бесчисленных, им же эксплуатируемых обществ, которые он учреждает либо «поддерживает» всем лукавством своей предательской болтовни. Но если бы случилось несчастье, он, разумеется, будет вне опасности. Да и к чему годилось бы богатство, если бы оно не могло предохранить даже от «неприятных случайностей»? А дабы официальная справедливость могла шествовать с полным торжеством, есть малые и слабые, те, кто питается крохами, кого до времени прикармливают, а затем кидают на произвол судьбы, и кто спасает своими боками».

Таковы отзывы еврейские.

Недаром, стало быть, в самом Талмуде значится: «для того и существуют большие воры, чтобы вешать маленьких!..»

Кто раскроет чудеса биржевых уток, фокусы игры на повышение и понижение, тайны операций выпуска «дивидендных» бумаг или же по захвату ценностей в одни руки?!.. Лихорадочная подвижность, неожиданность выходок, ухищрения в сфере лжи и путем шатания из стороны в сторону, страсть к немедленным результатам, будто дело всей жизни сводится к тому, чтобы ограбить и сейчас же бежать,[97] все это так и сыплется из замыслов кагала, как из рога изобилия. Ненависть и корысть, маниакальное шарлатанство, необузданность самомнения, стремление провести и одурачить, – таковы инстинкты и «забавы», которые наблюдаются здесь, на сцене и за кулисами, действуя с невероятным напряжением и с тем могуществом, которое накоплялось веками…

Какова внезапность в изобретении обманов? Как бесподобно лукавство в расстановке сетей? И каково умение притворяться, скрывая когти под чарующей мягкостью компромиссов и обольстительной нежностью дружбы?!..

Эволюция плутовства следует у евреев по определенным законам. Она слагается из тысячи стратегий, которые, будучи применяемы к обстоятельствам, сочетаются взаимно и в своем разнообразии координируются по началам биржевого генерала-баса. У эволюции этого рода есть собственные слова, специальные восклицания и нарочитые особенности, до такой степени неизменные, что, подметив их однажды, уже незачем останавливаться вновь.

Рядом с этим, надменно выставлять свое могущество на показ – основная повадка евреев во все времена. Обращаясь к этой стороне проблемы, необходимо, прежде всего, отвергнуть два весьма распространенных заблуждения. Говорят нередко, во-первых, что евреи приобретают шаббесгоев только за деньги либо за иные выгоды и, во-вторых, что на пути своих кочевьев «избранный народ» угнетает коренное население собственными капиталами.

И то и другое неверно, по крайней мере, в значительной степени. Предписывая не одно лишь обездоление гоев, а и превращение их в шутов Израиля, цинизм Талмуда, с другой стороны, требует, чтобы сынам Иуды это ничего не стоило, а вместе с тем указывает, что среди благоприятных условий способен действовать всякий. Выйти же победителем из обстоятельств враждебных, даже, по-видимому, безысходных, может только еврей. Если, далее, по Талмуду имущество гоя принадлежит первому еврею, который его захватит, и если, вообще говоря, мир есть собственность «избранного народа», как, впрочем, и сама жизнь гоев, то было бы возмутительным противоречием и нелепым до крайности унижением для сынов Иуды, когда они вздумали бы подкупать гоев за свой, а не за их же счет.

Отсюда следует, что уже ради величия своего имени евреи обязаны изыскивать другие приемы. И мы видим, что если, например, уже осенью 1905 года в Москве убийство городового расценивалось кагалом не свыше трех рублей, да и то лишь по невежеству «сознательных пролетариев», которые оскорбляли дело свободы домогательством мзды, то истинные подвижники во славу Израиля растерзывали его супостатов бомбами «во имя идеи», т. е. уже совсем безвозмездно. Правда, кагальная пресса трубила им хоралы, возводила на пьедестал героев, чуть не обожествляла их, но она имела, понятно, не это целью, а лишь во славу премудрого Талмуда подготовляла таким путем новых и даровых шаббесгоев на ту же самую дорогу.

Стремясь к дальнейшему развитию, это явление само собой переходило в эпидемию стадного психоза. С точки же зрения большинства «русской интеллигенции», сыны Иуды оказывались еще страстотерпцами, равноправие которых представляется эмблемой великого будущего России, и сверх того – недосягаемыми талантами, которым довлеют всякие честь и поклонение. Искореняя все противное кагалу, а в частности, уничтожая появление разумных книг и сколько-нибудь терпимой литературы, монополия кагальной прессы достигла, таким образом, апогея в издевательстве над русским народом среди роковых, даже беспримерных испытаний, ему ниспосланных на Дальнем Востоке…

Если конкуренция – война, то монополия – избиение пленных. А так как наряду с этим основной принцип евреев – «ни стыда, ни жалости!..», то ход событий не замедлил превратиться в такую тиранию, одним из результатов которой должна была явиться популярность «избранного народа» и в рабочих массах. Популярность сия тем более очевидна, что непререкаема. Посягать на нее, значит обрекать себя же самого на погибель нравственную, экономическую, а если мало, то и физическую. Дерзновение этого рода бессмысленно уже в виду того, что нигде не найдет убежища. Ему суждено даже оставаться неведомым и в отчаянии бессилия проклинать лишь собственное неразумие.

А еврейство среди подобных обстоятельств имеет право торжествовать уже потому, что столь блистательный гешефт ему ничего не стоит. Этого мало. Покрывая расходы, например, по изданию еврейских и жидовствующих газет, осмеиваемые и обездоливаемые ими же гои спешат паки обогатить кагал, равно как его ставленников, безграничными доходами с объявлений и необъятным расширением иудейских замыслов вообще, рассчитанных именно на ослепление и порабощение гоев через эту же кагальную либо шаббесгойскую прессу…

С другой стороны, мероприятия евреев сводят государственную и международную политику арийских народов, во-первых, к рублю, а во-вторых, к монопольному, за их же счет, новому обогащению Израиля другими путями.

V. Не одна, конечно, пресса служит этому, а и капиталы, но опять-таки нееврейские. Анонимные общества, а в особенности Банки, питаются деньгами и кредитом, равным образом самих же гоев…

Если, далее, торговые и промышленные стачки всякого рода параллельно с размежеванием их внутри кагала, представляют одну из главенствующих тем в Талмуде, как синтез эксплуатации иноплеменников, то захват сынами Иуды кредита проистекает отсюда логически, как верховный синтез. «Художественность» исполнения состоит в том, что пресловутый «nervus rerum gerendarum» добывается еврейством через подчинение ему государственного кредита страны, т. е. еще раз за ее счет с ничтожной либо даже нулевой затратой кагальных средств.

Потребление без производства, иначе говоря, проживание на чужой счет, есть паразитизм. Будучи же возведенным в систему и осуществляясь путем присвоения кагалом самих знаков обмена гоями своих богатств, он обращается в иудаизм.

Между сложными причинами, которыми обусловливается переживаемый Европой кризис, есть одна главнейшая, новоизобретенная, явная. Она заключается в том, что течение капиталов, предназначенное для питания всего социального организма, отводится по грязным каналам Талмуда в пользу немногих вампиров – израильтян. Живительный сок, необходимый для жизни ветвей, отпрысков и листьев, высасывается прямо из ствола дерева чужеядными паразитами. Несомненно, что положение этого рода в разных странах может представлять своеобразные ступени развития. Там твердое и прозорливое правительство, здесь энергичная аристократия, еще дальше – строгая привычка к порядку и коммерческий дух народа встречают натиск еврейства спасительным сопротивлением, или, по крайней мере, ограничивают его сносными пределами. Наоборот, к сожалению, в других государствах недостатки национального характера и колебания в политике, смуты и революции, химерические предприятия и растление в идеях, непригодность общественных деятелей и безнравственность партий комбинируются разом, дабы ускорить и распространить иудейское нашествие.

Прав был Берне, когда сказал, что «всякая страна имеет таких жидов, каких заслуживает…»

Действительно, среди союзников еврейского господства, основанного на тайных обществах, типом которого является собственная организация кагала, как не назвать золота?.. Не его ли упрекало язычество в одичании и разврате нравов, а христианство проклинало за расслабление духа и очерствение сердца? Не золото ли искуситель всякой совести. В самом же безмолвии своем не оно ли красноречивейший из ораторов? Не оно ли безграничный владыка человеческих стад?..

Простой, по-видимому, металл, и, тем не менее, все, что может быть куплено, продается либо отдается ему.

«Продажный город, как еще не нашлось желающего купить тебя!..», – с бешенством, воскликнул гордый Югурта, переступая заставу города Рима, – этой надменной республики, где, привыкнув к грабежу провинций, сенаторы и полководцы столь часто унижались перед золотом, которое протягивал им грозный враг Рима, тот же Югурта.

В наши дни покупатель есть на все и притом повсюду. Верховный хозяин и повелитель золота, никогда не испытавший его тирании на себе самом, еврей, является обладателем и несокрушимой земной власти.

Золото – важнейший рычаг еврейского могущества.

Иудейские банки возвышаются в этом мире, как гордыня цитадели, а сильные еврейские банкиры являются настоящими властелинами. И странное дело! Чем выше поднимаемся мы по социальной лестнице, тем это верховенство оказывается более могучим и тягостным. Человек простой, трудолюбивый рабочий видит проносящуюся мимо карету иудейского банкира, не ослепляясь: он даже отворачивается с невольным презрением. Наоборот, человек среднего сословия, разжившийся кулак, замотавшийся фабрикант или купец взирают на эту карету жадными глазами. Прогорающий аристократ еще более откровенен и с изысканной любезностью кланяется своему кредитору, ставшему его «приятелем». Наконец, какой-нибудь владелец собственности раскланивается с «великим» банкиром уже как равный с равным. Действительно, банкир поклонился еще как раб, но это не помешало владетельной особе, обернувшись к своему адъютанту, с печальной иронией заметить: «Вот наши господа!..»

Могущество золота имеет сходство с владычеством ума в том отношении, что наравне с ним мечтает о всемирном господстве и парит выше отдельных национальностей. Все должно быть подчинено ему, а оно ни от кого не должно зависеть. Все сферы жизни, а в особенности, ее болезненные уклонения, равно как и всякий вообще беспорядок, подлежат его эксплуатации, должны быть данниками усовершенствованного им ростовщичества.

Вообще говоря, двигатель мира и войны, любой службы государственной или общественной, всякого предприятия либо замысла, всяческой власти либо наслаждения, – главная сила в мире, где религиозность угасает, а нравственность осмеивается, конечно, – золото. Ничто иное, увы, не заменяет его, и заменить не может. Золотом коварно заказывается и пускается в ход идея; золото же кует и оплачивает железо, меч или механизм, предназначенные осуществить ее. Царствуя, как повелитель и выражаясь, как тиран, золото повергает к ногам того, кем оно раздается, королей и знать, министров и поданных, философов и женщин, старцев и юношей, искусства и науки, законы и понятия, нравы и склонности…

Каждый истекший день придает сказанному все более зловещий блеск, в конечном же выводе убеждает, что золото – это еврей.

Режим иудейских финансистов, если не уничтожает вполне возвышенных стремлений человечества, то сверху донизу потрясает их. На горизонте восходят новые светила, пред которыми бледнеют идеи нравственности. Иные становятся более или менее туманными, а некоторые и совсем невидимыми. Вместо них безумие подражания евреям овладевает умами и производит легко объяснимое понижение общественного уровня.

Раз деньги явились главным центром тяготения и обратились в верховную цель бытия, это роковым образом проникает до отдаленнейших глубин социального организма. В такой среде наклонности и призвания размениваются на мелочь, государственный человек становится похожим на биржевого дельца, наука живет рекламой, искусство впадает в продажность, либеральная профессии вырождаются в эксплуатацию сомнительной честности и с веселым цинизмом отвергаются старые традиции, а люди, которых они поставляют на общественное поприще, ведут себя, как интриганы, стремящиеся только к наживе.

Если сыны Иуды были царями финансистов во все времена, то никогда в том же размере, как ныне финансы не являлись основанием войны и мира, душой политики и промышленности, равно как всех вообще человеческих отношений; счастьем и покровом семьи; обстановкой всякого положения, отличия или достоинства, всевозможных связей и почестей; увенчиванием любой славы и родовитости. Сверх того, отнюдь никогда раньше это владычество, домашним очагом и цитаделью которого служит железная касса еврея, не сосредотачивалось в кагале столь вероломно, как в наши дни.

По объему настоящего исследования трудно, к сожалению, войти в подробности проблемы. Предстоит ограничиться тем, что неизбежно для раскрытия беспредельности и глубины деспотизма, которым еврей обязан своему металлу, равно как неподражаемому искусству вызывать его просачивание к себе и, наконец, природному инстинкту, таланту, если хотите, гению, с которым еврейство превозносит оказываемый им кредит над всяким иным величием и уравновешивает так, что поколебать либо низвергнуть этот кредит – значило бы перевернуть мир вверх дном.

Не упало ли современное общество до такого цинизма, что допустило биржу сделаться безапелляционным судьей народных движений и правительственных мер?!..

Да, – золото владеет миром, а еврей – золотом!..

Если вообще согласен с истиной афоризм habes habeberis, то еврейство как хищническая и неумолимо организованная орда подтверждает его ежедневно. Вовне оно, как губка впитывает золото из сферы, где вращается; внутри себя оно становится все крепче и внушительнее, потому что ничего почти не расходует за своими пределами.

Еврей больной идет к врачу-еврею; участвуя в судебном процессе, еврей обращается к адвокату-еврею же; еврей-грамотей подписывается на еврейскую газету, подчас и на жаргоне; еврей-покупатель старается иметь дело с продавцом-евреем; еврей-директор консерватории наполняет ее, а затем и оперную сцену евреями; еврей-врач окружает себя еврейскими же ассистентами; еврей-профессор подтасовывает шаббесгоев и заполняет университетские кафедры опять-таки евреями и т. д. А мы, христиане, не хотим ни понимать этого, ни оценивать по достоинству. Мы даже поклоняемся евреям и несем к ним сбережения, сделанные для наших детей. Но ведь у немцев существует даже поговорка: «Wer sein Geld zum Juden tragt, sich mit eignen Fausten schlagt!..»[98]

Между тем, всякий, кто хочет видеть, может легко убедиться, с какой быстротой разрастаются иудейские капиталы, как нагло сосредоточиваются они в больших компаниях, неуклонно захватывающих все отрасли народного хозяйства, тиранизирующих и деморализующих все вокруг. Сами же «акционеры» – евреи, «как врани граяхутъ, трупии себе деляче»!..

Всемирный кагал уже достиг такого положения, что может командировать своих членов в состав того или иного правительства. Он это и делает.

Но, и независимо от сего, проникновение еврейских финансистов в правительство навострилось происходить более точным и ближайшим путем. Рядом с фабрикацией общественного мнения сыны Иуды подделывают как народных представителей порознь, так и целые партии «негодной свободы» либо «народной невзгоды». Для таких манекенов кагала управлять через евреев и для евреев – основной пункт программы. По взятии же власти эти шаббесгои передают еврейству все – от финансов до дипломатии страны…

Действительно, представим себе, что ad hoc сфабрикованные Haute Banqu лицо или партия вступили во власть. Поддерживавшие их деньгами банкиры, очевидно, не могут удовлетворяться воздействием на политику издали. В той либо другой форме, а потребуют они раздела власти и непосредственного участия в управлении страной. Тогда наступает захват высших должностей креатурами биржи, а затем и иудаизация министерских постов. Банкиры, в свою очередь, станут толкать их во всякие антрепризы, подмалеванные блистательными красками, но неизменно являющиеся ареной для спекуляций и всегда разорительные для государства. Чрезвычайное развитие государственных сооружений тому характерный пример. Ближайшим же и, кажется, не дурным образцом, в связи с нашим бланком на китайском векселе в 100 миллионов рублей для уплаты контрибуции, на которую Япония изготовила затем флот, устроивший нам же Цусиму, является занятие нами Порт-Артура, вызвавшее сооружение отнятой вскоре японцами маньчжурской железной дороги на сотни миллионов рублей, заимствованные Россией у Франции под учет дружественного распевания нами Марсельезы… Новые и новые займы, необыкновенное размножение акционерных обществ, усердное возделывание взяточничества через изобильные выпуски «промессов» параллельно с целыми тучами экономической саранчи – акций и облигаций, невероятные субсидии и повсеместная кутерьма хищений, увы, чего только с еврейской ловкостью нельзя извлечь из строительного умопомрачения под иерихонские трубы либеральной прессы, овладев наивным или восторженным народом. А уж если кто способен содрать с одного вола две шкуры, то, без сомнения, дети «избранного» народа, банкиры же его – в особенности. Между тем, пока безрассудные, скажем, «маньчжурские» строительные мероприятия доведут государственные финансы до истощения, Израиль где-нибудь в другом месте успеет, конечно, своих тощих коров заменить тучными…

VI. Нарисовать полную картину банкирских махинаций кагала мог бы разве энциклопедический ум. Как Афины и Рим, так и Иерусалим – город единственный во вселенной. Подобно тому, как афинские мудрецы положили основание философскому умозрению, а римские армии развернули все доблести и осуществили чудеса войны, так и завоеватель – Иерусалим воздвиг искусство обогащения на недосягаемую высоту. У него есть свои гениальные люди и смиренные рядовые, неудержимые храбрецы и благоразумные кунктаторы; он умеет вести одну и ту же линию на протяжении веков и в несколько месяцев совершить дело целого столетия. Как и Рим, он владеет собственными правилами тактики и руководящими началами стратегии, особой дисциплиной и нарочитым героизмом. В нем даже больше гордыни, чем в Риме, так что он и сам отнюдь не прочь бросить вызов. Лишь в тот роковой день, когда оскорбленный Рим наносит ему coup de grace и повергает ниц, Иерусалим познает, наконец, кто истинный владыка мира!..

На пути эволюции и завоеваний Израиля, его банкиры играют роль главнокомандующих армиям. Деятельность их мозга, знание территории, талант маневрирования, чутье великих случайностей, спокойная, господствующая над бурями воля и такая выдержка, которая привлекает победу, все в них, вплоть до высокомерия победоносного генерала, оправдывает такое наименование.

История европейских бирж распадается на два периода: первый, юношеский, открывший «забаву» игры ценами товаров на срок идет с XVI до начала XIX века; второй, зрелый, изобретя новую игру бумагами, жонглирует, фикциями, торгует мнимыми ценностями, но прежде всего потешается устройством государственных займов и государственных же банкротств, о чем минувшие века и понятия не имели.

Как раньше предсказывали страшный суд, так евреи пророчат теперь какой-нибудь великий крах, универсальное, мировое банкротство с достоверной, однако, надеждой, что им самим испытать его не придется.

Здесь, впрочем, еще раз замечается параллель между надменным Альбионом и Всемирным кагалом. Оба они – кредиторы вселенной, а уж никак не ее должники. Тем не менее, если англичанин способен чему-нибудь удивляться, то в особенности тому, что шотландец еще лукавее его самого! И мы знаем, что холодная Шотландия – родина пуритан, таинственная же и неразрывная связь между пуританством и капитализмом – явление бесспорное как в Великобритании, так и в Швейцарии (где им соответствуют последователи Кальвина – и Цвигли), так главным образом в Северной Америке. Отсюда естественно, что если на земном шаре существует страна, где «угнетенное племя» до жалости беспомощно, то ею должна быть, по-видимому, признана именно Шотландия. «It's hard for a Jew to take the breaks off a Highlander!»,[99] – говорят сами англичане о ее коренном населении, что вполне справедливо не только по свойству его костюма, а и по национальному характеру.

Иное, конечно, замечается в тех странах, где от их имени выдаются даже «гусарские» векселя…

Положение задолженного евреям государства очень просто, хотя и весьма унизительно. Имея внутри себя кагального повелителя, оно вынуждено остерегаться не угодить ему. Положим, биржевой владыка обыкновенно пользуется своей властью с предусмотрительностью и «действует» лишь, когда этого требуют «его выгоды», но он всегда начеку и зорко следит за любыми совещаниями министров, точно он сам там присутствует либо соединен телефоном. Но что он знает особенно хорошо, так это то, что на таких совещаниях о нем говорят не иначе, как с почтительным страхом. Да и в самом деле, если еще возможно гордиться званием всемирного кредитора, то нет уж ровно ничего завидного в звании всемирного должника.

С другой стороны, указанный повелитель отнюдь не желает замежевать себя в стенах биржи.

Забавная вещь! Вопреки узкоторгашеским своим инстинктам, еврей охотно допускает в себе необыкновенные таланты и для политической карьеры. Между тем дух толкучки кладет неизгладимую печать на иудейскую политику. Не только на сцене, а и за самыми ее кулисами гешефты всякого рода неизменно присутствуют и размножаются, или, лучше сказать, этот дух никогда не бывает более деятельным, чем в тот презренный момент, когда, расширяя поле своих операций, политика позволяет ему проникнуть в самое сердце государственной жизни. Тогда, будучи властителем правительственных тайн уже ни мало не опасаясь боязливой юстиции, еврейство может спекулировать с безграничной свободой.

Обетованная земля в его руках, остается лишь собирать жатву!

А чтобы не ходить далеко за примерами, заметим, что еще несколько десятков лет назад, в одном из австрийских юмористических кагальных листков наряду с другими ядовитыми афоризмами был дан и такой: «если бы и существовали общества страхования государств, то и тогда, разумеется, ни одно из них не согласилось бы принять жизнь Австрии на страх»…

Вдумываясь же во все изложенное мы не можем отрешиться и от следующих указаний.

Из зловещих талантов иудейского банкира нет ни одного, за которым государственные люди должны бы так смотреть в оба, как за искусством развращения. Там, где есть какой-нибудь его зародыш, как бы он ни был сокровенен, еврей сумеет откопать его и дать расцвесть. Повсюду, где растление нравов стало хроническим, там под усердным жидовским воздействием оно принимает чрезвычайные размеры. Брожение, которое при этом совершается в известных странах, нельзя ни с чем сравнить лучше, как с пышным развитием скромной былинки под влиянием жаркого и влажного климата.

А вдруг узнают?.. Но и в этом направлении еврейский банкир располагает страшным оружием – молчанием. Непроницаемость тьмы, которой должно быть прикрыто дело подлога, «девичья» скромность, делающая его невидимым, художество сноровки для уничтожения малейших следов, – таков священный залог, предлагаемый евреем, и небезызвестно, что он останется верен своему обещанию. Да, это коварнейшее существо умеет не изменять другому, чтобы не выдавать и самого себя. Политический разврат, нужно сознаться, отличается высоким достоинством в том смысле, что умеет молчать. Как только преступление совершилось, он, как змея скрывается в глубокую нору, откуда его невозможно достать.

Сказанного мало. Дабы вернее застраховать от нападений и себя, и шаббесгоев, кагал переходит в атаку. Изощряясь в травле непокорных, он с невероятным бесстыдством навязывает им именно те гнусности, в которых сам же повинен. Шантажируя и глумясь, он в своей лжи бывает тем реальнее, чем с большей подлостью успел применить собственные таланты на практике.

Правда, шаббесгоям от этого не легче. Договор с еврейством напоминает сделку о продаже души дьяволу, его нельзя нарушить.

А если какой-нибудь еврейский «трибун» вдруг засверкает более или менее осязательной честностью, пусть этим никто не обманывается: его соплеменники тем блистательнее спекулируют вокруг него, а состояние мозговой зависимости от них вменяет ему в обязанность отдавать все свое влияние на службу их интересам.[100]

Кто, например, не знает, что сыны Иуды, даже не ведущие никакой торговли, приходят, однако, в «священное» негодование перед любыми таможенными пошлинами, как учреждением омерзительным для иудейского космополитизма и преследуемым со стороны кагала вечной ненавистью?!..

Что касается гражданской ответственности иудейских банкиров, то их иммунитет обеспечен здесь в той же мере, как и в области суда уголовного. Действительно, отдавать назад вещь отвратительная для еврея, и тот, кто его принуждает к этому, – последнее из чудовищ! Вот почему он грызется с осатанелым упорством. Тогда разражаются целые потоки брани, ураганы оскорблений, язвы клеветы, идут открытые подстрекательства на самые крайние меры и на государственные злодеяния.[101] Подобно вулкану в период извержения еврейская пресса изрыгает огонь и серу, отплевывает грязь, камни и пепел. Иной раз невольно вообразишь себя на шабаше ехидн, одержимых всеми ужасами демонического помешательства…

Где уж при таких условиях пострадавшим думать о вознаграждении за убытки! Им под стать разве скрыться, куда глаза глядят от диких проклятий, которыми «угнетенное» еврейство преследует своих жертв.

Закидывая «счастливую тоню», еврейский банкир приспособляет и свои гешефтмахерские ресурсы, и биржевую оркестрировку. Весьма нередко задача сводится не к действительному осуществлению предприятия сплошь и рядом заведомо дутого, а лишь к увлекательному замыслу, рассчитанному на осмеяние и ограбление гоев.

Каково изобилие стратегических ресурсов, да и само проворство в захвате обманом раньше, чем появиться свет? Каков гений орудования рекламой? Какова сноровка «раздвигать» само время скоропостижностью операций? Какова обдуманность подготовки набега через разврат и шпионство и каков навык разрушения? Как обильно текут серебро и золото в победоносные руки? Какие удивления, печаль и страх царят среди всего окружающего?!..

Увы, спуск вниз и «выпуск газа» из шара последуют еще быстрее!..

VII. Являясь строго организованными компаниями охотников за гоями, еврейские сообщества разработаны в Талмуде принципиально и систематически. Коренным их началом служит правило, что еврей не смеет обманывать еврея, отвечая в противном случае перед иудейским судом, как государственный преступник, а это звание не обещает виновному ничего хорошего. Скрыться от евреев некуда. Они разыщут кого надо и на другом полушарии, а затем накажут его через силы и средства тамошней иудейской общины. Если же, с другой стороны, принять во внимание, что по отношению к гоям любому еврею дозволено все, то нельзя не уразуметь, каковы бывают результаты охоты.

Общества, учреждаемые иудейскими банкирами напоминают знаменитый эпизод римской истории – битву при Тразименском озере (217 г. до Р. Х.). Консул Фламиний не понимал Ганнибала. Ему, как видно, и в голову не приходила характеристика этого образцового семита, данная впоследствии Титом Левием: «perfidia plusquam punica, nihil veri, nihil sancti!» Возможно ли удивляться, что римская армия, увлеченная Ганнибалом, попала в западню – ущелье, выходы из которого лукавый карфагенянин закрыл, а затем вырезал несчастных солдат республики поголовно…

Евреи – ближайшие родственники и преемники карфагенян, выходцев из Финикии, проделывают по сути то же самое, когда горемычных акционеров заманивают в ущелья биржи, сулят горы золота и чудеса в решете, не прочь даже уверить, что и уплаты денег не потребуется… Увы, «резня» не заставляет себя ожидать. И если не новый Ганнибал, то конкурсное управление либо «администрация» из адвокатов-шаббесгоев, а то в большинстве и из самих же евреев явится палачом!

Таким образом, идет ли речь об армиях и военных предприятиях или об иудейских капиталах и спекуляциях, проделки семитизма всегда одни и те же. Над потоком столетий грандиозная эпопея второй пунической войны («bellum maxime memorabile», – называет ее Тит Ливии) протягивает руку современным грабительствам.

«Министерство, где правит еврей, дом, в котором он держит ключи от денежного сундучка и хозяйства, администрация или интендантство, где какой-нибудь отдел вверен евреям, университет, где евреи терпимы, хотя бы как факторы или как заимодавцы денег студентам, являются, без всякого сомнения, столькими же Понтийскими болотами, которые необходимо осушить. Ибо по старинной пословице ястребы слетаются туда, где есть мертвечина, и лишь там, где происходит гниение, извиваются черви». (Herder. – Ideen zur Geschichte der Menschenheit).

Консорциумы, синдикаты, картели и тресты новы лишь по нынешним названиям. В действительности же они известны сынам Иуды давным-давно. С научной тщательностью разработаны в Талмуде хазака или хазука и мааруфия. Первая – монополия имущественная, вторая, – так сказать, политическая. Мааруфия даже идет дальше того, что заключают указанные современные термины. Это слово халдейское и выражает отношение кошки к мышке. Монополия заигрываний, мааруфия (наравне с хазукой), приобретается в кагале и дает купившему ее право плясать с данным представителем власти гривуазный кекуок[102] на славу и веселье Израилю.

«Я знаю страну, где еврейское население многочисленно, но, где, наряду с этим, крестьяне на собственной земле, ничего не называют своим. Начиная с постели и кончая ухватом, вся движимость принадлежит еврею. Скот в стойле принадлежит ему же, и крестьянин за каждую собственную вещь вносит наемную плату тому же еврею. Крестьянский хлеб на поле и в овине – собственность опять-таки еврея, который и продает мужику его же хлеб, семена и корм для скота осьминами…» (Бисмарк).

Такое положение вещей является прообразом для всякой страны, которая позволит еврейству захватить власть и укорениться. В том или ином виде мы уже и наблюдаем это повсюду.

Налагая руку на грозное могущество денег, евреи оставались доныне терпимыми хотя и крайне опасными гостями народов. Шаг за шагом они успели обездолить своих благодетелей, стать на их место, присвоить себе их вольности и обосноваться везде, где есть нажива или влияние. На развалинах древней аристократии, которая, по крайней мере, была национальной, они создали бродячий феодализм железной кассы. Но аристократия этого последнего рода, не имея за собой, как прежняя, ни блеска и заслуг, ни пролитой за отечество крови, отметила себя лишь финансовым пиратством, «набегами конкурсов» и художественными плутнями биржи…

Видоизменения иудейских мероприятий по форме либо размеру не влияют на существо. Так или иначе, применяется Талмуд, для жертвы безразлично, потому что в итоге наступает рабство либо самая погибель гоев…

Теряет ли человек силы на жизненной борьбе, в это же мгновение близь него оказывается жид подобно тому, как в равнинах южной Америки невидимый дотоле кондор внезапно бросается на раненого коня прежде, чем он испустит последний вздох… Закутит ли маменькин сынок – еврейские ростовщики, сводники и бриллиантщики тотчас же сбегутся со всех концов, чтобы помочу ему разориться, как можно скорее. С каким соревнованием и с какой «любовью» к юноше поведут они свой предумышленный, кагальный гандель, делая вид, будто друг о друге понятия не имеют?!..

Надо ли устроить застрахование – «со своим поджогом» или потопить корабль в открытом море, дабы воспользоваться страховой премией за товары, которых на нем никогда не было, сыны Иуды оборудуют и эти гешефты. При «благоприятном» ветре через пропойцу-шаббесгоя, страховой же агент-еврей пустит красного петуха с соседней, нигде не застрахованной усадьбы… От таможенных чиновников в Бразилии либо в Мексике «талантливые» израильтяне добудут подложные грузовые документы, все устроят так гладко, исчезновение корабля, пожалуй, со всем экипажем произойдет столь естественно, что страховому обществу ничего не останется, как уплатить за все убытки, в том числе и за те слитки золота, которые остались… в волнах океана.

Ястребиным взором наметив «дельце», которое можно пустить в ход, еврей быстро организует комбинацию и завершает выбор союзников. Из этих последних одни являются прямыми «доверенными», другие же – только влиятельные люди, но для «операции» нужны их имя и поддержка. С первыми толковать нечего, известная часть добычи определяется в их «законную» пользу без дальних слов. Наоборот, по отношению ко вторым необходима сноровка и дипломатия. Как, например, заручиться герцогом X., генералом Y., либо крупным взяточником Z?.. Но талмид-хохим знать не хочет препятствий. Справки из-под руки уже доставили ему кое-какие сведения, так что в самом омуте житейских невзгод своего «простофили», он твердо рассчитывает найти преданного соучастника. Однако это только начало. Зайдет ли вопрос о том, чтобы ослепить или усыпить, обольстить или совратить – извивы змеи ему одинаково присущи. Он сумеет и заманить и увлечь. Преодолевая опасения как самой жертвы, так и предостережения ее близких, он способен достигать такого господства над человеком, когда обманываемый видит и слышит глазами и ушами только своего «псковича». Да, иудейский банкир знает, как проделывать и это дельце. Поэтический жар речей, симуляция дружбы, энтузиазм высшего гешефтмахерства, воззвания глубокими переливами голоса к самым жгучим страстям, немедленные посулы денег, все эти средства вводит он с невероятным цинизмом и превосходством. На пути развития данного явления приходится наблюдать, что целый круг лиц испытывает потребность пасть ниц перед могущественным представителем «Haute Banque». Встречая его, так сказать, в состоянии концентрации, когда он сверкает уверенностью и невиданным полетом замыслов, кидает своим поклонникам и врагам обиды с такой же ловкостью, как профессор фехтования наносит удары шпагой, обязательно импровизирует ложь, плутует и увлекает, издевается и мистифицирует, одним словом, воссоздает знаменитый тип халдея былых времен, общество, а то и целая страна принимает его за существо необыкновенное, чуть не за полубога.

Едва ли когда-нибудь удастся нарисовать эти сцены финансового гипнотизма во всем их драматическом колорите. Калиостро, тоже еврей, не мог лучше проделывать вызов чьей-либо прославленной тени, чем иудейский же «заклинатель» – банкир набрасывает «зайчиками» видения ослепительной роскоши. «Бессмертный» чародей должен трепетать от радости и, вне всяких сомнений, мог бы сказать себе, что его гений не умер вместе с ним…

Так или иначе, но кагальная mise en scene не идет прахом. Околдованная жертва более не сопротивляется, стоит лишь покончить с ней. Приглашенная в кабинет, а затем, пожалуй, и в чудные гостиные банкира, эта щука, возмечтавшая стать котом, поражается неслыханным великолепием, сокровищами всемирной культуры, произведениями искусства всех времен. Сияние и блеск кружат ей голову, а опьянение золотом до такой степени овладевает ею, что она уже не принадлежит себе. Щука согласна на все. Она будет «фарширована» на первых же строках объявления о задачах и средствах нового предприятия; в учредительных собраниях она явиться одним из корифеев, по крайней мере, немых и декоративных. Затем она не преминет, конечно, удостоить своим присутствием совет нового «благодеяния» отечественной промышленности, а в заключение незапятнанным еще именем либо внушительным положением своим не замедлит прикрывать жидовские затеи. «Учредитель» же банкир, со своей стороны, не позабудет извлечь из этой щуки все, на что она еще пригодна, манипулируя ею perinde ac cadaver.

Как правильно заметил Эдгар Кинэ, папы успели поработить епископов, т. е. аристократию католической церкви, через монашеские ордена, т. е. демократию клира, а орден – путем учреждения и организации преторианской гвардии sui generis, каковой явилось «Общество Иисуса». Увы, папы вели расчет без всемирного кагала. Сынам же Иуды несколько более опытным удалось не только биржевыми спекуляциями запятнать и погубить самих иезуитов, как уже, впрочем, за несколько веков раньше было проделано с орденом тамплиеров, но своим Талмудическим кредитом надеть мертвую петлю и на «непогрешимое» папство.

На пути эволюции и завоеваний Израиля его видные банкиры играют роль главнокомандующих армиями. Деятельность их мозга, близкое знание территории, редкий талант маневрирования, чутье великих случайностей, смелость решений, забота о мельчайших деталях, ясная, спокойная, господствующая над бурями воля и такая выдержка, которая привлекает победу, все в них, вплоть до высокомерия победоносного генерала, оправдывает такое наименование.

И пусть это поймут хорошенько! Всякая борьба против еврейства, которая в свою первооснову не положит глубокого изучения его свойств, сил, специальных познаний и сноровки, будет на первых же своих шагах осуждена ни бессилие и послужить, разве, к тому, чтобы дать ему вид еще большей непобедимости.

Иудейский банкир – прежде всего, испытанный чародей. Идет ли вопрос о том, чтобы двинуть слабое правительство на заключение нового займа? Красноречиво и убедительно, с поражающей логистикой раскроет он государственные затруднения и ту легкость, с которой путем «необходимой» меры следует придти на помощь безотлагательно и упростить все.

Как тонко поспешит он улыбнуться в ответ на колебание министра финансов и с импонирующей иронией устранить его возражения?! Как в особенности хитро вносит он в переговоры свое биржевое величие, как умеет кстати показать свою мощь, всемирные связи, целые синдикаты, уже готовые образоваться под его управлением, такой финансовый рынок, все нити которого находятся в его распоряжении! На этой откровенной выставке его власти царствуют, однако, условная и таинственная безопасность и лишь его же неограниченный авторитет.

Ничего нельзя сделать помимо него, и самое доверие к финансам государства в его руках; по своему произволу, ровняет он и поднимает ренту; всякая же попытка выпустить заем без его участия или посредничества и не на предложенных им условиях – сущая химера; «толстые карманы», как и «шерстяные чулки», давно разучились двигаться без его указки, а если и явятся в государственное казначейство, то не иначе, как под его руководством!..

Как всякий порок, так и ненужный заем имеет свои соблазны и мимолетные чары, свои софизмы и теории. Да и еврейский банкир видит, что через немного времени к нему же опять постучатся в дверь. Превращаясь в болезнь хроническую, т. е. неизлечимую, бесшабашность этого рода влечет за собой нищету и позор. Грабительство и рабство следуют за ней безотступно, а цепи, наложенные банкиром, становятся все более тяжкими, пока не настанет день, когда уже целый народ воскликнет: «Вот наш Владыка!»

К такому именно результату и стремится всемирный кагал. Могущество Израиля, равно как и сама еврейская нация, представителями которых являются банкиры, желают покорять и господствовать не иначе, как на правах признанных повелителей…

VIII. Располагая достаточными средствами для производства рекогносцировок, иудаизм с уверенностью «помогает своему счастью». При учреждении плутовского акционерного предприятия, еврей явится если не инициатором, то, по крайней мере, организатором; он выработает задачи нового общества, проведет устав, подтасует членов правления, погонит на бойню стадо акционеров, изобретет и осуществит все к лучшему в этом лучшем из миров; станет говорить и действовать больше, чем кто бы то ни было, и, тем не менее, сумеет перенести ответственность на других, оставив за собой лишь самые крупные барыши.

На собраниях акционеров и по языку и по авторитету он прямо не досягаем. У него даже есть нечто импонирующее, и какое-то веяние светоносного величия украшает его чело, а то выражение могущества, с которым он держит в руках устав или доклад, невольно заставляет мечтать о пророке, возвещающем новое откровение… Нет ни противоречий, ни рассуждений; резолюции вотируются единогласно. Жалкое и робкое возражение само же себя подняло бы на смех в таком собрании. Не удивляйтесь, однако, тому, что он мгновенно ускользнет с проворством заправского фокусника. Дело идет, например, о принятии решительного, но компрометирующего постановления. Он признает таковое необходимым и даже сам подсказывает. И вот «акционерное» собрание открыто… Но в известный момент, «будучи вызван по неотложному делу», он вдруг исчезает. Что же делать? Пусть проведут операцию без него; нельзя терять ни минуты! И все так хорошо настроенное скользит, как по маслу, а «заведенные» автоматы продолжают действовать неуклонно и в его отсутствии… Лишь когда пробьет час суда, тогда только поймут, зачем он скрылся. Но он будет вправе сказать «меня там не было!..» По французской поговорке, это называется «tirer lе diable par la queue».

На болезненной почве предприятий недоношенных и худосочных либо самим же кагалом изувеченных, расцветает и еврейское «учредительство», нередко рассчитанное уже на дела, явно обманные, а то и вовсе несуществующие, причем необходимым соучастником и важнейшим пособником, без сомнения, является «освободительная» пресса.

Во имя кагальной свободы еврейство в первую очередь и повсюду истребляет супостатов, да еще так, чтобы они впредь показываться не осмеливались. Иудейские бюро объявлений – прямой к тому путь. И мы видим, что тогда как еврейские газеты богатеют и размножаются, независимые издания, лишаясь объявлений, гибнут одно за другим. Этого мало. Прославляя гешефты и таланты «избранного» народа и предавая ему все материально ценное, жидовская печать забавляется над гоями в двух направлениях. С одной стороны, кагальные газетчики отравляют всякие идеалы, утешая читателей азартом, порнографией, сводничеством и панацеей «606», а с другой, под флагом любви к народу и к величию демократии торгуют социальной революцией, как заведомо смертельным ядом для всех учреждений, еще способных противостоять «угнетенному» племени.

Для самих же евреев есть книга «Сефер-Гаюшор». Она претендует на очень древнее происхождение и на такую важность, что ее чтением можно заменять обязательные и срочные занятия Торой (Пятикнижием) для торговцев и путешественников из евреев, не располагающих временем, чтобы изучать Тору. На странице 100-й этой книги (см. издание 1874 г, в Варшаве) в назидание правоверным израильтянам повествуется, что один из сыновей патриарха Иакова, Иосиф, проданный братьями в Египет, стал там первым при фараоне лицом и, воспользовавшись семилетним голодом, привел коренное население «за его же счет» в такое состояние, что не только оно лишилось всей своей движимости и недвижимости, но и самого же себя закабалило в рабство. Вместе с этим, отца его и братьев Иосиф поселил в самой лучшей части страны, а из отобранного у египтян золота и серебра семьдесят два кикара (кикар около 3.000 руб.), равно как множество драгоценных камней, разделил на четыре доли и припрятал на будущие времена, т. е. для грядущих поколений «избранного народа», у Черного моря, на берегу Евфрата, в дальних пределах Индии и Персии. Всем остальным золотом Иосиф наделил своих братьев, невесток и их домочадцев, так что в сокровищницу фараона поступило всего двадцать кикаров. Таков государственный идеал сынов иуды, на утешение гоям…

Увы, мы никогда бы не кончили, если бы решились продолжать. Особым же «любителям» еврейства и его дарований мы рекомендуем недавно появившееся в Германии чрезвычайно вразумительное исследование профессора Зомбарта «Die Juden und das Wirtschaftsleben». От этой мудрой книги трудно оторваться, но и нельзя не придти в ужас…

Тем не менее, растворив Францию в Иерусалим, кагал принялся и за другие страны!

IX. Рассуждая на изучаемой почве далее, необходимо признать, что центром тяжести иудейского «творчества» является превращение действительных, реальных ценностей в сомнительные или мнимые и наоборот. Как в самом деле понимать иначе параллели биржевой игры закладными листами и облигациями земельных банков и городских кредитных обществ рядом с «оркестровкой» вспучивания курсов на бумаги трансатлантического треста и гондурасского займа либо на «промессы» Панамы?!..

Только приурочив публику к ценностям «воздушным», эфемерным, акулы и удавы биржи, в огромном большинстве евреи, могут закидывать «счастливые» тони главным образом на «учредительстве» либо на расширении дутых, а то и прямо мошеннических операций через выпуск новых либо привилегированных акций, дополнительных облигаций и т. п. Между тем, именно эта область приносит Израилю такие «урожаи», о которых не снилось и в земле Ханаанской.

Наряду с этим, повелитель биржи – тайный союз главенствующих банкиров распределяет между своими членами в исключительную для каждого эксплуатацию не только сферы, территории и категории кредита, торговли и промышленности, но и целые страны, хотя бы, скажем, по организации государственных займов и… банкротств.

Химера греческой мифологии была козой с хвостом дракона. Гешефты детей Израиля с их внутренними судорогами и прыжками, равно как с внешними опустошениями, не в этой ли химере должны найти свою эмблему?!..

Сталкиваясь с еврейством, арийское общество заражается и его недугами. Гои, в свою очередь, начинают, завидуя кагалу, мечтать о преумножении своего состояния счастливыми комбинациями. Горестная популярность счетов «on call» уже сама по себе служит тому порукой. Но, одно дело определить пороки чужой расы и совершенно другое – усвоить ее способности. Пытаясь спекулировать, доверчивый и несведущий ариец является для биржевого охотника предпочтительной дичью. Здесь мы до некоторой степени наблюдаем повторение того факта из жизни хищников, что раз отведав человеческого мяса, они уже навсегда становятся людоедами. А еврею именно присуще то дьявольское проворство, которое необходимо для возбуждения алчности к наживе – лучшего средства снять с жертвы последнюю сорочку. Естественно, что, застряв на бирже, ариец становится легкой добычей иудейского ажиотажа. Этого мало. В самой заразительности своих дьявольских инстинктов еврей находит как неиссякаемый источник обогащения, так и необъятность другого сорта «побед». Разврат в семье и школе, хищения и подлоги в должностных областях, шарлатанство в политике, сокрушающее иго государственного долга, нашествие иностранцев, скандалы всякого рода, отчаянные бедствия, все виды позора настигают и разъедают алчную страну. В истощении же ее материального благосостояния и крушении идеалов обнаруживаются симптомы смерти.

Кагалу ничего большего не требуется. Он разрастается и живет на останках своих жертв.

Самым же, быть может, плодовитым иудейским ганделем в политико-биржевой сфере является инструментовка Haute Banqu бурь испуга и смятения. Нет более совершенного средства реализовать на бирже «гениальные» барыши. Успех бывает тем поразительнее, чем еврейские финансисты шире двигают в дело свои международные ресурсы.

Симфонии бурь поручаются мудрейшим талмид-хохимам и разыгрываются с неподражаемым мастерством. Сперва состоящие на содержании у банкиров газеты распускают лишь тревожные слухи. Затем выступают на сцену уже вполне точные факты передвижения войск, дипломатические осложнения, угрожающие ноты… Иудейская пресса гремит воинственными предсказаниями, трубит в атаку.

Уже под влиянием этих комбинированных ловушек биржа начинает волноваться, курсы падают, публика теряет голову… Вдруг, страшная телеграмма, и все погибло!.. Грозное понижение ниспровергает все ценности… И какая превосходная жатва! Сама Земля Обетованная не давала ничего прекраснейшего!..

Правда, через несколько дней заговорят о гнусных проделках и о подложных депешах; осмелятся даже взывать к закону для пресечения подобных плутней. Закон?.. Какая нелепость! Да разве возможно представить себе в парламентской стране такого наивного хранителя печати (министра юстиции), который решился бы начать уголовное преследование? Он был бы разбит, как осколок стекла и на собственных невзгодах выучился бы размышлять о хитросплетениях кагального паука и о биржевых гамадриадах.

X. Консерватизм и единообразие явлений в иудейской среде обусловливают тождество результатов. Так, по поводу надменности «главного редактора» еврейской газеты и подхалимства ее ничтожного репортера нами были сделаны замечания вполне уместные и относительно других разновидностей «вечного жида». Различия, их отделяющие – не что иное, как стороны одного и того же индивидуума, проявления единой природы. Между олимпийской гордыней первого и лакейскими улыбками второго идет восходящая и нисходящая цепь. Удача, деньги и влияние быстро присвоят грошовому репортеру наглую повадку главного, и, наоборот, этот последний также скоропостижно вернется к льстивым заискиваниям «лапсердачного» времени. Буквально такую же картину дают нам еврейские интонации на бирже и в политике. Нет различия по существу между зайцем и удавом биржи, разумеется, кроме самого масштаба операций, как его не усматривается между политическим сыщиком из евреев и лордом Биконсфильдом…

Наряду с изложенным, в иудейских операциях замечается и следующее. Нуждаясь чрез расширение горизонтов в безграничном увеличении средств, между прочим, на содержание все возрастающего количества рабов, и согласно с этим координируя свои затеи рационально, еврейство логически вынуждается и к размножению своих соглядатаев. Контингентом рядовых иудейской армии в этом направлении являются странствующие приказчики, затем ее офицерский корпус образует адвокатура, а к генеральному штабу относятся сильные мира сего, так либо иначе прирученные кагалом.

Разъезжая по стране, коммивояжеры выясняют, куда и сколько может прибыть для охоты за гоями новых транспортов израильтян, равно как намечают, кто из местных торговцев либо промышленников может быть искоренен немедленно через закрытие кредита и подтасовку конкуренции в лице шаббесгоев, а кого предстоит уничтожить измором, путем обратного метода, т. е. облегчением кредита и даже обещанием утроить через артистов, кагальных же адвокатов, «несчастное» банкротство. Впоследствии, где надо открывается комиссионерство или отделение еврейского банка и, наконец, воздвигается синагога как увенчание торжества Израиля.

Ожидовление адвокатского сословия – увертюра и суррогат иудаизации суда. Кагал стремится властвовать обманом и разграблением, но безнаказанно. Для этого надлежит нейтрализовать, а вслед затем и подчинить суд.

«Гениальным» этому иллюстрированием служит мало, к несчастью, понимаемый гоями доныне процесс Дрейфуса.

Еврей от природы – фактор. Отсюда вполне естественно, что он не забывает о факторстве и как адвокат. Комиссионная и «наблюдательная» деятельность иудейской адвокатуры не только общеизвестна, но и заразительна, а другие евреи тому же всемерно содействуют. Ввиду этого подобно зайцам на бирже, промышляющим наряду с маклерами, мы наблюдаем и вольнопрактикующих шаббесгоев-комиссионеров на разных ступенях до области сильных мира сего включительно. Без таких соучастников кагал не мог бы, конечно, и мечтать о том, чего достиг в наши дни.

Тема, сюда относящаяся, расцветает главным образом в сфере концессий и на парламентской ниве, но, к сожалению, может быть здесь только намечена, хотя и достойна проницательного анализа, так как именно в ней лежит центр тяжести опаснейших замыслов еврейства.

Что же касается адвокатуры, то крайнее ожидовление ее, например, в России открыло сынам Иуды возможность лишать защиты на суде даже обвиняемых в «погроме», т. е. тех внезапно настигнутых кагалом русских людей, которые среди разгара еврейского бунта 1905 г. втайне, заранее, предательски подготовленного, снабженного браунингами и бомбами и кинувшегося на растерзание нашей родины, восстали беспомощные и безоружные для ее спасения. Евреи же не только принимали всяческие меры к преданию «погромщиков» уголовному суду без защиты, но и, объявляя себя пострадавшими, посылали обвинять их целые десятки ядовитейших представителей своей жидовской и шаббесгойской адвокатуры.

Прикрываясь сочувствием к «угнетенному» племени и отождествляя его победу с расцветом русской свободы, такие шаббесгои в действительности руководствовались другими, более звонкими мотивами. Торговля и промышленность, железные дороги и кредит, биржа и пресса, общественная и политическая деятельность завладевают Израилем неотвратимо и беспредельно. Свобода «без чеснока» становится немыслимой. Ясно, что преуспеть в карьере и даже существовать в адвокатуре нельзя иначе, как питая нежную склонность к жидам. И вот наблюдение ясно показывает, что русская адвокатура, как и сама национальная печать, приговаривается кагалом к смерти. Уже в настоящее время адвокатская практика повсюду сильно зависит от «избранного» народа. Некоторые же ее категории, например, risum teneatis, бракоразводные дела, а в особенности, конкурсы и администрация, почти всецело захвачены евреями. Представляя наилучшую, пожалуй, территорию для иерихонского соглядатайства, а затем и для радикального истребления русского купечества, равно как для пожирания русских фабрикантов, конкурсы и администрация распространяются эпидемически. Но тогда как, имея по иудейскому замыслу, задачей превращать подлинных кредиторов в подставных и наоборот, конкурс требует хотя бы грошового удовлетворения для своих клиентов. «Администрация» есть учреждение для той же цели, но высшего порядка. Еврейский идеал заключается в том, чтобы, формально действуя от имени подлинных кредиторов, на самом деле оставлять их через «администрацию» вовсе ни при чем наравне, конечно, с самим хозяином предприятия, для восстановления операций которого администрация будто бы учреждается. Злоупотребляя именно этим и откладывая удовлетворение кредиторов в какой-либо доле на неопределенное время, «администрация» открывается подчас на основании фальшиво преувеличенного актива и преуменьшенного пассива баланса, а по открытии немедленно переставляет регистр, извращая актив и пассив в обратных отношениях. Сверх того, под видом пользы делу администраторы, скупая под рукой претензии и подтасовывая собрания кредиторов, так сказать, сами же себя нередко уполномочивают закладывать и продавать имущество администрации, равно как для нее и от ее будто бы имени кредитоваться вновь, а затем сами же на фальшивых собраниях одобряют и утверждают вредные для кредиторов результаты. Опасаясь не получить в конце концов ничего, настоящие кредиторы оказываются в необходимости уступать свои претензии по чем бы то ни было или хозяину предприятия или в большинстве случаев администраторам, каковые сплошь и рядом бывают представителями «избранного» народа в оркестре с его же адвокатами. Не мешает заметить, что многие адвокаты евреи специализировались на администрациях еще и в качестве юрисконсультов точно так же, как и при торговых фирмах вообще, которые, изумляясь перед иудейскими талантами, предпочитают евреев русским, сами же евреи-коммерсанты русских адвокатов и подавно знать не хотят.

Такова одна сторона вопроса, другая, политическая, была, как известно, освещена в столь же печальных красках перед русскими законодательными учреждениями. Тем не менее, вопрос еще далеко не исчерпан. Проникая во все слои населения и располагая, как организованная умственная сила, большим влиянием, адвокатура не должна оставаться вне надзора власти, а потому иудаизация адвокатуры, как факт грозный, требует глубокого и всестороннего исследования. Если надо пресечь иудейскую деятельность в прессе и на кафедре, то едва ли менее настоятельно обуздание катальной адвокатуры. Будучи сплоченной и распространяясь на любые классы общества, адвокатура эта деморализует все вокруг, а потому должна быть поставлена в не менее суровые условия, чем иудейская пресса. Еще римляне поняли, что право толковать законы мало уступает праву издавать их вновь. Памятуя же о Талмудической подготовке евреев, равно как и о том, что извращение буквы и разума чужих законов с точки зрения кагала исполнению не подлежащих, оказывается излюбленной специальностью «угнетенного племени» и рассматривается им, как обязанность, подвиг и тождество. Нельзя не видеть, что запрещение иудеям доступа в адвокатуру – вопрос не только национального достоинства, а и безопасности России.

Мероприятия по этому предмету настоятельны, особенно, когда мы видим, что в Москве, пожалуй, более половины, а в Петербурге около трех четвертей адвокатуры уже состоят из евреев либо шаббесгоев, чего ни в какой стране более нет. Когда, сверх того, адвокаты-иудеи в большинстве стремятся не к одному только обездолению русских конкурентов, а и к злостным Талмудическим стеснениям самого их рекрутирования. Таким образом, промедление угрожает явной опасностью захвата кагалом всей адвокатуры в свое исключительное владение. Но это равносильно монополии еврейства на отправление правосудия. А так как без справедливого суда никакое государство существовать не может, то и неизлечимое заражение судебного ведомства иудейской отравой было бы нравственной, а затем и политической гибелью нашего многострадального отечества.

Изложенное, уже само по себе, знаменательно и непререкаемо. Однако, тяжкие опасности, из сего проистекающие, при условии, что «правовой порядок» требует, как уверяют сыны Иуды, выделения не только в делах прессы, а и во всех явлениях социальной жизни, главенствующей роли суду, – достигают наивысшей грозности вследствие еще одной, далеко немаловажной, особенности в лютом характере еврейства. Забава его «мероприятий» направляется, прежде всего, к тому, чтобы они были учиняемы «на точном основании существующих узаконений». Здесь, соревнуясь друг с другом, члены «избранного» народа раскрывают подчас ни с чем не сравнимые дарования.

Талмудическое искусство извращать закон так, чтобы придавать ему обратный смысл и по содержанию его же текста доказывать запрещение дозволенного либо разрешение воспрещенного, достигает бесподобного расцвета, принося «премудрому» кагалу изысканнейшие плоды биржевых оранжерей…

Арийские же народы остаются беззащитными. Не только нет законов, карающих иудейское творчество, когда оно изощряется в обездолении многих людей и даже целых государств, но ни один парламент не дерзает хотя бы коснуться деяний этого рода.

Что же относится до самых методов гешефтмахерства и его безнаказанности, то кагальный разврат не ограничивается каким-либо обыденным, а нередко требует, в наши дна, уже махрового триумфа.

Давно замечено, что чем выше станете вы подниматься по социальной лестнице, тем все чаще сыны Иуды будут перебегать дорогу. Здесь, между прочим, коренятся источники такой системы мероприятий финансового ведомства, когда под замысловатым предлогом «воспособления отечественной торговле и промышленности» коммерческие фирмы делятся в стране на овнов и козлищ. Забавные, даже невероятные легенды цитирует автор этюда «С. Ю. Витте и падение русского государственного кредита». Но если гонимым акционерам остаются в этих случаях лишь глаза для слез, то не очень завидна и роль большинства акционеров покровительствуемых. Правда, излюбленные финансовым ведомством предприятия субсидируются казенными заказами, а то и просто миллионами. Но и это не ведет к добру. Разоряя конкурентов, благодетельствуемые фирмы деморализуются и расхищаются собственными заправилами. Желая спасти прежние субсидии, но будучи приводимо к необходимости продолжать их, министерство берет такие фирмы под свою опеку, т. е. за свой счет. Увы, командируемые в состав правления чиновники оказываются неспособными к ведению крупных, да еще и запутавшихся предприятий. А если, сверх того, в деле участвуют (что почти неизбежно) сыны «угнетенного» племени, то ход событий превращается уже в оффенбаховскую трагикомедию.

Явившись только с правом veto, чиновник, подстрекаемый евреями, фактически становится директором-распорядителем. Заблуждаясь в способах достижения предуказанного результата, чиновник оказывается в невозможности раскрыть истину перед акционерами и, однако, гипнотизируемый еврейством, сам настаивает на дальнейших субсидиях. А когда станет уже немыслимым определить, что в данном положении было унаследовано от прежней дирекции и что проистекает из распоряжений казенного чиновника, тогда сыны Иуды успевают всю ответственность перенести на главнокомандующего, т. е. на министерство финансов, себя же превратив в его непорочные жертвы.

Среди таких условий отнюдь не гешефтмахеры – евреи, а само министерство становится, наконец, вынужденным подыскивать меры, чтобы, как говорят китайцы, «спасти лицо». Отсюда в апофеозе – смешение иудейских деяний с мероприятиями финансового ведомства, бесплодные попытки выйти из беды через переименование старых учреждений в новые, якобы им чуждые, и кормление казной целых иудейских полчищ либо министерских агентов, а в заключение, ликвидация кагальной потехи с огромными убытками для страны, равно как с новым обогащением из ее кассы членов «избранного» народа. Что и требовалось доказать!

XI. Случается, впрочем, что эта кагальная симфония варьируется как бы для того, чтобы показать всю безграничность нашего… великодушия. Торгуя мнимыми, «воздушными», дутыми ценностями, еврейство, прежде всего, забавляется устройством государственных займов и государственных банкротств, о чем минувшие века понятия не имели. С другой стороны, как раньше предсказывали страшный суд, так евреи пророчат теперь какой-нибудь великий крах, универсальное мировое банкротство с достоверной надеждой, что им самим испытать его не придется. В новейшее время художественность кагальных мероприятий наряду с эксплуатацией государственного банка, кое-где и с его арендой (напр., во Франции, отчасти в Австрии и даже в Германии), равно как параллельно с монополизированием кредита страны через государственные займы, а также ипотечные банки достигла, наконец, и вновь изобретенного усовершенствования, именуемого репортом.[103]

По Талмуду первоисходный долг «избранного» народа – оперировать так, чтобы это ему ничего не стоило. Репорт блестящее воплощение данной идеи. Дело в том, что при ликвидации урожая, особенно в странах земледельческих, как Россия, частные банки нуждаются в капиталах, которыми не располагает и государственный банк без временного выпуска новых кредитных билетов, что, как известно, требует дополнительного обеспечения золотом. Отсюда – необходимость временных займов, хотя бы в замаскированной форме и лишь на бумаге. Среди таких условий за известный процент и «приличное» комиссионное вознаграждение, иностранные банкиры кредитуют государственный банк золотом на период означенной ликвидации. Банк же через специальные ad hoc выпуски кредитных билетов подкрепляет кассы частных кредитных учреждений путем переучета векселей, ими для сего учтенных. Теоретически предполагается ликвидировать все это по окончании хлебной компании. Но для России в особенности такая теория непригодна, ибо сроки, назначаемые иностранными банкирами, короче периодов «развязки» у нас с хлебами, да и государственному банку нельзя без потрясения рынка внезапно извлекать из народного обращения сотню-другую миллионов рублей. Посему требуются отсрочки, и за границей, очевидно, не безвозмездные. Все это обходится государственному банку тем дороже, чем искуснее удавы и акулы биржи играют русским кредитом. Результатами же пользуются преимущественно евреи – содержатели частных коммерческих банков внутри страны. А если, бесстыдно «помогая своему счастью», какой-нибудь из этих банков потеряет хотя бы и весь свой акционерный капитал через хищничество собственных заправил и противозаконность операций уже далеко не с одним хлебом, то и тогда ему не следует терять надежды. Казна опять придет с «воспособлением»…

Все сказанное раскрывает, впрочем, только одну сторону вопроса, а есть и другая. Не касаясь чуждых нашей задаче, многосложных проблем о бумажноденежном обращении, равно как о моно – и биметаллизме, мы обязаны указать, однако, на логическую зависимость репорта от золотой валюты. Ею обусловливается как обеспечение дополнительных выпусков кредитных билетов, так и платежи золотом же по государственным займам. Между тем, при неискусном ведении финансового хозяйства и превосходной осведомленности близких к финансовому ведомству иностранных банкиров их тирания истощает всякое терпение. В мире кредита нет большей ошибки, как сделать врагом того, кому сперва официально поручали представительство своих интересов. Подчиняясь естественным законам, народное хозяйство испытывает на себе последствия их нарушения. Важнейшим же из таковых является потрясение кредита страны, которая бывает вынуждена исполнять par raison de force то, о чем не позаботилась вовремя, per force de raison. Располагая колоссальными связями в мире финансов и в дипломатических сферах, владыки биржи создают для больного народного хозяйства la pluie et le beau temps и, незаметно даже для министра финансов, могут, когда захотят, привести его к конкуренции с самим же собою. Значит, нечего удивляться факту, что еврейскими банкирами специально для утешения нашего отечества придумана «репортная» операция sui generis. Благодаря ей иностранное золото передается частным банкам – заемщикам не прямо, а через государственный банк. Но так как у него есть и особые счеты по государственным займам, хищные заграничные банкиры, не долго церемонясь с нами, оставляют «репортное» золото у себя для оплаты обязательств России по государственному кредиту. Таким образом, репорт совершается лишь на бумаге. Иными словами, являясь бланконадписателем за частные, в большинстве иудейские банки, на всем пространстве России, кредитуя их для эксплуатации ее же целыми полчищами других сынов Иуды, неся значительные расходы по этой крупной операции и уплачивая иностранным банкирам, в свою очередь евреям, конечно, миллионы рублей за проценты и комиссию по репорту, русский государственный банк получает обыкновенно из-за границы вместо золота одни лишь талмуд-гусарские счета…

Этого мало. По логике вещей, тем крупнейшая часть нашего золота должна оставаться заграницей, чем большее развитие получает операция репорта. Такова «воздушная» система, единогласно отвергнутая в марте 1899 г. советом государственного банка, причем его постановление было утверждено С. Ю. Витте, как министром финансов, и, тем не менее, введенная не далее, как в 1900 году по личному усмотрению того же С. Ю. Витте без нового обсуждения советом.

Однако и всем указанным значение репорта не исчерпывается. Усиливая кассы иудейских, по преимуществу коммерческих банков, т. е. облегчая кредит сынам Иуды, репорт, тем самым способствует быстрейшему захвату «избранным» народом и самой хлебной торговли. На этом факте мы наблюдаем, впрочем, лишь частный случай еврейской гегемонии в торговле и промышленности через монополию кредита вообще и притом не столько за счет собственных средств кагала, сколько именно через переучет его банками еврейских, главным образом, векселей в государственном банке страны. Параллельно с завладением верховенства над ее коммерческим и фабрично-заводским рынками, равно как хлебной торговлей, кагальные банки стремятся забрать в свои руки непосредственно и все наиболее выгодные отрасли торгово-промышленных предприятий, где, располагая широким переучетом в государственном банке, уничтожают сперва конкуренцию, а затем предписывают порабощенным гоям уже свою волю без апелляции. Но если на долю коренных жителей остаются, значит, лишь кагальные отбросы, то, неуклонно проводя свой универсализм, сыны Иуды и этим не довольствуются.

Установив изложенное, мы поймем и всю тяжесть последствий завладения иудейскими банками операций не только по государственному, а и по частному кредиту. Особенно же вразумительны гешефты евреев по ипотечным ссудам, раздаваемым за счет русского народа и под его гарантией, но уже, разумеется, не в его пользу из земельных банков, почти сплошь иудаизированных.

В этой области, торгуя на правах монополистов не своим, а исключительно государственным кредитом, сыны Иуды взимают, тем не менее, только для одних себя изобильную «провизию» со всей территории страны. Это гораздо выгоднее для кагала, чем скупка домов и земель. Не говоря о неизбежности в этом случае подъема цен, одно управление приобретенным влекло бы за собой огромные убытки. Много, значит, умнее держать управляющих под видом собственников. Вынуждаемые тянуться из последнего, они приносят кагалу и доходы с заложенной вотчины, и свое жалованье, и женино приданое, и наследство своих детей… А когда все это, наконец, иссякает, их нетрудно выгонять по кагальному произволу, заменяя новыми «мотыльками», увы, неизменно готовыми лететь на аутодафе в новоявленных лампах «избранного» народа. Сверх того, ясно, какой источник влияния, связей и политического господства открывается здесь для детей Израиля. Печальная и глубокая тема! Ей следовало бы посвятить особое, крайнее, даже чрезвычайное внимание, потому что вопрос об экспроприации Земельных Банков в государственную собственность, особенно в такой, прежде всего, земледельческой стране, как наша родина, без сомнения, не может быть отсрочиваем во имя ее внутренней и внешней безопасности.

Даже не сомневаясь в этом, отнюдь не мешало бы издать на память потомству хотя бы географическую карту нового «удельно-вечевого» периода.

Тогда россияне увидели бы следующее: а) губернии средней России с ее первопрестольной столицей Москвой – территория Московского Земельного банка, другими словами, Лазаря Полякова; б) северо-восточная полоса, с выдачей ссуд и на Урале, а до японской войны и в Порт-Артуре – Ярославско-Костромской Земельный банк, владение Розалии Поляковой; в) среднее течение Волги – Нижегородско-Самарский Земельный банк, где, сколько известно, принимали благосклонное участие Гинцбург и тот же Лазарь Поляков; г) Ростовский на Дону Земельный банк состоял в обладании Якова Полякова; д) Харьковский Земельный банк командовался евреем Алчевским, который, не успев возвыситься до Поляковых, положил голову на рельсы; е) Полтавский Земельный банк наравне с Харьковским в течение долгого времени состоял под эгидой своего главного комиссионера еврея Рубинштейна; ж) Киевский Земельный банк имеет своим феодальным бароном Бродского; з) Виленский Земельный банк многие годы был подчинен еврею Блиоху; и) Варшавское общество поземельного кредита обитает под главенством еврея Кроненберга; к) Бессарабско-Таврический Земельный банк – удел евреев Рафаловичей; л) бывший Золотой, а ныне Особый Отдел Дворянского Земельного банка находится, если я не ошибаюсь, и теперь в договорных отношениях с домом Ротшильдов; и, наконец, м) Херсонский Земский банк; являясь взаимным, он не мог установить официальной связи с кем-либо из князей Израиля, и вот, как бы в виде утешения на закладных листах этого Банка имеется надпись по-еврейски, своего рода: «мене, мене, текель, упарсин!» Sapienti sat!..

Что же касается кредита торгово-промышленного, то совершенно очевидны как его необходимость, так и господство тех, кем этот кредит оказывается. Посему уже само отсутствие кредита грозит тяжелыми невзгодами народному хозяйству. Но они ничтожны в сравнении с теми, которые проистекают из экспроприации упомянутого кредита евреями. Впрочем, и это еще полбеды перед рабством, постигающим страну с момента захвата иудеями капиталов ее государственного банка через монопольную аренду оного, как во Франции (Banque de France) либо через учет и переучет кагальных векселей как отдельными евреями, так и целыми их сообществами под видом частных банков разных лживых наименований. Для полноты картины запомним, что нет еврею ничего отвратительнее, как отдавать назад, и что история едва ли в состоянии указать случай, когда бы кагал сполна возвратил награбленное. Завладев чем либо, еврей, умудренный опытом, заботится, прежде всего, окружить себя соучастниками, действительными или мнимыми – безразлично. Основная задача в том, чтобы главным образом запятнать их. И s'agit de prendre sans etre pris!..

Поэтому сыны Иуды оркестрируют свой лакействующий аккомпанемент так, чтобы при наступлении беды гои хлопотали уже не за страх, а за совесть, спасая даже неевреев, а самих себя. Действуя по этому рецепту, таланты «угнетенного племени» становятся не только безнаказанными, а и, почти всегда, неуязвимыми. Образцом такого иудейского иммунитета являются хотя бы интендантские процессы. Здесь, как известно, остались вне преследования не только подстрекатели-евреи, но и все вообще их сподвижники, кто расхищал многие миллионы, обогащаясь на счет разутого и голодающего русского солдата, безропотно умиравшего на полях Маньчжурии, когда иудейство браунингами и бомбами обучало нас «освободительному» движению в самой России… Но примеры этого рода бывают не в одной интендантской, а и в банковской среде, где кроме Струзберга известны другие имена оправданных князей в Израиле. Зато железнодорожные евреи, по-видимому, как агнцы беспорочны. Идеалом же данного сочетания представляется «Панама», где, не взирая на расхищение многих сотен миллионов франков и оптовый, так сказать, подкуп парламента, были оправданы уже все подсудимые евреи и неевреи, так как, quod erat probandum, ни у кого из них в бесподобную славу Талмуда не оказалось «состава преступления»…

Руководствуясь изложенным, нельзя не заключить, что как ни опасна тирания кагала, оперирующего государственным кредитом и при содействии государственного банка, тем не менее, излечение этой болезни, да еще при ее современной, тяжкой и хронической форме, едва ли возможно, по крайней мере, на глазах нынешнего поколения…

XII. Для полноты картины и в виде иллюстрации всего сказанного новейшими данными мы признаем не излишним привести по сведениям «Московских Ведомостей», «Русского Слова» и «Нового Времени» пять следующих очерков.

1. Из процесса «Волго-Бугульминская Панама» (январь 1912, СПБ.)

Сегодняшнее заседание палаты по Волго-Бугульминскому делу оказалось банковским. Оно было целиком посвящено показаниям двух свидетелей: Лилиенштерна и Рубинштейна.[104] Первый из них – международный банковский делец. Второй, – по-видимому, также обладает слухом для игры… на бирже.

В этих показаниях, с достаточной яркостью отразились и банковская техника по реализации железнодорожных займов и даже банковская этика. Характер признаний, сделанных Лилиенштерном в самом начале своего показания, чрезвычайно интересен. По смыслу его заявления выходит, что Россия, которую он давно знает, является по части взяточничества безобидным ягненком в сравнении с французскими хищниками.

Свидетель, бывший комиссионер Волго-Бугульминского общества по реализации его капиталов, а теперь сам парижский банкир, Лилиенштерн, подробно рассказывает, на какие специальности делятся французские банки, но, по словам свидетеля, у них есть одно общее свойство: ни в одном нельзя сделать никакого дела без крупных взяток.

«Уверяю вас, гг. судьи, – настаивал Лилиенштерн, – что во Франции взяточничество развито гораздо сильнее и приняло там более страшные формы, чем в России. Я по опыту знаю, что там не может пройти ни один заем, если в осуществлении его материально не заинтересованы банковские директора и французская пресса. На подкуп уходят сотни тысяч, а иногда и миллионы франков».

При посредстве Лилиенштерна же Дмитрием Нератовым был заключен в Париже договор о реализации 13-миллионного облигационного займа Волго-Бугульминского общества. По этому делу свидетель был командирован в Париж, обусловив комиссионное вознаграждение в свою пользу – 3 % с номинальной суммы займа, т. е. около 400.000 руб. и 1.000 руб. еженедельно на расходы. Лилиенштерн осуществил комбинацию по известному курсу через парижский банкирский дом Гиршлера.[105] Через несколько дней этот банкирский дом переуступил реализацию облигационного займа Лион-Марсельскому банку, но уже по курсу 78, а последний разместил облигации под 87 %, т. е. с выгодой для себя на сумму около 1 200 000 руб. Лилиенштерн в это время не знал, что русским министром финансов минимальный курс по реализации был категорически определен в 80 %, а из вырученной по этому курсу суммы ни комиссионерам, ни другим посредникам нельзя было уделить никакого вознаграждения. В результате сделки, заключенной Нератовым в Париже по реализации облигационного займа, как исчисляет обвинение, бугульминское общество на 13 000 000 руб. номинальных потеряло по курсовой разнице и на вознаграждение комиссионеров и парижского банка свыше 4 000 000 рублей.

Любопытно, далее, признание свидетелей, что из своего 400-тысячного гонорара он добровольно сделал скидку – приблизительно в 270 000 руб., оставив в свою пользу из 3 % лишь 1 %.

«В чью пользу уступленные вами 296» – интересуется прокурор.

«Конечно, в пользу правления!» – удивленно отвечает свидетель.

Крупное вознаграждение получили различные директора парижских банков, участвовавших в синдикате, и не только директора, но и их друзья. Личные расчеты свидетеля на вознаграждение от этой операции оправдались не вполне: за устройство займа он получил всего 136 тыс. руб.

Другой свидетель, бывший член правления частного коммерческого банка, Рубинштейн развил вопрос о правильной акции Волго-Бугульминской дороги, находя, что правление, главным образом в лице его директора-распорядителя Голубева, допустило только одну «небольшую оплошность» – оно не провело своих операций по книгам банка. Впрочем, свидетель весьма невысокого мнения о способностях т. е. Голубева, как финансиста, и Д. Нератова, как железнодорожного деятеля…

За свое посредничество в делах Волго-Бугульминской дороги банк получил 60 тыс. руб.

Между прочим, свидетель разъясняет суду, почему банк вступил в переговоры с французским банком через посредника Лилиенштерна, а не непосредственно. Оказывается, что прямые переговоры отнюдь не позволяет вести банковская этика. Переговоры могли окончиться отказом, а это было бы неудобно, и потому специальным комиссионерам поручается предварительное зондирование почвы. За это зондирование комиссионеры, по словам свидетеля, получают вознаграждение большее, чем то, которое причитается на долю самих банкиров.

Когда возникает вопрос о действительной осведомленности самого Рубинштейна, последний с пафосом восклицает: «Я профессиональный банкир с детства!..»

В дальнейшем оказывается, что при реализации бугульминских бумаг в Париже Рубинштейн, образовав компанию, подписался на 1 млн. рублей по курсу 78 %. Когда же он потребовал от Демэ либо курсовую разницу на эту сумму, либо выдачи записанных бумаг, Демэ отказал, но вызванный Нератов согласился уплатить компаньонам Рубинштейна 20 000 рублей.

«А вы располагали миллионом для приобретения облигаций?» – спрашивает прокурор. Оказывается, для этой операции было достаточно внести только 20 000 рублей («Русское Слово»)

2. Банки и народные средства

Накопление средств населением в последние два года приняло у нас особенно значительные размеры.

Попутно с оживлением производительных сил, с развитием промышленности и торговли происходило и накопление денежных ресурсов.

Верным показателем этого может служить работа наших кредитных учреждений, стягивающих к себе свободные капиталы и распределяющие их в торгово-промышленный оборот. Начиная с 1895 года, когда вклады во все акционерные банки краткосрочного кредита достигли 308 млн. рублей, размеры сбережений постепенно увеличивались, составляя средний годовой прирост около 60 млн. руб. В 1909 году они уже достигли крупной цифры в 1.212 млн. руб., а в истекшем году, благодаря исключительным обстоятельствам, поднялись до 1.675 млн. рублей.

Казалось бы, этому росту должен был соответствовать и отлив средств на развитие производительных сил. Однако это необходимое условие нормальной экономической жизни у нас не имело места.

«Торгово-Промышленная газета», откуда нами взяты некоторые цифровые данные, вполне правильно определяет указанный момент, говоря, что накопление банками энергии в виде золота не находится в должном соответствии с производительностью, которая должна бы была ее использовать. И, действительно, если мы обратимся к двум показателям распределения денежных запасов – к учетным банковским операциям и к развитию промышленных предприятий, то не увидим необходимого соответствия.

Рост учета у нас с 1895 года определился в 647,9 млн. руб., акционерные же капиталы с 2068 млн. руб. в 1901 году поднялись до 2594 млн. руб. (+526 млн. руб.) в 1907 году. Следовательно, их годовой прирост за этот период не превысил 75 млн. рублей.

1909 и 1910 годы весьма мало уклонились от этой нормы. Первый дал 82 новые компании, обратившие в свои основные капиталы 74 611 тыс. руб., а второй год – 91 компанию с общим капиталом в 95 078 тыс. руб.

И это тогда, когда вклады в 33 акционерных банках коммерческого кредита возросли за год на 412,8 мил. рублей, а учет поднялся только на 246,5 мил. рублей. При этом не надо забывать еще и значительного участия в организации акционерных предприятий иностранного капитала. Только за один прошлый год (по данным Торг. – Промыш. Газеты) иностранных компаний у нас открылось 9 (из 17 разрешенных) с капиталом в 24 млн. рублей.

Куда же девались остальные свободные средства, бывшие в распоряжении банков? Некоторый ответ на это дает развитие нашими частными банками онкольных операций, сделавших за последние два года резкое движение вверх. С 1895 г. по 1909 г. ежегодный их прирост был в среднем равен 24 млн. рублей, а в одном 1909 году – уже 375,7 млн. рублей.

Можно вполне согласиться с Торгово-Промышленной Газетой, что онкольные операции, заняв первое место, заслонили остальные активные операции банков и опередили даже основную – учетную.

Об увлечении публики биржевой игрой и обо всей несостоятельности этого увлечения говорилось немало, и повторять истину, что выигрывает единственно тот, кто не играет, не приходится. Да и суть дел не в этом, а в том, что пособничество банков приняло слишком широкие размеры, что излишки средств расходуются ими на поддержку биржевого ажиотажа, а не предприимчивости в области индустрии. Если эту ошибку в погоне за быстрой наживой делает публика, захваченная азартом биржевой игры, то это еще понятно. Но если в биржевой вакханалии повинны банки, направляющие средства не на развитие производительных сил, а на спекуляцию игровыми бумагами, то это, без сомнения, убеждает лишь в необходимости для них известных сдерживающих начал.

Выше мы привели показателем нашего экономического роста число открывающихся акционерных предприятий. Однако необходимо оговориться, что незначительность этих цифр становится еще более красноречивой, если мы вспомним, что сюда входит и некоторое число старых, захудалых, ослабевших предприятий, теперь, в момент всеобщего подъема, потребовавших средств и себе.

С каждым днем открываются у нас новые промышленные перспективы, жизнь ставит производительности новые и высокие требования. И в это время капитал, избалованный всевозможными гарантиями и обеспечениями, старается себе найти при благосклонном участии банковского синдиката выгодное помещение в биржевой спекуляции.

Но есть и еще не менее вредное следствие такой политики частных банков. Это их фаворитизм излюбленным ценностям во вред интересу к государственным бумагам.

Как-то странно после этого слышать сетования на нашу финансовую политику, направляющую часть государственных средств на поддержку курса своих капитальных бумаг. Наоборот, нам кажется достойной упреков указанная деятельность банков, направленная отнюдь не в сторону государственных интересов, вследствие чего регулятор для этой деятельности становится положительно необходимым. («Московские Ведомости», статья В. Крупенина).

3. Английская дружба

На Мурмане, как, впрочем, и везде на окраинах, мы так «ретиво» оберегаем наши интересы, что хищнические успехи англичан принимают размеры совершенно невероятные. «Новое Время» приводит поучительную таблицу улова рыбы англичанами в наших полярных владениях:

В 1906 году – 141.027 пудов.

В 1907 году – 283.854 пуда.

В 1908 году – 440.960 пудов.

В 1909 году – 1.049.707 пудов.

В 1910 году – 1.574.560 пудов.

В 1911 году – 2.361.840 пудов.

Не правда ли, как выгодно «дружить» с Россией. Стоило только Англии втянуть нас в «соглашение», и хищничество ее сразу удесятерилось… А мы все улыбаемся…

4. Мировая торговля хлебом и евреи

«Относительно захвата некоторых отраслей промышленности (железоделательной, угольной, хлебной и пр.) мне уже приходилось писать. В связи с законопроектом М. Д. Челышева коснусь еще раз основной народной промышленности – хлебной. Она почти целиком в руках того пронырливого племени, которое не в шутку вытесняет у нас национальное правительство. У читателя, может быть, мелькнет соображение: да что же тут такого худого, если настоящая сила вытесняет призрачную? Обрезанное правительство или необрезанное, в конце концов, не все ли равно! Что ни поп, то батька…

Нет, достолюбезный читатель, отвечу я, – не все равно. Правительство (национальное) может иногда быть очень плохим, но все же оно, за редкими исключениями, существо честное и сознательное, выжимать из населения весь пот и кровь не станет. Частные же биржевые синдикаты (хотя бы и христианские) делают это вполне сознательно, очень часто забывая, что курица, несущая золотые яйца, не бессмертна. Не только у нас, а даже в Америке практика хлебных промышленников, особенно еврейских, принимает преступный характер. Вот что пишет проф. Руланд в сочинении, обошедшем все европейские страны: «Участие спекулятивного капитала в образовании цен на хлеб превратилось в пагубное явление». Благодаря сроковым биржам цены на хлеб колеблются так же сильно и неожиданно, как на спекулятивные бумаги. Есть в Америке частное бюро Брэдстрата, сообщающее статистику с 1.000 хлебных рынков. Североамериканский синдикат элеваторов, по словам проф. Руланда, пользуется этой статистикой «для фальсификации рыночных сведений в целях своих особых спекуляций». Вот вам и хваленая американская статистика! Прирожденные фальсификаторы, евреи, захватившие хлебную торговлю, дурачат весь мир вымышленными цифрами, заявляют об урожае в странах, где его нет или, наоборот, создают хлебную панику либо преувеличенные надежды и сообразно с этим играют на повышение цен или понижение их. В результате не только отдельные олухи из зерновладетелей, но и огромные страны со слабым правительством попадают в ужасный просак. Одурманенная заграничными хлебными бюллетенями, Россия вывезла в 1897–1898 г. почти половину всей своей пшеницы (из 473 млн. пудов – 214 млн. пудов), между тем как в следующем году при значительно лучшем урожае (673 млн. пуд.) вывезла только 17 % (114 млн. пуд.). То же сделала и Индия, и обе великие кормилицы народов, не имеющие счастья обладать хорошим мозгом, были жестоко наказаны, пережив в этом же году сильный голод…, «так как, – прибавляет Руланд, – они вывезли слишком много хлеба – за короткий период времени».

Знаете ли, во что обходятся мошенничества в хлебной торговле и биржевой хлебный ажиотаж? «Размеры денежных выдач по игре на разнице только на крупных хлебных сроковых биржах С. Америки достигают 700–900 млн. рублей». Вот куда проваливаются трудовые копейки нашего землероба, не выработанные, а выстраданные за сохой! Чудовищный факт, не замечаемый, очевидно, правительством. «Мы, по словам г. Челышева, сбываем за границу почти за бесценок в урожайные и даже в голодные годы не избыток своего хлеба, а, хотя и существующий по нашей же вине, недостаток. Душевое потребление всех хлебов у нас в России дошло до 14 пудов, что составляет уже недоедание, тогда как на Западе размер душевого потребления не опускается ниже 22–25 пудов».

Вот что составляет истинный ужас, который многие сановники наши упорно не желают заметить! О недоедании народом, я помню, мне приходилось много писать больше 20 лет назад, но и официально признанное явление это так и не дождалось правительственной борьбы с ним. Между тем, недоедающий народ есть народ гибнущий. Начните недокармливать самую лучшую породу скота. Поглядите, как быстро она станет мельчать и вырождаться, принимать карликовые формы. Буквально то же происходит и с великим русским племенем, опять только потому, что головной мозг страны, правящее сословие, не прогрессирует, не поспевает за ее физическим развитием…» («Новое Время», статья М. О. Меньшикова).