Глава 13 Сфера действия большой стратегии

Глава 13

Сфера действия большой стратегии

Если мы вернемся к предлагавшемуся ранее образу стратегии, где она представала чем-то вроде многоэтажного здания, этажи которого приходят в движение под волнами действия и противодействия, то обнаружим, что самый верхний этаж этого здания значительно обширнее, чем все, находящиеся ниже него, — что невозможно в реальной архитектуре. Что касается уровня большой стратегии, все происходящее на нижележащих, военных, уровнях в той или иной форме отражается в широком контексте международной политики, что сказывается и на невоенных отношениях между государствами: формальных дипломатических связях, пропаганде в средствах массовой информации, тайных операциях, на собираемых разведкой сведениях о соседях, а также на всех экономических сделках, значение которых выходит за пределы интересов частных лиц. Следовательно, на этом непропорционально просторном верхнем этаже в постоянных взаимодействиях между странами всплывает то, чего им удалось или не удалось достичь в военной сфере: на техническом, тактическом, оперативном уровнях и на уровне театра военных действий.

Если взять другой образ, ухватывающий динамическую реальность нашего предмета, то большую стратегию можно рассматривать как слияние военных взаимодействий, перетекающих вверх и вниз с одного уровня на другой и образующих «вертикальное» измерение стратегии, в то время как на поверхности мы видим различные отношениями между государствами, образующие «горизонтальное» измерение стратегии.

Стратегия в международной политике

Границы большой стратегии очень широки, но они не охватывают собою все отношения всех стран, участвующих в международной политике во всей ее совокупности. Каковы бы ни были отношения между, скажем, Швецией и Гватемалой, едва ли на них повлияет взаимный страх нападения или взаимные ожидания военной помощи. Отсюда следует, что шведско-гватемальские отношения не обусловлены логикой стратегии — хотя, конечно, и Швеция, и Гватемала действительно поддерживают стратегические отношения со своими потенциальными врагами и потенциальными союзниками, и эти отношения в какой-то точке могут пересечься. Таким образом, большая стратегия существует внутри международной политики, но не совпадает с ее границами. Попутно мы можем отметить, что один из способов оценить состояние глобальной политики по некоему «нормативному индексу прогресса» заключается в том, чтобы определить, какой процент международных отношений имеет существенный стратегический заряд[167]. Правда, большая стратегия существует и вне международной политики, ибо она включает в себя высший уровень взаимодействия между любыми сторонами, способными применить друг против друга силу, включая преступные и террористические группировки.

Та же самая парадоксальная логика прослеживается на уровне большой стратегии и во внутригосударственных делах — в тех случаях, когда государственная монополия на применение силы является неполной: будь то в гражданских войнах или в преступной деятельности. В действительности можно было бы обнаружить уровень большой стратегии даже в ножевой драке между двумя головорезами в темном переулке: их рыки и вопли можно рассматривать как формы дипломатии и пропаганды; либо один, либо другой могут попытаться использовать экономические стимулы, предлагая деньги за прекращение драки; известная доля разведывательной деятельности и обмана присутствует, когда каждый из них норовит сбить противника с толку ложными заявлениями. В такой драке мы можем распознать и тактический уровень, на котором происходят их выпады и парирования, и технический уровень — использование ножей. Даже сами участники поножовщины осознают различия между уровнями, потому что умоляют друг друга, угрожают, заключают сделки, продолжая драку. Так что большая стратегия может наличествовать даже в самом мелком масштабе — по крайней мере, до того времени, пока не прибудет полиция.

Но, хотя логика, действующая в ножевой драке, точно та же, что и логика международной политики, явления, которые она определяет, сильно отличаются друг от друга, и не только из-за масштаба, но и потому, что эти явления состоят из индивидуальных поступков и мыслей. Поэтому весь институциональный и политический аспект, характеризующий поведение государств, здесь полностью отсутствует, а вместе с ним — и постоянное противоречие между политическими соглашениями, подчиняющимися прямолинейной логике, и парадоксальной логикой, которая правит конфликтами. Мое исследование ограничится взаимодействиями между государствами не потому, что самое естественное место стратегии — именно там, но по ровно противоположной причине: только государства, управляемые стратегами-королями, могут целенаправленно подражать спонтанному стратегическому поведению двух головорезов, схватившихся друг с другом в закоулке, ибо для них парадоксальные действия в виде обмана и или совершения обходного маневра так же естественны.

Независимо от того, как мы видим большую стратегию — статически, как здание, или динамически, как нечто вроде очень сложно устроенного фонтана, — она представляет собою заключительный уровень, на котором все, что происходит в вертикальном и горизонтальном измерениях, наконец-то сходится воедино, чтобы определить итоги. Блистательные победы на техническом, тактическом и оперативном уровнях или на уровне театра военных действий, точно также как и грубые ошибки дипломатии — все это может привести к прямо противоположным результатам или остаться без последствий, слившись воедино на уровне большой стратегии.

Линейные цели в парадоксальной среде

Является ли та или иная большая стратегия успешной или неуспешной — это вопрос субъективного истолкования: все зависит от того, какие цели преследовались. Логика стратегии не играет никакой роли в определении этих целей — независимо от того, как они ставятся: в силу традиции или по капризу диктатора, на основании бюрократических предпочтений или следуя демократическому выбору. На уровне большой стратегии одни государства ищут господства над другими государствами или даже территориальной экспансии; иные желают лишь сохранить ту внешнюю мощь и то влияние, которыми обладают, сосредоточиваясь при этом на внутренних целях, включая подъем благосостояния; некоторые правительства проявляют активность на мировой арене преимущественно для того, чтобы воззвать к оказанию экономической помощи в различных формах, и могут с редкостной точностью измерить свои достижения; иные же ищут внешней поддержки именно для того, чтобы их враги оставили их в покое. У каждого правительства есть свои цели, пусть даже не сформулированные явным образом, и поэтому каждое правительство по-разному оценивает один и тот же итог: скажем, одно правительство может расценить сохранение статус-кво в неприкосновенности как огромный успех, тогда как другое может узреть в этом сокрушительное поражение.

Много сил было потрачено на то, чтобы определить, что такое «национальные интересы», как будто бы они обладают объективным существованием, которое можно определить и измерить. Между тем вполне очевидно, что так называемые национальные интересы появляются в политическом процессе, не имеющем ничего общего с логикой стратегии. Когда партии, соперничающие во внутренней политике, ищут оправдания своим частным целям, выдавая эти цели за национальные интересы, их доводы должны быть основаны на здравом смысле, для которого «хорошо» значит «хорошо», а «плохо» — это «плохо», и большие достижения лучше меньших — без всяких парадоксов.

Нет нужды в бесчисленных примерах, чтобы показать последствия вездесущего противоречия между целями, определяемыми здравым смыслом, и стратегической логикой. Оно превратило историю в летопись человеческой глупости. Оно также объясняет тот факт, почему многие политические лидеры, добивавшиеся успехов во внутригосударственном управлении, терпят неудачу во внешней политике, почему многие герои, добившиеся значительных завоеваний на войне или в дипломатии, терпят неудачу, когда пытаются править у себя дома. В некотором смысле повторение из века в век одной и той же трагической ошибки все же произвело известное впечатление, так что преследование целей, определяемых прямолинейной логикой, стало, по меньшей мере, ставиться под сомнение. Если предполагается, что для национальной безопасности необходимо х дивизий или у ракет, то сегодня наличие вдвое большего количества, вероятно, не будет автоматически воспринято как лучший вариант. Во всяком случае, есть основания подозревать, что дополнительные дивизии или ракеты способны вызвать враждебные реакции: либо состязательные, либо, еще того хуже, превентивные. Ирония состоит в том, что это озарение — следствие упрощающей и, на деле, механистической идеи, что «гонки вооружений» сами себя подгоняют и тесно взаимодействуют друг с другом. При этом столкновение политических амбиций, являющееся подлинной причиной конкуренции во всех видах вооружений, в расчет не принимается.

Более явный тип отклонений от бездумного преследования прямолинейно-логических целей становится очевидным любому путешествующему по тем странам, где встарь было много конфликтов. Бесчисленные деревеньки вокруг Средиземноморского побережья, взгромоздившиеся на горные склоны и вершины, сегодня выглядят живописно. Сейчас до них легко добраться на машине или на тракторе — однако в течение долгих веков они находились далеко от своих полей и угодий, расположенных в долинах, и это было очень неудобно. Датируемые различными периодами развалины селений на равнинах показывают, что только благодаря горькому опыту выжившие усвоили урок: во время войны хорошее место становится плохим, а плохое — хорошим. Пока правили римляне, здравый смысл благоприятствовал удобному расселению людей в долинах. В нашу эпоху, с недавних времен мирную, долины снова можно предпочесть за их удобство. Но в течение долгих веков между периодами мира крестьяне постоянно подвергались роковому искушению бросить свою гору и поселиться на равнине, где утомительный подъем больше не будет прибавляться к ежедневным трудам. Сколь часто они поддавались этому искушению, показывают сохранившиеся до наших дней развалины.

Точно так же обстоит дело с государствами-соперниками, вовлеченными в конфликт. Разделенные общими интересами, которые не являются взаимными, они полностью согласны с тем, что мир — это хорошо, а война — плохо; но они не могут действовать на основе этих выводов, диктуемых здравым смыслом, потому что одностороннее стремление к миру и разоружению стало, бы для противника мощным побуждением усилить свое стремление к войне.

Но это понимание выживших, а не универсальное правило. Попытки проецировать прямолинейную логику в область конфликта в поисках совместных решений, основанных на здравом смысле, предпринимаются весьма часто. Если мы хотим мира, почему просто не жить в нем? Если мы согласны с тем, что оружие дорого и опасно, почему просто не разоружиться? И если идет спор о существенных интересах, почему не разрешить его, прибегнув ко всем тем процедурам права, арбитража и заключения сделок, посредством которых ежедневно разрешается столько споров во внутригосударственной сфере? Постоянство, с которым предлагаются подобные совместные решения, не удивляет, ибо понятие о том, что само стремление к миру или разоружению логически приводит к их противоположностям, выглядит попросту чудно с точки зрения прямолинейной логики.

Но, конечно же, не интеллектуальная ошибка служит причиной этих попыток спуститься в удобную долину, а, скорее, острое искушение убежать от жестокой парадоксальной логики. Анналы современной дипломатии полны попыток достичь решений, основанных на здравом смысле, и прекратить враждебность демонстрацией доброй воли, как будто проявление враждебности — не просто симптом сталкивающихся друг с другом целей. Только в том случае, если причины конфликта устранены, дипломатия сотрудничества и жесты доброй воли могут быть продуктивны. Так, франко-германская дипломатия после 1945 года успешно продвинула вперед совместные инициативы во многих областях, дав толчок к объединению Западной Европы. Начавшиеся вскоре после войны многочисленные встречи на высшем уровне, государственные визиты с массовым участием, молодежные обмены и многое другое в том же роде — все это помогло развеять застарелую вражду. Но на самом деле только устранение старого конфликта за счет нового, более широкого конфликта Востока с Западом обеспечило успех французско-немецкой дипломатии и всех жестов доброй воли. Ровно те же процедуры были опробованы до Второй мировой войны, когда налицо были и постоянная формальная дипломатия, и встречи на высшем уровне (особенно в Мюнхене), переговоры о контроле над вооружением и многое множество актов доброй воли, включая дружеские встречи ветеранов окопной войны; но тогда единственным следствием этого взгляда вниз, в соблазнительную долину, стало ослабление французской обороны, в то время как нацистская Германия перевооружалась.

Благодаря этой знаменитой ошибке в деле управления государством, а также аналогичному британо-германскому случаю, оказалась дискриминированной старинная и почтенная практика умиротворения[168], сложилось самое что ни на есть влиятельное сопротивление любому соблазну проецировать прямолинейно-логические решения в область конфликта. Переговоры по контролю над вооружениями в межвоенные годы, встречи на высшем уровне, жесты доброй воли и даже сам процесс дипломатического общения — все это было осуждено как вредоносное, потому что все это ослабляло усилия, необходимые для, подготовки к войне, предотвратить которую подобные меры не могли. Соответствующим образом в течение многих лет после Второй мировой войны дипломатические отношения Запада с Советским Союзом поддерживались с предельной, может быть, даже чрезмерной осторожностью — сказался «мюнхенский урок». Можно утверждать, что в этом процессе некоторые полезные возможности взаимного соглашения были упущены, по крайней мере, в хрущевские годы (1954–1964). Было правильно сказано, что история ничему не учит, кроме того, что она ничему не учит, — теперь мы знаем, что после Сталина советские лидеры не намеревались воевать, как намеревался Гитлер, а в расписании, которому они следовали в достижении своих целей, несомненно, не имелось места гитлеровской безотлагательности[169].

Тем не менее дипломатия может быть очень полезна, даже если конфликт нельзя смягчить, и, конечно, ее можно применять даже в самый разгар войны, и не обязательно для того, чтобы довести ее до конца. Сочетание военных действий и прямых переговоров в ходе как корейской, так и вьетнамской войн было возвращением к классическим процедурам. А отсутствие прямой дипломатии в ходе двух мировых войн было скорее нетипичным. В случае Первой мировой войны отказ от дипломатии был уступкой элиты чувствам масс (воспламененным с самого начала пропагандой, проводившейся той же элитой), и ныне оно рассматривается как свидетельство особой жестокости «демократических» войн. Во Второй мировой войне дипломатия играла свою роль, но только с Японией и только под самый занавес, потому что союзники приняли условие — сохранение ее императорской системы правления, притом что возможность продления правления Гитлера ими даже не рассматривалась.

Конкретный случай контроля над вооружениями

Будучи сведена к узким и строго определенным вопросам, даже вполне кооперативная дипломатия, руководствующаяся прямолинейной логикой, может сосуществовать с неразрешенными конфликтами по более широким вопросам. Такая дипломатия может служить одной или всем сторонам, отклоняя постоянное соперничество от тех направлений, которые представлялись нежелательными всем. В случае территориальных конфликтов одной из форм сотрудничества было взаимное приятие «буферных» государств, которые оставляли в покое обе стороны, даже если они по-прежнему стремились к экспансии в других местах. В контексте по большей части нетерриториального американо-советского конфликта (квазивоенные конфликты без войны как таковой) Государственный договор о восстановлении независимой и демократической Австрии от 15 мая 1955 года, по которому Австрия провозглашалась нейтральным государством, был редким и нетипичным примером кооперативной дипломатии широкого масштаба. Гораздо более типичным был Договор о запрещении ядерных испытаний в атмосфере от 1962 года, открывший собою длинную череду соглашений о контроле над вооружениями, которая продолжается и поныне, уже с Российской Федерацией. Энергия и пыл, с которым обе стороны вступили в ядерное соревнование, служившее заменой активным военным действиям, вовсе не уменьшились, но достигнутое благодаря договору отвлечение состязательных усилий от ядерных взрывов в атмосфере было выгодно обеим сторонам, а также и всему остальному человечеству. В договоре крылась ошибка: отвлечение конфликтующих энергий ложно принималось за частичное разрешение самого конфликта, что наводило на неверную мысль, будто дальнейшая последовательность частных соглашений может покончить с конфликтом. В течение всей «холодной войны» переговоры по контролю над вооружениями нередко ложно толковались как форма разрешения конфликта, тогда как на деле они затрагивали лишь один из симптомов конфликта.

Часто считалось, что сам по себе процесс переговоров оказывает полезный и успокаивающий эффект. Так оно и было, но это лишь одна сторона медали. Поскольку сами по себе ограничения вооружений не сдерживают соревновательного импульса, а попросту отклоняют его в сторону, их последствия зависят от специфических свойств ограничиваемых видов оружия, а также от свойств новых видов оружия, которые производятся за счет ресурсов, высвобожденных таким образом. Первые виды оружия известны, а вторые — нет. Поэтому погоня за контролем над вооружениями представляет собою азартную игру для обеих сторон, хотя она систематически благоприятствует той стороне, которая более расположена к нововведениям (в американо-советском соревновании это были обычно Соединенные Штаты). В любом случае разработка новых видов оружия, причиной которой становятся договорные ограничения уже существующих вооружений, должна привести к появлению напряжения в новых сферах взаимоотношений конфликтующих сторон. Новые виды оружия часто обладают новаторскими конфигурациями, которые нарушают установившиеся модели взаимодействия между силами с каждой стороны. Проистекающим из этого «инновационным шоком» без труда преодолевался успокаивающий эффект переговоров о контроле над вооружениями, шедших в годы «холодной войны», чем и объясняется то, что за этими прославляемыми соглашениями следовали периоды острого напряжения.

Погоня за контролем над вооружениями сама обусловлена парадоксальной логикой, когда к успешным соглашениям, тем или иным образом сдерживающим соревнование, успешно приходят в итоге переговоров. В частности, как происходит с любой другой деятельностью в области стратегии, настойчивая погоня за контролем над вооружениями должна, в конце концов, стать саморазрушающей после кульминационной точки — в данном случае после некоторого накопления договорных ограничений. И именно механизм «верификации», то есть процедур и устройств, используемых для того, чтобы удостовериться в соблюдении договорных ограничений, является средством (но не причиной) самоуничтожения контроля над вооружениями.

Пребывая в зависимости от спутникового наблюдения, радарного слежения и данных разведки разного рода, верификация представляет собою sine qua поп (необходимое условие) контроля над вооружениями: ведь то, что невозможно верифицировать, невозможно и ограничить. Однако не все виды оружия достаточно зримы для того, чтобы их можно было обнаружить и надежно подсчитать, и не все формы их эксплуатационных качеств достаточно прозрачны для того, чтобы их можно было оценить. Если все существующие виды оружия, численность и характеристики которых можно верифицировать, успешно ограничены по взаимному соглашению, то ранее затрачиваемые на них энергия и ресурсы направятся на изобретение новых видов оружия, еще не подлежащих контролю. Одни из них будут достаточно видимы для того, чтобы их можно было оценить и подсчитать дистанционными методами, другие же — нет. Если новые виды оружия, которые можно верифицировать, в свою очередь подвергнутся затем ограничениям, результатом станет дальнейшее отвлечение усилий на новые виды оружия. В конечном счете, пока процесс продолжается и все верифицируемые виды оружия должным образом подвержены действенным ограничениям, все ресурсы разработки и производства будут направлены на изобретение таких видов оружия, которые по той или иной причине невозможно верифицировать и которые поэтому не могут быть подвержены ограничениям. Гонка вооружений продолжится и после этой точки. Но контроль над вооружениями прекратится, уничтоженный собственным успехом, — точно так же, как совершенное противотанковое оружие, которое должно было бы стать причиной исчезновения танков со всех полей сражений, или как армия, продвинувшаяся настолько далеко, что уже движется к собственному самоуничтожению.

Тот факт, что дипломатия, занятая контролем над вооружениями, в лучшем случае может достичь лишь специфических ограничений, налагаемых на отдельные виды оружия, отнюдь не служит ей приговором, ибо именно такова ее цель. Конечно, этот процесс нельзя порицать за хроническую склонность видеть в себе средство разрешения скрытой враждебности и прелюдию к полному разоружению. Но тем не менее во внутренней политике стремящихся к благосостоянию стран с демократически избранными правительствами нет более естественной ошибки, чем эта, когда примирение конфликтующих интересов является ежедневным занятием политики.

Напряженность между целями, поставленными для внутренней жизни страны по законам прямолинейного мышления, и конфликтным измерением международной политики — не универсальное состояние. Правительства, правящие квазивоенными методами у себя дома, с гораздо меньшей вероятностью будут преследовать неуместно кооперативные цели на международной арене. Их лидеры отнюдь не нуждаются в сколько-нибудь более глубоком интеллектуальном понимании парадоксальной логики; в действительности они могут быть примитивами, вовсе не мыслящими в подобных категориях. Но привычка полагаться на секретность, обман, устрашение и силу дома сама по себе является обучением стратегии, так как модели поражения и успеха сами подсказывают схемы действия в этой логике. В той же степени, в которой ориентированная на консенсус политика у себя дома вдохновляет на прямолинейно-логические перспективы во внешней политике, внутренняя политика диктаторского режима готовит правителей к логике конфликта за рубежом. Отсюда не следует никакой особой предрасположенности к конфликту. Как показывают исторические свидетельства, диктаторские режимы могут быть безупречно миролюбивыми, а демократии — яростно агрессивными. Например, в XIX веке становящаяся все более и более демократичной Британия делалась все более и более агрессивной, подчинив изрядную часть Южной Азии и Африки, а ее главным соперником в имперской экспансии была Франция, особенно после того как в 1871 году к власти в ней пришло демократическое правительство. Наверное, не имеет смысла взывать к духу времени, чтобы все это объяснить: электораты обеих стран по-прежнему приветствуют применение силы в отдаленных странах, когда возникает соответствующая возможность. Общенародный энтузиазм британцев, одобрявших войну за Фолклендские острова в 1982 году, озадачил других европейцев, а Франция пыталась играть ведущую роль в войне в Косове в 1999-м при полной поддержке общественности.

Как мы видим из вышеприведенных примеров, не существует асимметрии намерений. Но возможна асимметрия эффективности. Ее последствия проявляются в борьбе между странами, наращивающими благосостояние, и режимами, наращивающими власть, которые пытаются применить за рубежом то, что они ежедневно практикуют у себя дома. Первые из них без особого труда преобладают в производстве и техническом развитии, но в том, что касается применения секретности, обмана и устрашения, правительства, больше в этом практиковавшиеся, выказывают и большее мастерство. Однако затяжная война может упразднить это различие. В ходе Второй мировой англо-американские демократии доказали свое превосходство именно в секретности и обмане, причем настолько, что в ретроспективном взгляде немцы и японцы предстают едва ли не простачками. Но когда приходится иметь дело с конфликтными аспектами международной политики в мирное время, прямолинейно-логические подходы являются несомненным источником слабости, которая может весить немало в балансе сил. Поражение Ирака в 1991 году и Сербии в 1999 году, нанесенное главным образом демократическими коалициями, доказало как их огромное материальное превосходство, так и тот факт, что нужно приложить изрядные усилия, чтобы одолеть оппонентов, не слишком поддающихся воздействию и привыкших править диктаторскими методами. Кроме того, в обоих случаях победы демократических стран было недостаточно для того, чтобы сместить правителей, один из которых все еще остается у власти, когда я пишу эти строки.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.