УТРО ТУМАННОЕ Современная Россия в поисках национальной идеи

УТРО ТУМАННОЕ

Современная Россия в поисках национальной идеи

Национализм в наше время можно назвать пробным камнем, на котором обнаруживается лживость и непрактичность парламентского правления. Примечательно, что начало национальности выступило вперед и стало движущею и раздражающею силою в ходе событий именно с того времени, как пришло в соприкосновение с новейшими формами демократии. Довольно трудно определить существо этой новой силы, и тех целей, к которым она стремится; но несомненно, что в ней — источник великой и сложной борьбы, которая предстоит еще в истории человечества и неведомо к какому приведет исходу. Мы видим теперь, что каждым отдельным племенем, принадлежащим к составу разноплеменного государства, овладевает страстное чувство нетерпимости к государственному учреждению, соединяющему его в общий строй с другими племенами, и желание иметь свое самостоятельное управление со своею, нередко мнимою, культурой. И это происходит не с теми только племенами, которые имели свою историю и, в прошедшем своем, отдельную политическую жизнь и культуру, но и с теми, которые никогда не жили особою политическою жизнью.<..> Провидение сохранило нашу Россию от подобного бедствия, при ее разноплеменном составе. Страшно и подумать, что возникло бы у нас, когда бы судьба послала нам роковой дар — всероссийского парламента! Да не будет.

К. П. Победоносцев. «Великая ложь нашего времени» (1884)

1.

Провидение, как мы теперь знаем, не сохранило нашу Россию ни от национализма, ни от парламента. Который все более и более становится похожим на «роковой дар» в ходе постепенного перехода к практической однопартийности.

Но действительно, парламентаризм есть стимулятор национализма. Вернее, двух национализмов: этнического и, так сказать, общенационального. Но тут возникает интересная диалектика: «общенациональный национализм», то есть институциональное оформление и массовое осознание своего отечества как чего-то единого и обособленного от других отечеств, предшествует национализму этническому. Больше того, является для него необходимой предпосылкой — необходимой в прямом смысле: не обойти.

Еще больше: я убежден, что не только этнический национализм (безразлично, национализм меньшинств или национализм большинства) вторичен по отношению к идее и институтам отечества. Сами этносы как осознаваемый институционально оформленный — а не просто наблюдаемый извне феномен — вторичны по отношению к нации (нации-государству или нации-отечеству). Иными словами, не этносы сливаются в нацию, которая потом становится политическим и даже мирополитическим организмом (отечеством, страной), а как раз наоборот — отечество-страна как действующее лицо мировой политики создает нацию (свою популяционно-идеологическую внутренность), а уж из нации в процессе демократического развития выделяются этносы-меньшинства.

Сказанное, разумеется, не означает, что я отрицаю существование этносов-племен. Ни в коей мере. Но это — этносы-в-себе. Они живут себе на периферии мировых политических процессов, осознавая свои различия согласно законам Ф. Барта и отвечая на вопросы приезжих антропологов. Этносы-для-себя — это уже меньшинства внутри большой нации, которые стремятся отгрызть кусок от большого и красивого тела родины. Или нанести ей какие-то иные обезображивающие повреждения.

Формирование понятий об отечестве как о едином теле исчерпывающим образом (на мой, разумеется, взгляд) проанализировано Эрнстом Канторовичем в его известной статье «Умереть за родину» (1951). Поскольку родина и народ суть в равной мере Тело Христово, пишет Канторович, то смерть за родину с XIII примерно века приравнивается к смерти за Христа с последующим попаданием в рай. Добавлю, что посягательство на целостность отечества чаще всего описывается телесными метафорами. «Резать по живому» — фраза самая распространенная и самая памятная для нас, бывших советских людей. Отсюда какая-то плотская враждебность к национализму меньшинств.

Демократическое государственное устройство (в том числе пакет коллективных прав) и парламентаризм как залог публичной дискуссии всячески способствуют и институированию этносов как политических суб— или паранациональных организмов и, соответственно, расцвету этнического национализма.

О современном этническом национализме написаны сотни книг и без счета статей (среди них и работы автора этих строк). Но в этих заметках я сосредоточусь на национализме отечества, национализме, если можно так выразиться, интегральном — вернее, пытающемся интегрировать весьма разнородное население страны в некое общее для всех целое, связанное какими-то надежными — но не совсем понятно какими — узами. Одним словом, интегрировать население в нацию. И одновременно отдифференцировать нацию, понять и затвердить, чем она отличается от других.

Здесь возникает вопрос о так называемой «национальной идее».

2.

Прежде, чем начать разговор о национальной идее для современной России, о попытках ее сформулировать, выразить или хотя бы почувствовать, хотелось бы сделать ряд оговорок, так сказать, методологического плана.

Во-первых, национальная идея изобретается, как правило, post factum. Даже американские колонисты XVII века, охваченные религиозным энтузиазмом, сначала должны были расселиться в Новой Англии, а уж потом объявить себя Новым Израилем.

Во-вторых, национальная идея есть явление скорее верхушечное, чем народное. Вряд ли соловьевская «La Idee Russe» могла достучаться до русского народа — и не только потому, что эта статья была написана по-французски. А потому, наверное, что идея триединства церкви, общества и государства, а также христианского экуменизма была слишком уж высокоумна. Национальная идея может стать массовым феноменом в пору массовых же народных движений — переселений, реформаций, революций, войн или заметных идейных брожений. Однако здесь тоже возможны вопросы. Трудно судить, насколько весь русский народ в середине 1870-х гг. так уж страстно стремился воздвигнуть крест над Святой Софией, освободить братьев славян от османского ига и объединить их под властью российского самодержца. Или, например, все ли российские «красные» были охвачены идеей Мировой Революции. Легитимация народным мнением имеет очень давнюю традицию и весьма высокую ценность, поэтому нельзя исключить, что идеологи выдавали и продолжают выдавать собственные мысли за народные чаяния.

В-третьих, даже как верхушечное явление национальная идея имеет значение скорее объяснительное, чем предсказательное. И уж конечно, ее не следует путать с инструментами массовой консолидации. Здесь связь если и существует, то многоступенчатая, опосредствованная. Поэтому, даже сочинивши какой-нибудь красивый призывный лозунг, не следует тешить себя надеждой, что он «овладеет массами и станет материальной силой» без специальных и весьма дорогостоящих пропагандистских усилий. Поэтому, кстати говоря, ничем не кончилась затея десятилетней давности, когда группу интеллектуалов поселили в резиденции «Волынское» и поручили изобрести современную русскую идею.

В-четвертых, надо иметь в виду, что само словосочетание «национальная идея» может пониматься двояко. Оно может означать идею нации (то есть представление о стране, народе, государстве) — или же идею, которая нацией руководит. Грубо говоря, речь идет либо о национальном самоанализе, либо о коллективном проекте для нации (о национальном проекте в первоначальном смысле слова). Может показаться, что одно невозможно без другого, но прямой связи здесь нет, хотя в идеальном случае хороший проект для нации, определяющий пути ее развития, опирается на результаты самоанализа нации, на согласованные представления о том, что она такое. Но в реальности национальные проекты — прерогатива правящей элиты, а национальный самоанализ — занятие независимых интеллектуалов. Объединение интеллектуалов и властвующей элиты приносит печальные плоды. Интеллектуалы начинают впрямую обслуживать власть и тем самым резко снижают качество своей работы. Другой вариант — интеллектуалы как власть. Это сформулированный Платоном идеал государства, которое отнимает свободу у всех, и в первую голову у самих интеллектуалов. Тут о качестве интеллектуальной работы вообще говорить не приходится.

Наверное, именно поэтому из затеи «Русская идея-1996» ничего не вышло. Начальство хотело получить Идею-Проект, а приглашенные интеллектуалы занялись изучением Идеи-Представления. Исследование показало, что Русская Идея (а также Русский Идеал, Русский Смысл, Русская Миссия и Русская Перспектива) в общественном сознании понимаются весьма широко — до потери качественной определенности. Русская Идея — это «наше все», но не по Аполлону Григорьеву, а по гоголевскому Осипу. Веревочка? Давай сюда веревочку, пригодится в дороге подвязать что-нибудь… Едва ли не единственным позитивным результатом сидений в Волынском было предложение Леонида Смирнягина: на сегодняшний день вот наша национальная идея и призыв к народу — «не ссы в подъезде». Это было мудро, но неосуществимо.

Наконец, в-пятых, рассматривая национальную идею в обоих смыслах слова, не следует стремиться к стройности и непротиворечивости как финальной концепции, так и промежуточных рассуждений. Представления нации о самой себе — равно как и ее устремления в будущее — зыбки, изменчивы и включают в себя дискурс об этих представлениях и устремлениях. В этой области издержки логицизма запретительно высоки.

3.

Почти всегда правящая элита получает страну в готовом виде, в наследство от прежнего режима. Случаи, когда отечество еще предстоит создать, достаточно редки. К сожалению или к счастью, Россия попала именно в этот редкий разряд. Даже среди редких он редок — в случае «недосозданного отечества» обычно речь идет об объединении, воссоединении или отвоевании земель. России же предстояло (и посейчас предстоит) сформировать представления об отечестве в урезанных границах. Общественное сознание с трудом может с этим примириться — а если совсем честно, то не примирилось до сих пор. До сих пор миражи СНГ мерцают в российских руководящих кабинетах, а в головах простых граждан до сих пор крепко сидит убеждение, что Крым — наш (и добро бы только Крым).

Так или иначе, знаменитое высказывание Массимо Д’Азельо «Италию мы создали — теперь нужно создать итальянцев» чрезвычайно актуально для России. Пусть в несколько иной редакции: «Российскую империю и ее советскую версию мы потеряли — теперь нужно создать…»

Тут повисает неловкая пауза. В мировом лексиконе до 1991 года слово Russians обозначало граждан СССР, практически независимо от их «этнической принадлежности» (пишу в скобках, обозначая тем самым свою особую позицию по проблеме этноса). Впрочем, этничность в СССР была сконструирована, а проще говоря, навязана. Политизированные постимперские этносы — вот что получила Россия в наследство от Советского Союза. Именно поэтому назвать русскими все население РФ не получается; а к слову «россияне» жители страны привыкают медленнее, чем хотелось бы. Но нравится — не нравится, а привыкать приходится. Потому что на выбор ничего не предлагается. Итак, «РИ — СССР мы потеряли, получили РФ, теперь пора создавать россиян».

Но, как мы помним, нацию порождает согласованное представление об отечестве, о стране как некоей отдельности, как о мирополитической единице. С отдельностью, как мы видим, есть проблемы. В самом простом смысле — территориальном. Вообще Россия — страна крайне неудобная для себя самой. Все ее силы и средства уходили и уходят на удержание территорий. Сюда относятся и охрана границы, и необходимость заселять и осваивать безлюдные и малопригодные для жизни районы, и пресловутое сверхдорогое «транспортное плечо». Вообще неудобно жить в поясе территорий если не спорных в строгом международноправовом смысле, если не впрямую угрожаемых в смысле агрессии или массированной несанкционированной миграции (хотя такие тоже есть), то отчасти как бы сомнительных, растушеванных в смысле представлений народа о своей территории.

Есть проблемы и с пониманием мирополитической роли страны. Ни правящая элита, ни интеллектуалы так и не ответили на главный в этом смысле вопрос. Является ли Россия европейской державой (как наказала матушка Екатерина) или же мы скифы азиатские? Сдается, что пока и элите, и интеллектуалам, и вообще образованному сословию нравится сидеть между двумя стульями. Дело житейское. Бывает, что человеку удобнее работать на двух работах, чтобы каждый работодатель знал, что он не единственный кормилец и благодетель. Но так не может быть всегда — и у отдельного ловкача, и тем более у страны в целом. Время, когда Россия вовсю использовала выгоды своей мирополитической неопределенности, заканчивается.

Народ сплачивает беда. Но не любая, а только та, перед которой все равны. Октябрьский переворот разобщил население России и не дал возможности склеить его в нечто единое в новых-старых границах социалистического отечества. Нации не получилось — да и не могло получиться в ситуации великого сословного передела, когда, по точным словам Ивана Солоневича, была сделана ставка на сволочь. Как-то сплотить бывшую империю смогла сталинская национальная политика — те самые сведенные в иерархию политизированные этносы. Узаконила власть большевиков Великая Отечественная война — всеобщая беда и тотальная угроза. Однако русский патриотизм, сработавший на поле боя, не мог — да и не смог бы без коренной реконструкции СССР — сработать в национальном строительстве.

Смешно, наверное, сравнивать с величайшей войной так называемый дефолт августа 1998 года, но он стал для новой России той самой сплачивающей бедой. Обрушение финансовой системы ударило практически по всем людям. Одни потеряли громадные состояния, другие — скромную, но достойную зарплату. Все потеряли веру в наступившую прекрасность (или, как минимум, устойчивость) жизни — и своей собственной, и национальной. После первых пореформенных пиров наступило некое отрезвление. Так сказать, утро туманное. В такую пору в голову лезут мысли о будущем. Хочется начать новую жизнь. Правильную.

Собственно, стремление к некоей пока еще плохо обдуманной и неясно рисующейся правильности жизни и стало на первых порах главной объединяющей идеей для населения России. Теракты, взрывы, пожары и иные катастрофы на суше, на море и в небесах, которыми так богаты были последние годы, тогда никто не мог предугадать, а тем более — предположить в ходе рассудительного рассмотрения ситуации. Хотя задним числом понятно, что многое из нынешнего уже тогда намечалось. Но задним числом — не считается.

А тогда — как бы в противовес бурной ельцинской семилетке от путча до дефолта — захотелось жить по плану.

5.

План — это, говоря иными словами, проект. Выше я говорил о двух разновидностях национальной идеи — Идея-Представление (кто мы, откуда и как) и Идея-Проект (что делать).

У модного ныне словосочетания «национальный проект», в свою очередь, тоже есть два значения. Первое, весьма распространенное во всем мире — некая крупная экономическая (чаще всего строительная) затея в небогатой стране. Например: «строительству данного моста (канала, дороги, завода и т. п.) присвоен статус Национального Проекта». Собственно, именно такими национальными проектами-символами в начале советской индустриальной эры были Днепрогэс и Магнитка, а в конце ее — БАМ. Только назывались они ударными стройками.

Но есть и другое значение — именно как масштабный план развития страны, как национальная идея, обращенная не столько на понимание, сколько на (пере)осуществление своей страны и ее народа. Автор этих строк первым употребил слова «национальный проект» в таком смысле — да и вообще, кажется, впервые заговорил о национальном проектировании. Должен признаться, что я лишь переформулировал тезис одного британского исследователя, приведенный в статье Виктории Коротеевой. А именно: «Английский исследователь Брайан Барри (1996) убедительно показал иллюзорность понятия „коллективная цель“ для Великобритании <…>. Между 1880 и 1960 годами Британская империя предлагала некоторую глобальную историческую идею, однако у нее нет наследников. Самое большее, что можно сказать: коллективный проект британцев состоит в том, чтобы отыскать этот коллективный проект» (Существуют ли общепризнанные истины о национализме. «Pro et Contra», 1997, № 2 (3)).

Речь шла о «коллективном проекте» — я дерзнул переименовать его в «национальный проект». В марте 1998 года я писал:

«…своеобразие национального проекта зависит не от доброй воли властей или умственного усердия мыслителей, а от уже сложившихся политических институтов.

Сначала появляется институт. Конечно, он не с неба падает, а возникает в результате сложного, но зачастую случайного взаимодействия сил и интересов — как, например, нынешний российский институт президентской власти. Потом развивается социальное действие, направленное на максимальное использование этого института. Потом вырабатывается соответствующий дискурс как некое внутри себя логичное рассуждение — чтобы был возможен адекватный разговор по поводу института и связанных с ним социальных действий. И только потом появляется Идея-Проект, суммирующая все это в общедоступном и по возможности воодушевляющем тексте. Тут-то и приходит очередь специально приглашенных интеллектуалов.

Им поручается в высшей степени тонкое дело — сгармонизировать реальную политику с народными чаяниями. Как правило, это нерешаемая задача — хотя бы потому, что народное чувство нацелено на громкую победу, а реальная политика — на тихий компромисс (зачастую именно с тем, кого народ считает врагом). <…>

Искомая российская национальная Идея-Проект, как мне кажется, уже определена нынешней российской институциональностью. При том, что эта институциональность многим не нравится, при том, что она все еще изменчива и разболтана, она обладает легко различимой качественной определенностью. Можно много и долго говорить, какова она, эта определенность, в центре и в регионах, в политике, экономике и культуре, но в любом случае речь идет об известных красотах либерального квазимонархического режима. Сочетание амбициозности и робости во внешней и внутренней политике, бессильная свобода мысли и слова, особое значение „ближнего круга“, фаворитизм и вытекающие из этого ценности фортуны, молниеносных карьер и обогащений. Главное же — конвертирование власти в собственность.

Задача идеологических профессионалов — описать всю эту реальность в словах, максимально приемлемых для общественного сознания. Дать своего рода идейную легитимацию происходящего (вернее, уже происшедшего) и тем самым обеспечить преемственность власти в самом общем смысле, то есть сохранность уже сложившихся институтов. Выражаясь патетически, сохранность родины, какая она ни есть» (Д. В. Драгунский. Тоска по родине. «Дружба народов», 1998, № 3).

Проблема национального проекта оставалась волнующей. В 1999 году объединением бизнесменов «Клуб 2015» был проведен большой экспертно-аналитический семинар «Сценарии для России», по результатам которого была выпущена одноименная книга, где рассматривались несколько вариантов развития событий. В 2000 году автор этих строк основал, при активной поддержке «Клуба 2015», Институт национального проекта, научным руководителем которого проработал до начала 2006 года. В 2002 году был запущен семинар «Сценарии для России-2»; в 2003 году вышла книга «Россия между вчера и завтра», сборник аналитических записок о развитии страны. Однако времена менялись довольно быстро — и собственно сценарная (то есть «проектная») часть работы не была опубликована.

Поделюсь некоторыми соображениями семилетней давности. Были предложены четыре сценария развития России до 2015–2020 года: собственно, три национальных проекта и один тупиковый вариант. Первый проект базировался на развитии институций гражданского общества, местного самоуправления, парламентаризма на всех уровнях. Второй проект — «ударная стройка» не менее чем сорока современных университетских центров на всей территории России, с привлечением средств нефтяного бизнеса. Третий проект — преимущественно инфраструктурный: строительство мощного сухопутного транспортного коридора «Нидерланды — Япония» (точнее, российской его части), который мог бы взять на себя до трети контейнерных перевозок, в настоящее время идущих морем.

Четвертый же сценарий предостерегал от превращения России в зону транзита — законного транзита невосполняемых ресурсов (энергоносителей), почти законного перемещения нажитых денег на Запад, полузаконного транзита мигрантов, незаконного транзита наркотиков, оружия, пиратской интеллектуальной собственности и т. п.

6.

Жаль, что выражение «национальный проект» так измельчало, превратившись в маломерный аналог брежневской Продовольственной программы и горбачевского обещания дать каждой семье отдельную квартиру. Не в словах, собственно, дело, а в том, что нет масштабной «народной затеи» (поскольку именно так можно перевести на чистый русский язык иностранное словосочетание «национальный проект»).

Жаль, что потихоньку сбывается именно четвертый сценарий, который можно обозначить как полный национальный кошмар.

Жаль, что телесное снова возобладало над ментальным (духовным, интеллектуальным). Сочетание мелкобуржуазного потребительского ажиотажа с почти физически ощущаемой неприязнью к инородцам и иноверцам возвращает нас к средневековой концепции (точнее сказать, к средневековому переживанию) Отечества как единого тела (см. первый параграф этого текста).

Жаль, что значительная часть российской элиты (и властной, и вроде бы независимой интеллектуальной) вновь погружается в евразийские сноподобные фантазии.

Жаль, что до сих пор так и не определена наша позитивная национальная специфика — в политике, общественном устройстве, в культуре и в повседневности. Парадоксы типа «Мы азиаты, но белые» или «Европа сидит на нашей газовой игле» неглубоки и мало что объясняют.

То есть национальной идеи нет, как не было. Утро туманное слишком затянулось и затянуло нас в воронку советской, а то и более замшелой архаики.

Самым опасным было бы погрузиться в туман и жить на ощупь. Или ждать, когда туман разойдется сам собою. Надо уже сейчас думать о строительстве новой жизни. Вернее, о продолжении жизни, которая не прерывалась никогда.

7.

И в заключение — одна немаловажная подробность. Эпиграф взят из знаменитой статьи Победоносцева «Великая ложь нашего времени». Но этот образцовый манифест воинствующего антидемократизма, дремучей реакции и пр. и пр. — отнюдь не оригинальное сочинение, а перевод-пересказ из немецкого публициста Макса Нордау. Таким образом, не только российская демократия, но и российское политическое мракобесие имеет отчетливо европейское происхождение.

Кризис демократии — глобальная проблема. Но, даже пытаясь лечить мировые недуги домашними средствами, мы все равно остаемся в рамках европейской цивилизации. Это вселяет бодрость и укрепляет дух.

Написано осенью 2006 года («Неприкосновенный запас» № 6, 2006)

Данный текст является ознакомительным фрагментом.