«МАЛЫШ»

«МАЛЫШ»

Прежде чем приступить к разбору вариантов «Малыша», хотелось бы сказать несколько слов в защиту этой повести. АБС неоднократно отзывались о ней как о «проходной, необязательной». Многие читатели (в том числе и некоторые «людены») тоже не придают особого значения «Малышу»: написанная Авторами как некое дополнение к миру Полудня, особой идейной нагрузки не несущая, повесть объявляется скучной для обстоятельного разбора, не интересной для критиков и литературоведов.[18]

Однако, впрочем, БНС в «Комментариях» высказался о «Малыше» так: «А сейчас я иногда думаю (не без горечи), что именно в силу своей аполитичности, антиконъюнктурности и отстраненности эта повесть, вполне возможно, переживет все другие наши работы, которыми мы так некогда гордились и которые считали главными и "вечными"».

Не касаясь прочих достоинств «Малыша», скажу лишь об одном. Как мне кажется, в «Малыше» Авторы наиболее приблизились к творчеству Ф. Достоевского, а именно к одной из главных его составляющих: при чтении всех персонажей жалеешь. Это чувство, чувство жалости (не сожаление, не сопереживание, сочувствие и уж ни в коей мере не снисходительное понимание недостатков того или иного персонажа — жалость в чистом виде, не замутненная никакими дополнительными чувствами), в настоящее время настолько редко встречается в жизни, а значит, литературе, которая является отражением действительности, значимость «Малыша» повышается многократно. Ибо в наше время все привыкли жить, сообразуясь с мнением Стася о Малыше «А жалеть… Почему, собственно, я должен его жалеть? Он бодрый, живой… Совсем не жалкий».

РУКОПИСЬ

Работа над рукописью «Малыша» проходила в несколько этапов.

Как пишет БНС в «Комментариях», фабула повести была впервые придумана 22 февраля 1970 года под названием «Операция МАУГЛИ» и была кратко описана в рабочем дневнике: «На планете, населенной негуманоидным пассивным племенем (вырождающимся после биологической войны), разбился звездолет с супружеской парой и ребенком. Ребенка спасают аборигены. Через десяток лет прибывает новая экспедиция, обнаруживает человеческие следы, а аборигенов принимает за животных. В поисках невольно разрушают дома и пр. Возникает конфликт. Маугли отзывается, как <обычно> привык защищать своих медлительных отчимов от диких зверей. Его захватывают. Дальше на Землю. Приключения на Земле…» Финал повести БНС описывает в «Комментариях» так: «Появляется Горбовский со своей внучкой, тайно переправляется на остров, где живут аборигены и улаживает все конфликты ко всеобщему удовлетворению. “Deus ex machine”.

Из «Комментариев» же можно узнать, что в июле 1970 года фабула изменилась: «…медлительные вымирающие аборигены превратились у нас в могучую цивилизацию «гетероморфов», населяющую подземные пустоты мрачных и загадочных «Морщинистых островов»; неловкие действия ничего не понимающих в ситуации землян (вернее, их кибернетических ловчих) приводят к конфликту, в который, разумеется, вмешивается Малыш… маленькая, но беспощадная война… разъяснение всех недоразумений… земляне уходят».

Затем, опять после переработки фабулы, уже более приближающейся к окончательному ее варианту, Авторы пишут начало, три страницы, которые приводятся ниже:

Дик сказал, что у него предчувствие. Я признался, что у меня тоже предчувствие. На самом деле никаких предчувствий у меня не было, просто пейзаж с крейсерской высоты открывался такой, что у нормального человека недобрые предчувствия должны были возникать с неизбежностью. Представьте себе: во-первых, сам остров, круглый, розовато-серый, сплошь изрезанный извилистыми нитями «траншей», как будто невероятный великан высунул из-под поверхности океана подушечку грязноватого пальца — посмотрите в лупу на подушечку какого-нибудь своего пальца, предварительно потерев его о что-нибудь пыльное, и вы поймете, что я имею в виду. И сам океан вокруг острова, свинцовый, ледяной, на редкость неприветливый, а у самого горизонта — черный, как тушь, утыканный неподвижными сахарными клыками айсбергов. И над всем этим — небо, безоблачное, но тоже безрадостное, ледяное, серо-лиловое, со слепящей лиловатой точкой солнца. Нечеловеческое зрелище. Но я, наверное, не совсем нормальный человек, и насчет предчувствий у меня было слабовато. Привык, наверное. Вот Дик — он не привыкает. Он вживается. По его словам, каждый настоящий егерь, явившись на новую планету, должен прежде всего вжиться в ее природу, как бы раствориться в ней, включиться в ее метаболизм, ощутить в себе каждую ее травинку, каждую бактерию, не говоря уже о всяких крупных животных, с которыми, как я понял, ему надлежит чуть ли не научиться совместно пищеварить… Смутная, конечно, теория, но я верю, что Дик и в самом деле к чему-то такому стремится и чего-то такого добивается. Не врет же он, в самом деле. Ну, я стараюсь не отставать, хотя я и не егерь, а кибертехник, и мне, честно говоря, надо бы вживаться не в чужие миры, а в своих родимых киберов.

Пока я раздумывал обо всем этом, Дик стоял спиною ко мне, расставив ноги и сложив руки на заду, упершись лбом в прозрачную стену рубки, а «Колючка» медленно плыла на высоте ста пятидесяти метров, пересекая остров с востока на запад.

— Это у нас будет третья посадка? — спросил Дик, не оборачиваясь.

— Четвертая, — сказал я.

— Четвертая, — повторил он мрачно. — Слушай, а может быть на этом паршивом острове вообще нет крупных животных?

— Тебе виднее, — сказал я.

Дик оттолкнулся лбом от стены и сел рядом со мной за пулы

— Вот это мне больше всего не нравится, — объявил он. — Мы сделали три посадки. В самых обещающих точках. На побережье. В зарослях. Вблизи теплых источников. И ничего.

— А где — чего? — спросил я. — «Паука» отловили полтора месяца назад, «устрицу» — месяц назад, и с тех пор ни одна «Колючка» ничего нового не добыла.

Он повернул ко мне свою узкую физиономию и некоторое время глядел исподлобья.

— Не понимаешь? — спросил он наконец.

— Нет, — сказал я с вызовом. — А ты?

Он не удостоил меня прямого ответа. Он принялся терпеливо объяснять. Сил никаких не было, до чего терпеливо.

— Дело не в том, что мы здесь ничего не отловили. Дело том, что мы здесь ничего и не видели. Десяток ящериц и два десятка насекомых. И ни одного крупного животного.

Он раздраженно потыкал пальцем в клавишу контрольного вызова. Я взял его руку и уложил ее на подлокотник.

— Так ведь холодища какая, — сказал я.

— Холодища… Ты что, Морщинистых островов не знаешь? Здесь везде холодища. На любом другом острове за три посадки ловчие обнаружили бы уж какое-нибудь диво.

— А может, они и здесь обнаруживали, — возразил я. — Н второй посадке они же копали что-то такое…

— На третьей тоже копали, — сказал Дик. — А что выкопали? Я вынужден был признать, что не выкопали ничего.

— Нет, — сказал Дик. — Ты уж мне поверь. Поверь старому егерю: здесь что-то не то.

Я посмотрел на него.

— Помнится, давеча, после второй посадки Яков говорил то же самое Нине Петровне… И оставь в покое клавишу.

Дик несколько смутился, оставил в покое клавишу и буркнул:

— Ну вот видишь… И Яков тоже…

— Ладно уж, — сказал я великодушно. Мы помолчали.

— И все равно, — сказал Дик. — Неважно, кто первый сказал. Не в этом дело.

Ну конечно же, дело было не в этом. Дело было в том, что старого егеря одолевали предчувствия. Неважно, откуда они у него взялись. Из общих соображений, из подслушанных разговоров, из профессионального сверхъестественного чутья или из ощущений, вызванных нечеловеческим пейзажем. Должен вам прямо сказать: половину работников базы одолевали какие-нибудь предчувствия. И если подумать, ничего удивительного в этом не было. Планета мрачная, неприятная, обычно задерживаться на таких планетах дольше десяти-пятнадцати суток не рекомендуется, а наши старожилы сидят здесь уже больше года, и конца этому не видно. Во-вторых, планета обреченная, пройдет сколько-то там лет, не так уж много, и все на ней сгорит, океаны высохнут, континенты оплавятся, острова рассыпятся в пыль, и по некоторым предположениям планета эта несчастная вообще окажется внутри солнца, которое взорвется, раздуется, распухнет или что там еще делается с квазистационарными звездами — попробуйте представить себе, что вы день за днем и месяц за месяцем ходите по будущему кладбищу. Потом, ведь некоторые нервничают: астрофизика, конечно, наука точная, но вдруг все-таки?.. У меня у самого иногда воображение разыгрывается, и я принимаюсь по пальцам пересчитывать, сколько у нас звездолетов и успеем ли мы до них в случае чего добежать. Глупо, конечно, но никуда не денешься. Нет-нет, да и поглядишь на солнце — как оно там? Ну, и потом — задача и ответственность. За такое предприятие Земля еще никогда не бралась. Спасти целую биологию, переселить целый мир. Двести пятьдесят миллионов триста тринадцать пар чистых и шестьсот тридцать семь миллионов пятьсот шестьдесят восемь тысяч пар нечистых. Только на самом деле все это обстоит еще гораздо сложнее, потому что нужно не только просто переселить образцы фауны и флоры, но ей и найти правильные пропорции, четко разобраться, какие условия для [Далее отсутствует. — С. Б.]

И затем Авторы пишут черновик. Этот черновик испещрен рукописной правкой. Первоначальный, машинописный вариант значительно отличается от окончательного текста «Малыша», отсутствуют в нем Майка и Геннадий Комов (вместо них — Дик и Каспар Тендер), Малыш еще не считает себя единственным обитателем планеты, он знает о негуманоидах и называет их «мои друзья. Второй (если учитывать рукописные правки) черновик более близок к окончательному варианту.

Помимо рукописи, в архиве Авторов присутствуют заметки сюжету, основным линиям и даже некоторые выводы, сделанные, по-видимому, при обсуждении самой идеи повести. К примеру, определяя, вероятно, термин «гуманоид», Авторы записывают ее составляющие: «Гуманоиды — анатомически, физиологически, психологически.» При обсуждении сущности термина «потребности» Авторы записывают:

Потребности:

то, без чего сущ-во чахнет и умирает,

то, без чего сущ-во скучает и тоскует то, без чего сущ-во беспокоится, не находя себе места.

После этого рядом с двумя последними строчками помечают: «Пассивная и активная стороны».

Классифицируют Авторы и типы цивилизаций, определяя основные различия:

Овладение природой = технологическая цивилизация.

Сознательное приспособление к природе = биологическая цивилизация.

«Уничтожение» природы, создание инкубатора = свернутая цивилизация.

Названия глав «Малыша» вписаны в текст позже, то есть появляются они только во втором черновике. Причем в заметках эти названия правильны, а вот перенося их в черновик, Авторы допустили ошибку, поэтому в первых изданиях (до 80-го года) в названиях глав, отточенно выверенных и плавно перетекающих одно в другое («Пустота и тишина», «Тишина и голоса», «Голоса и призраки», «Призраки и люди», «Люди и нелюди», «Нелюди и вопросы», «Вопросы и сомнения», «Сомнения и решения»), вторая глава «Тишина и голоса» называется «Пустота и голоса», что ломает последовательность. Интересно и первоначальное написание слова «нелюди»: «не люди». В раздельном написании слово «нелюди» теряет отрицательный оттенок и ближе по смыслу к описываемому: просто НЕ люди.

Правя черновик, Авторы помечают для себя основные этапы доработки:

1. Дик должен присутствовать при разговоре с Малышом в конце.

2. В каждом разговоре Малыш — о бакенбардах Вандера.

3. Август Иоганн Бадер.

4. Свернувшаяся цивилизация — изучение людей. Воображение дает с легкостью то, что нужно долго испытывать в реальном мире.

5. Может быть, идеи Тендера рассеять по разговорам Дик — я — Вандерхузе.

В процессе правки многое изменяется: название планеты спасаемых аборигенов, а также и название самих аборигенов — сначала это Понт и понтиане, затем — Панта и пантиане; возраст персонажа Дика-Майки (вместо «Дик всего на два года старше меня» — «Майка — моя ровесница»). Каспар Манукян, который не прошел по конкурсу проекта «Ковчег», сначала зовется Сашкой (другой вариант — Яшей) Шахбазяном. Радиограмма из Лондона («…уважаемый Геннадий, еще раз напоминаю о вашем обещании дать отзыв…») в рукописи не от Картрайта, а от Джекобса.

Утверждал же, что Странники покинули Галактику, не Боровик, а Бюлов.

Первоначально Авторы хотели назвать тип корабля, который разбился, «аистом», но затем, в процессе написания рукописи изменили на «пеликана».

Боевые марши, которые были записаны на кристаллофоне Стася, вначале были не ируканскими, а тагорскими.

День рождения Малыша в рукописи варьировался: сначала двадцать первого АВГУСТА двести тридцать третьего года, тем — ФЕВРАЛЯ, позже — АПРЕЛЯ. И соответственно изменяется возраст Малыша в момент катастрофы: десять или тринадцать месяцев.

Ниже описываются отличия текста, в основном, первого варианта черновика от канонического текста.

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОДРОБНОСТИ

Начинается первый вариант так:

Дик сказал, что у него предчувствие. Мы стояли возле глайдера, он смотрел себе под ноги и долбил каблуком промерзший песок, а потом поднял голову, огляделся и сказал:

— Знаешь, предчувствие у меня какое-то дурацкое…

Глядя на айсберг, Дик замечает: «Хирургическое отделение, — сказал вдруг Дик тоскливо. — Стерилизационная камера. Пойти его грязью измазать, что ли?»

В первое описываемое в повести утро Стась осматривает результаты деятельности роботов: «Ночь они поработали на славу — контуры взлетно-посадочной полосы были отчетливо видны, да и большинство фундаментов было готово…» В размышлениях об инструкции безопасности Стась добавляет: «Здесь стандартные инструкции не имели никакого смысла». А обратив внимание на айсберг, Стась сначала думает, не пойти ли ему а затем решает: «Нет, не пойду я к этому айсбергу. И сторожа-разведчика я запускать не буду, хотя, может быть, и следовало бы мне лишний разок попрактиковаться. А пойду-ка я доме отправлю радиограммы Тендера, составлю меню, включу кухню, а сам прилягу и почитаю». После отправки и регистрации радиограмм Стась замечает о регистрации: «…не понимаю, зачем нужна эта канцелярия…» Затем, включая видеоэкран, чтобы посмотреть на роботов, Стась комментирует свои действия: «Просто из любопытства, честно говоря».

Когда Вадик сообщает Стасю, что у них передохли ящерицы, Стась реагирует:

— Ну да! — поразился я. — Когда?

— Вчера мы их запустили, а сегодня — привет. Шесть трупиков.

На полях рукописи, где Стась думает о странностях пантиан, записано так и не реализованное пожелание: «Представляет себе, чем занимаются Дик и Тендер (перевоплощается в пантианина)».

ЧП, когда остановились роботы, в первоначальном варианте описывалось несколько по-другому, больше внимания уделялось переживаниям Стася:

Уже с порога рубки я увидел, что имеет место чрезвычайное происшествие. Все три рабочих экрана на моем пульте показывали остановку работы. Я подбежал к пульту и включил видеоэкран. Сердце у меня екнуло: строительная площадка была пуста. Такого у меня еще никогда не случалось. Я даже не слыхивал, чтобы такое могло случиться. Я помотал головой и бросился к выходу. Может, ребята вернулись и перевели роботов на другое место? Какое-нибудь срочное дело, то-се… Или метеорит какой-нибудь стукнул Тома в крестец? Неужели я, елки-палки, напахал в программе? Это же невозможно… Я влетел в кессон и схватил доху. Руки не попадали в рукава, правый рукав почему-то оказался вывернут наизнанку, застежки куда-то пропали, и пока я сражался с дохой, как барон Мюнхгаузен со своей взбесившейся шубой, перед глазами моими стояла жуткая картина: ребятишки мои, управляемые дефектной программой, покорно тянут трассу для посадочной полосы прямо в туман, в курящуюся топь, погружаются в бурую жижу и исчезают навсегда… Я со всего размаха пнул ногой в перепонку и выскочил наружу.

У меня все поплыло перед глазами.

Киберы были здесь, у корабля. Они толпились у грузовой люка, все трое, легонько отталкивая друг друга, как будто каждый пытался первым попасть в трюм. Это было невозможно. Это было неприлично. Это было страшно. Как будто они стремились поскорее спрятаться в трюме, укрыться от чего-то, точно так же, как и я давеча стремился спастись в корабле от пустоты и тишины. Заметив меня, Том прекратил ерзанье и включи сигнал: «Жду указаний». Я отогнал от себя все эти трусливы мыслишки и сравнения, недостойные кибертехника, и решительно показал ему руками: «Вернуться на место, продолжат выполнение программы». Честно говоря, нервы у меня был так взвинчены, что где-то в глубине души я был готов к тому, что Том не послушается меня. Бывает такое явление техники — взбесившийся робот. Оно случается очень редко, я никогда не слышал о взбесившемся строительном роботе, но сейчас я был готов и к этому.

Однако ничего такого не произошло. Том послушно включил задний ход, развернулся и покатил на площадку. Джек и Рекс, естественно, последовали за ним. А я все стоял возле люка, в горле у меня пересохло, колени ослабели, и мне очень хотелось присесть. Но я не присел. Я стал приводить себя в порядок. Доха на мне была застегнута вкривь и вкось, уши мерзли, на лбу и на щеках быстро застывал пот. Медленно, стараясь контролировать все свои движения, я вытер лицо, застегнул как следует, надвинул на глаза капюшон и натянул перчатки.

Стыдно признаться, конечно, но я испытывал страх. Собственно, это уже был не сам страх. Это были остатки пережитого страха, смешанные со стыдом. Я никогда не был особенно высокого мнения о своих добродетелях, но кибертехник, который испугался своих роботов, это, знаете ли, слишком — да для самого скромного человека. Мне было совершенно ясно, что об этом случае я никогда и никому не расскажу. Я совершенно явно струсил. Там, в рубке, я тоже струсил, но то был совсем другой страх, страх деловой, страх работника, у которого вдруг не заладилась работа. Здесь же, у люка, я впервые в жизни испытал страх глупый, фантастический, мистический.

Описание Вандерхузе после обнаружения погибшего корабля («…более чем когда-либо похожий на пожилого верблюда. <…> Голова его задралась, нижняя челюсть выдвинулась…») в рукописи расширено: «…тяжелые веки совершенно наползли на глаза». А после реплики Стася («Никогда мне эта планета не нравилась») Вандерхузе говорит: «И Дику тоже. Но ведь планета здесь, пожалуй, ни при чем. А? Как ты полагаешь?» А вот реакция Дика на эту находку в черновике, пожалуй, была даже более эмоциональной, чем в окончательном варианте реакция Майки: «А я плакал там, понимаешь? — сказал Дик. — Плакал! И сейчас мне плакать хочется, только я не могу… Ты бы, конечно, не заплакал бы, нет, куда там! Ты бы только зубы стискивал и все такое…»[19] После этого Стась идет на кухню готовить обед и думает, что нужно дополнить меню еще чем-то: «…но на всякий случай ввел в общую часть меню несколько стаканов вина. Вдруг кто-нибудь захочет подкрепить свои душевные силы. Я, например, был бы не прочь, но первым никогда бы не решился подкрепляться».

Когда Комов предлагает Вандерхузе провести дополнительное обследование погибшего корабля вдвоем, Вандерхузе, кроме сообщения, что комиссия должна состоять как минимум из трех человек, добавляет: «…я сейчас не могу оставить Дика», и во время обсуждения проблемы с Комовым обещает: «Ничего, к завтрашнему утру я поставлю Дика на ноги, мы отправимся туда все втроем и проведем там столько времени, сколько понадобится для самого подробного отчета…» Об отчете Комов замечает: «В конце концов, все равно это материал для Исторического отдела…»

Крики умирающей женщины, которые воспроизводит Малыш еще до своего знакомства с прилетевшей экспедицией, в первом варианте отличались от окончательных. Если в окончательном варианте было: «Шура… — простонал совсем рядом хриплый женский голос — Где ты, Шура… Больно… <…> Что случилось? Где ты? Я ничего не вижу, Шура… — хрипела женщина, корчась от невыносимой боли. — Здесь кто-то есть… Да отзовись и Шура! Больно как! Помоги мне, я ничего не вижу…», то вначале это звучало так: «Спасите его, — простонал где-то совсем ряд хриплый женский голос. <…> Спасите его! Все что угодно, только спасите его! — хрипела женщина, корчась от невыносим боли. — Спасите! Он хороший, он добрый! Вы не пожалеете!»

Засыпая после трудного дня, наполненного слуховыми галлюцинациями и известием о гибели корабля, Стась первоначально не размышляет о совпадении («голос умирающей женщины моем бреду и умершая женщина в разбитом звездолете…» а предполагает: «А что, если завтра напроситься с ними на осмотр корабля? Занятие, конечно, малорадостное, но уж по крайней мере с людьми…» И описание утра на следующий день тоже отличалось от окончательного варианта: «Однако напроситься мне так и не пришлось. Просто случая не предоставилось. Утром как всегда, встал на полчаса раньше остальных, сбегал на кухню посмотреть, как там с завтраком, сбегал в рубку посмотреть, там мои ребятишки, а потом выскочил наружу делать зарядку, Солнце еще не поднялось над горами, но было уже совершенно светло и очень холодно. Ноздри слипались, ресницы смерзал я изо всех сил размахивал руками, приседал и вообще спешил поскорее отделаться и вернуться в корабль. И тут я заметил Тендера. Это меня удивило: обычно Тендер по утрам выходил из своей каюты последним, прямо к завтраку».

Описание второго рабочего дня Стася тоже отличаете окончательного варианта:

Я следил за работой своих ребятишек, читал, принимал радиограммы, беседовал с Вадиком и с Ниной (было утешительно обнаружить, что у Вадика тоже вовсю играет музыка), я за уборку помещений, я составил роскошное меню с расчетом на необходимость подкрепления духовных сил, я даже рискнул вздремнуть, потому что как-никак поднимался ночью три раза поглядеть, как спит Дик, но главным образом из опасения, как бы роботы не выкинули какой-нибудь новый курбет. И все это в громе, в звоне, в завывании флейт и в мяуканье нэкофонов. В общем, я старательно, безжалостно и с пользою для себя и окружающих убивал время. И все это убиваемое время меня неотступно грызла терзающая мысль: откуда Тендер узнал то, что я ему не рассказывал, и что он в связи с этим намерен предпринять. Тендер ставил меня в тупик. Теперь-то я понимал, что необычайно раздерганное его состояние за завтраком объясняется совсем иными причинами, чем нервность Дика. Конечно, копаться в склепах — занятие тяжелое, но ведь еще вчера вечером Тендер так хладнокровно предлагал Вандерхузе немедленно, прямо ночью заняться экспертизой погибшего корабля. Нет, дело здесь было не в корабле. Эти его недоумения, возникшие после осмотра стройплощадки, этот разговор о шизоидах, эта странная интерлюдия в дверях кают-компании — совершенно ясно было, что Тендер каким-то образом узнал о моем позоре… Елки-палки, ведь он предложил мне лететь с ними, он явно опасался оставить меня здесь одного! Неужели все-таки это так заметно? Но ведь вот Вандерхузе ничего не заметил… Впрочем, Вандерхузе, наверное, просто был очень занят Диком.

Разговор Стася с Диком после возвращения комиссии, обследовавшей погибший корабль, в общих чертах повторяет окончательный вариант, но некоторые мелочи в черновике любопытны. Дик называет мир этой планеты не «выморочным миром», как Майка, а: «Проклятая и гнусная планета. Кастрированный мир», о безопасности на этой планете говорит: «Вот мы здесь четвертый день, и четвертый день я удивляюсь, как можно было все это затеять? <…> Биологически пассивная? Да! Но почему она такая? Двадцать гипотез существует по этому поводу, но я-то знаю, что годится только одна. Была здесь жизнь когда-то, настоящая, большая, богатая, а потом вспыхнула звезда, и в один миг все кончилось». Об организаторах проекта: «…зря я так резко об организаторах проекта. По сути-то дела они правы, то есть если подходить чисто реалистически, прагматически, что ли…» Есть в разговоре и мнения о Вандерхузе и Тендере:

— Тендеру, по-моему, здесь тоже не по себе, — заметил я по возможности небрежно.

— Тендеру? — Дик усмехнулся. — Ну уж нет. Тендер как раз типичный человек без чутья… то есть без того чутья, о котором я говорю.

Да, подумал я, всякого другого чутья у него предостаточно.

— За Тендера и Вандерхузе не беспокойся, — продолжал Дик с горечью. — Тендер живет только своими идеями, а Вандерхузе беспокоится только о нас. Он ведь ни о себе, ни о планете не думает. Вандерхузе я как раз хорошо знаю, не впервые с ним работаю.

Предложение Вандерхузе прочесть Стасю экспертное заключение о гибели корабля вызывает отказ. Причем в рукописи Стае, думает: «…да и, в конце концов, толку от того, что я прочту заключение, было бы не слишком много…» — и продолжение раз говора: «В крайнем случае, сказал я, Дик потом изложит мне все своими словами. Ладно, сказал Вандерхузе, все равно сейчас пор обедать. Прислать тебе обед? Я сказал, что скоро кончу и чтоб, начинали без меня».

Майка при обсуждении высказывает недоумение такими словами: «Я другого не понимаю. Почему он стер бортжурнал? Ведь был же удар, человек умирает…» Дик же при этом говорит: «, вот другого не понимаю. Почему он стер бортжурнал? Ведь был же удар, у него все кости сломались, он умирает. И последние силы тратит на то, чтобы стереть бортжурнал».

О кибере, превращенном в шьющее устройство, Вандерхузе говорит Стасю: «У кого-то из них, видимо, у женщины, было несколько необычное хобби». В рукописи он добавляет: «…необычное, конечно, для космолетчика, а не вообще…»

Обсуждение отчета о погибшем корабле и решение, что делать с останками, вызывает у Стася такие мысли: «Как-то все это происходило слишком по-деловому, слишком бюрократически. Такие вопросы голосованием не решаются». Майка же об этом говорит: «…должно же быть какое-то уважение к погибшим… минута молчания какая-то…»

После, когда Стась и Дик остаются одни, они разговаривают:

— Просто Тендер старается поскорее от всего этого отделаться и вернуться к своей ксенопсихологии…

Дик, прищурившись, взглянул на меня.

— Ты так думаешь? — спросил он.

— Ну да, — сказал я. — Вот завтра со мной или с тобой что-нибудь случится, он точно так же закрутит машину и прежде всего начнет хлопотать, чтобы прислали нового квартирьера или нового кибертехника.

— Это вполне возможно, — произнес Дик, усмехаясь. — Но я-то не об этом.

— А о чем?

— А я о том, что если бы Тендер действительно хотел от всего этого поскорее отделаться и заняться своей ксенопсихологией, он бы не стал сам заниматься… ну, останками и консервацией архива. Он бы тебя послал на это или меня.

Некоторое время мы молчали. Я переваривал сказанное Диком.

— Ну, — сказал я, — это ты тоже… не то. Посылать на такое дело тебя или меня даже Тендеру, наверное, в голову бы не пришло…

— Неважно, — отмахнулся Дик. — Мог бы попросить Вандерхузе. Не в этом дело. Я только хочу сказать, что у Тендера что-то на уме. И Вандерхузе это понимает, только не знает, как Тендера зацепить… А может быть, считает, что это неважно.

— А может быть, это в самом деле неважно, — пробормотал я неуверенно.

— Да я и не говорю, что это важно, — возразил Дик с досадой. — Мне просто не нравится, что Тендер так себя ведет в этом деле. Не понимаю я его. И вообще он мне не нравится! — сказал, почти выкрикнул Дик, стукнув кулаком по столу. — Мне о нем все уши прожужжали, а я теперь хожу и считаю дни, сколько мне с ним работать осталось… В жизни больше никогда с ним работать не буду!

Вспоминая развлечения на базе в ожидании формировки («Вадим, скажем, ни с того ни с сего орал на всю столовую: «Капитан! Принимаю решение сбросить хвостовую часть и уходить в подпространство!» — на что какой-нибудь другой остряк немедленно откликался: «Ваше решение одобряю, капитан! Не забудьте головную часть, капитан!» — и так далее»), Стась вспоминает еще и такие фразы: «У меня заклинило органику бортового поворота!», «Уходя в подпространство, не забудьте погасить свет!» — и поясняет: «Конечно, не бог весть какие шуточки, каменный век, я бы сказал, но нам тогда здорово надоело ожидать назначения, да и всем ребятам тоже, так что к нам относились снисходительно. Но мне бы и в голову не пришло, что Вандерхузе способен заниматься чем-либо подобным». Это Стась думает по поводу услышанного разговора Вандерхузе и Дика, который на самом деле имитирует Малыш. И позже, когда Стась приходит к Дику, разговор их в рукописи более длительный:

Дик приподнял голову.

— А, это ты, — произнес он с неудовольствием. — Ты чего?

— Просто так зашел, — сказал я бодро. — Ты за мной заходил?

— Нет, — сказал Дик, отбирая у меня бутылку. — Чего ради я буду за тобой заходить?

— А погулять?

— Погулять? — произнес Дик. — Ты знаешь, Стась, я сегодня, пожалуй, не пойду. А то вчера вечером я не работал, накопилось тут кое-что…

Я ощутил смутное беспокойство.

— Э… погоди, — сказал я и замолчал.

Дик подождал немного и сказал извиняющимся тоном:

— Знаешь, давай сегодня не пойдем. Так хорошо работается, у меня сначала все не ладилось, а потом пошло, пошло… Я за эти два часа знаешь сколько сделал…

Он говорил еще что-то в свое оправдание, но я уже почти не слышал его. Я уже все понял. У меня все пошло перед глазами, свет померк, и Дика я слышал будто издалека. Но несмотря на все это, у меня хватило выдержки не задавать прямых вопросов, и я только сказал:

— А я думал, что ты с Вандером уже выходил прогуляться…

— Да что ты, — произнес Дик озабоченно. — Сижу все время, как проклятый. — И тут он заметил, что со мной что-то неладно. — Ты что, обиделся? — спросил он испуганно. — Ну, если ты так уж хочешь — пойдем… конечно…

Я встал. Я пробормотал что-то такое: не надо, мол, не стоит поздно уже — не помню, что я там бормотал. Каким-то образом я очутился в коридоре, потом у себя в каюте, погасил зачем-то верхний свет, включил зачем-то ночничок, которым никогда не пользуюсь, лег на койку и повернулся лицом к стене. Меня опять трясло.

Рассказ Комова-Тендера о последних трех днях перед явлением Малыша тоже в рукописи отличается от окончательного варианта:

 <…> Так вот, послушайте, что было со мной на протяжении последних трех суток.

Оказывается, ему пришлось пожалуй еще хуже, чем мне. Правда, слуховых «галлюцинаций» у него не было совсем, но зато зрительные начались на другой же день по прибытии. Он как раз запускал мальков в озеро, когда краем глаза заметил вдруг что-то неладное. Конечно, он лучше всех нас знал, насколько безопасна эта планета, да и глайдер носился над рощами неподалеку, но нервы у него были напряжены точно так же, как у всех нас — пустота и тишина давили даже на его натуру. И вот в десяти шагах от себя он увидел в кустах это чудище. Оно было ярко-красное, оно колыхалось, дрожало, через него просвечивали кусты — в общем, Тендеру было нелегко. Но в отличие от меня мысль о галлюцинациях и тем более о сумасшествии ему и в голову не пришла, для этого он был слишком уверен в крепости своего духа, да и виды он повидал в отличие от меня. Поэтому следующее появление призрака, на этот раз зеленого, на высоте двенадцать он встретил во всеоружии и сфотографировал его. Фотография получилась плохая, но это было неважно. Тендер понял, что на планете действуют какие-то еще не обнаруженные силы. Он стал предельно внимателен, он начал собирать материал. На песчаном берегу озера он обнаружил какие-то следы, которых раньше наверняка не было, он заметил камни и сучья на стройплощадке и рядом с кораблем, он заметил мое возбужденно-подавленное состояние, он догадался, почему только я и он подвержены таинственному воздействию — Вандерхузе и Дик никогда не разлучались, и это, по-видимому, играло какую-то решающую роль. По моему поведению он сделал вывод, что неизвестное существо способно проникнуть в корабль, и стал ждать этого проникновения, дождался его этой ночью, а затем и утром.

Обсуждение фактов присутствия аборигенов на планете иногда отличается от окончательного. К примеру, высказывание Комова-Тендера (приводятся первый и последний варианты):

— В том числе и внешний облик, — сказал Тендер. — Вспомните, до сих пор мы не встретили ни одной гуманоидной расы которая не была бы разумной. Но дело не только в анатомии. Камни, которые они сюда натаскали, ветки… Камни под маяком расположены в явном порядке, это какие-то знаки. Я не хочу ничего утверждать категорически, но то, что мне известно очень хорошо вписывается в картину, характерную для первой стадии попыток войти в контакт, осуществляемых гуманоидами с первобытной культурой. Тайная разведка и одновременно не то дары, не то предупреждение.

— Дело не только в анатомии, — сказал Комов. — Камни под маяком расположены в явном порядке, это какие-то знаю Камни и ветки на посадочной полосе… Я не хочу ничего утверждать категорически, но все это очень похоже на попытку войт в контакт, осуществляемую гуманоидами с первобытной культурой. Тайная разведка и одновременно не то дары, не то предупреждение…

После объявленного запрета выходить из корабля без разрешения Комов добавляет: «Прошу отнестись к этим моим слова с максимальной серьезностью».

Несколько отличается и разговор Комова-Тендера с Сидоровым.

— Прежде всего, имей в виду, Атос, — сказал Тендер, — я не знаю и не понимаю, откуда Горбовский узнал об аборигенах. Мы сами начали понимать, что к чему, всего два часа назад, подготовил для тебя информацию, начал ее уже кодировать, И тут все так запуталось, что я просто вынужден просить тебя потерпеть еще некоторое время и не требовать от меня подробностей. Я хочу все-таки окончательно разобраться.

— Понимаю, — сказал Сидоров. — Но сам факт существования аборигенов достоверен?

— Абсолютно, — сказал Тендер. — Два часа назад один из них проник в корабль… и мои мальчишки сгоряча устроили за т погоню.

— Гуманоид? — спросил Сидоров.

Тендер снова помедлил. — Да, — сказал он.

Отличается и спор Стася и Дика-Майки о контакте с разумными существами.

Вот сейчас мы в тринадцатый раз сталкиваемся с чужим разумом. Предположим даже, что контакт получится, и они объяснят нам, почему так хорошо живется в пещерах и как отвратительна им мысль жить в великолепных светлых зданиях, которые мы готовы для них построить. Не в этом дело. Понимаешь ли ты, в чем состоит главная задача всякого контакта? Понимаешь ли ты, почему человечество вот уже двести лет стремится к контактам, радуется, когда контакты удаются, горюет, когда ничего не получается? Я, конечно, знал. Изучение разума, сказал я. Исследование высшего продукта деятельности природы. Это, в общем, верно, сказал Дик, но это только слова, в которые мы тщимся облачить истинную суть дела, потому что на самом-то деле нас интересуют не проблемы разума вообще — это такая же пустопорожняя постановка вопроса, как и изучение проблем природы вообще — звучит красиво, а содержания никакого не имеет, как и всякая чрезмерно обще поставленная проблема. Нет, брат, нас интересует прежде всего наш, человеческий разум. Мы уже пятьдесят тысяч лет пытаемся понять, что мы такое, но, глядя изнутри, эту задачу, брат, не решить, как невозможно поднять себя самого за волосы. Надо посмотреть на себя извне, чужими глазами, совсем чужими, а вот это-то и не получается…

На фразу Вандерхузе о Тендере («Я бы на его месте целый день радовался, что я такой догадливый…») в рукописи есть ответ Дика: «Что вы, Тендера не знаете?» А на недоумение Дика («Машинной цивилизации здесь нет, — сказал он. — Негуманоидов здесь тоже нет…») отвечает Вандерхузе: «Не ломайте себе голову, мальчики, — мягко сказал Вандерхузе. — Ведь вы же никогда не попадали в настоящее крушение. Вы не знаете, что такое агония. Я тоже не знаю, но однажды я это видел. — Он покачал головой. — Но как же это надо было знать старинные своды!»

Отправляясь в первое наблюдение, Комов требует не только известить его при появлении аборигенов, но и «непрерывно ин формировать меня об их передвижениях».

После осознания, что Малыш — не абориген, а землянин, Стас думает: «Что ж тут было не понять! Можно было только удивляться, что мы не поняли этого раньше. Вот Тендер — он, конечно, понял это давным-давно. Может быть, еще до того, как мы здесь появились. И конечно, он был в восторге от своей сообразительности. Как всегда, всех обогнал, всех удивил, всех посрамил. Кроме Горбовского, впрочем. А может быть, в данном конкретном случае и самого Горбовского».

Размышляя о Малыше еще до знакомства с ним, Стась думает: «Между прочим, откуда я взял, что его воспитали разумные существа? Мимикрия, фантомы, звукоподражания… и стертый бортжурнал».

Во время слежения за Комовым, когда он идет на первый контакт с Малышом, Майке Авторы хотели приписать еще такую реплику, но позже отказались от этого: «Есть люди, — произнес вдруг Майка, — которым счастья искать не надо. — Она ткнула, пальцем по изображению Комова на экране. — Человек десять лет развивает свои теории, не имея никаких шансов и даже надеясь опробовать их когда-либо на практике». Во время это же слежения разговор об обеде имеет продолжение:

Я поднялся.

— Пойду готовить. Какие заказы?

— Щи и каша, — сказал Вандерхузе.

— А мне все равно, — сказал Дик с непонятным раздражением. — Чаю покрепче.

Я пошел на кухню, приготовил щи и кашу, заварил чай, нашел каталку-столик и доставил все в рубку. Мы поели, почти не отрывая глаз от экрана. Потом я все убрал. А тем времен совсем смерклось. Дик попросил разрешения включить прожектора, но Тендер не разрешил — кто его знает, какая у этого парня чувствительность на тепло, а может быть, он даже видит инфрасвет. «Только пассивные средства, — заключил Тендер. — Никаких прожекторов, никаких локаторов. Попробуйте обойтись инфраоптикой». Дик попробовал. Экраны стали темными, тусклым сиянием расплывалось горячее пятно болота, а на фоне этого сияния — яркая точка, доха Тендера с электроподогревом.

— Этак мы ничего не увидим, — проворчал Дик и снова переключил экраны на видимый диапазон.

— Ничего, — сказал Вандерхузе. — Пока видно, а потом начнутся сполохи…

— Парень должен быть хорошо виден в инфралучах, — сказал я.

— Парень, может быть, спит себе спокойно в какой-нибудь пещере, — сердито сказал Дик, — и думать о нас забыл.

— Яков, — сказал я. — Спросите у Тендера, может быть, запустить сторож-разведчик? У него чувствительность знаете какая…

Пытаясь рассмотреть Малыша на экране, Вандерхузе замечает: «…лицо у него, насколько можно различить, неподвижное… Между прочим, анатомия у него не наша, Геннадий. Точнее, не совсем наша…» Стась же в это время мысленно описывает то, что видит: «…тощая фигурка, длинная тонкая шея, встрепанные волосы».

Видя подходящего Малыша и готовясь к первому контакту, Комов сообщает об этом Вандерхузе, который желает Комову не «Доброй охоты», а «Желаю удачи», и произносит не «Стада в хлевах, свободны мы до утренней зари», как в публикациях, а «И карелою, горькой карелой дома зарастут».

На заявление Дика «Спать хочется. А ведь никак не заснуть сейчас» Стась немедленно реагирует: «Еще бы, — сказал я по возможности язвительно. — По распорядку отбой через три часа». Хотя сами мысли Стася после этого Авторы описывали несколько сонными: «Почему, собственно, наш Маугли остался человеком прямостоящим? То есть, не то, чтобы совсем прямо… Короче, почему он ходит на задних ногах? Вернее, не на задних, а…» Потом он размышляет о том, что негуманоиды не смогли бы воспитать Малыша, могли бы только прокормить, приручить, исследовать; в рукописи добавлено также и «съесть». А далее Стась думает:

Неужели это все-таки гуманоиды? Семенов стер бортжурнал… Вот я теперь знаю эту старинную инструкцию. Стер бы я на месте Семенова бортжурнал, если бы увидел, что к моему разбитому кораблю приближаются технологически вооруженные гуманоиды? Нет, не стер бы. Значит, Семенов увидел кого-то или что-то, что было несомненно разумным и тем не менее устрашающе далеким от человека. А если бы я увидел что-нибудь такое, явно разумное, но устрашающе далекое? Гм… А жена Семенова просила их спасти ребенка… и они это запомнили и передали ребенку… Ничего не понимаю.

— Во всяком случае, — сказал вдруг Вандерхузе, — они гуманны в самом широком смысле слова, какой только мо: придумать, раз они спасли жизнь младенцу, и они гениальны, ибо сумели воспитать его похожим на человека, ничего, может быть, не зная ни о руках, ни о ногах. Как ты полагаешь, Стась?

— Не знаю, — сказал я. — Во всех этих наших рассуждениях есть одно слабое место. Мы исходим из того, что раз на планете нет явно технологической цивилизации, значит, Семен увидел негуманоидов. А он, может быть, вообще ничего не увидел. Он, может быть, был в предсмертном бреду.

Вандерхузе хмыкнул.

— Ну, что ж, — сказал он. — Во всяком случае, гуманность их сомнению не подлежит. А гуманность, знаешь ли, подразумевает какой-то уровень.

— Если они гуманоиды, это совсем не так интересно, — сказал я.

Вандерхузе повернул голову и воззрился на меня плечо.

— Ну до чего же заелись! — сказал он с огромным удивлением.

Он был прав. Я устыдился и замолчал. Так в стыде и молчании я еще размышлял некоторое время, пытаясь воссоздать достаточно непротиворечивую картину цивилизации, с которой нам здесь предстояло познакомиться.

Задремав, Стась видит во сне хмурых небритых осьминогов, но не в синих спортивных костюмах, а в отлично начищенных башмаках.

Когда над горизонтом появляется «ус-хлыст» аборигенов, Стась спрашивает:

— Какая же у него высота? — пробормотал я.

— Над его горизонтом… — Вандерхузе быстро подсчитал в уме. — Около трех километров. Этого просто не может быть.

— Мираж? — предположил я. Вандерхузе не ответил.

Рассматривая «усы», Стась отмечает: «И они были черными и лоснились, совершенно как Пьер Александрович».

Когда Малыш, оснащенный «третьим глазом», подходит к погибшему кораблю и погружает руку в борт, он воспроизводит такой диалог:

— Что такое красота? — просил незнакомый глубокий бас.

— Красота — это неожиданность, — отозвался незнакомый женский голос.

— Зика! — почти шепотом проговорил мужской бас — Зи-канька!

Заплакал ребенок.

После включения лампы-вспышки и наказания Тендером-Комовым Дика-Майки Стась свой протест выражает так:

— Да, немного мы узнали, — сказал Тендер. — Даже шерсти клок оказался никудышным… Яков, можно попросить вас приготовить еду?

— Разумеется, — сказал Вандерхузе, поднимаясь. — Что бы вы хотели, Каспар?

— Все равно, — сказал Тендер. — Чего-нибудь горячего.

— А ты, Стась?

— Чего-нибудь холодного, — сказал я.

Вандерхузе хмыкнул и удалился.

Майка в ответ на сообщение Стася о том, что Комов взял вину на себя, в окончательном варианте говорит: «Очень мило, — произнесла Майка. Она положила книжку и потянулась. — Великолепный жест». Дик же говорит несколько другое: «Очень мило с его стороны, — произнес Дик. Он отодвинул тарелку и потянулся. — Славный был сегодня суп. Люблю лапшу». И несколько же, в запале спора происходит такой диалог:

— Свинья ты, — сказал я. — Свинская эмоциональная свинья.

— Полегче, — посоветовал Дик. Он больше не щурился, глаза у него сделались прозрачными. И он очень побледнел.

И позже, оставшись один, Стась размышляет о ссоре. В рукописи — более обстоятельно и подробно: «Теперь я был совершенно уверен, что Дик замыслил это дело еще тогда, когда надевал обруч на Малыша. <…> Я — кибертехник, мое дело — мои ребятишки, мои безотказные, мои послушные… Я вспомнил своих ребятишках, и мне стало легче. Горечь постепенно уходила на второй план, и я вдруг поймал себя на том, что думаю как бы усложнить систему сигнализации у Тома. Язык у него бедный, у бедняги, холуйский какой-то язык, лакейский, чего изволите…»

ИЗМЕНЕНИЯ В СЮЖЕТЕ

Сюжетные же отличия в вариантах «Малыша» в основном касаются самого Малыша (его возможностей и способностей негуманоидов-аборигенов.

Рассказ Комова о первом контакте с Малышом Авторами неоднократно переделывается. Первый вариант:

<…> А вот что вы мне скажете в ответ на такое сообщение. Наш мальчик — кстати, его зовут Малыш… Так вот, наш Малыш, наш космический Маугли, который впервые в свое сознательной жизни видит живых людей, уже почти бегло говорит, понимает все, что говорят ему, и намерен завтра утром явиться к нам на борт с официальным визитом.

Воцарилось молчание.

— Что значит — бегло? — недоверчиво спросил Дик. — Это после четырех часов обучения?

Тендер не ответил.

— А что вы скажете, — продолжал он, — если я вам сообщу: Малыш знает такие термины, как нуль-пространство, квази - переход, курвиспат, и очень неплохо разбирается в технике приближенных вычислений… Сами понимаете, я его этому не учил.

Снова воцарилось молчание. Затем Вандерхузе сказал:

— Ну… что на это скажешь?

Рукописный вариант на обороте страницы:

— А что вы скажете, — продолжал он, — на такое сообщение. Малышу известны такие слова, как «нуль-пространство», «квазипереход», «курвиспат» и так далее. Смысла их он, конечно, не знает, но произносит точно и без запинки.

Мы молчали.

— И, наконец, самое главное. Что вы скажете, если я вам сообщу, что Малыш совершенно недвусмысленно утверждает, будто он является единственным обитателем этой планеты. Малыш решительно требует, чтобы мы немедленно ушли. Когда мы уйдем?

— Нагло врет, — гулко произнес Вандерхузе.

Следующий рукописный вариант:

Теперь меня трудно удивить. Я сообщу вам гораздо более странные вещи. Во-первых, Малыш… Да! Его зовут Малыш. Это не перевод его имени, не найденное мною соответствие. Он так и назвал себя: Малыш. Так вот, Малыш, наш космический Маугли, который впервые в своей сознательной жизни сталкивается с живыми людьми, говорит уже почти бегло и понимает все, что говорят ему.

Воцарилось молчание.

— Что значит — бегло? — недоверчиво спросила Майка. — Это после четырех часов обучения?

— В том-то и дело, что еще до нашей встречи ему были известны около трехсот наших слов, в том числе такие слова, как «нуль-пространство», «квазипереход», «курвиспат» и так дал ее. Конечно, смысла их он не понимал, да и сейчас не понимает, но произносит он их бегло и без запинки.

И последующий вариант практически уже не отличается от окончательного: