Часть I. КАВАЛЕРЫ «ОРДЕНА МЕНШИКОВА»

Часть I. КАВАЛЕРЫ «ОРДЕНА МЕНШИКОВА»

В начале 1996 года несколько питерских журналистов, составивших позже костяк Службы журналистских расследований, провели неофициальный доверительный опрос в достаточно широком кругу бизнесменов и политиков. Вопросы касались весьма щекотливой темы – уровня коррумпированности двух российских столиц. Результат получился довольно неожиданным – большинство опрошенных считали, что, конечно, в Москве оперируют суммами на порядок круче, чем в Питере, но при этом по степени распространения самого явления в чиновнично-бюрократической среде, по «коэффициенту безнаказанности», по наглости и «простоте решения вопросов» северная столица явно лидирует. То есть, грубо говоря, если в Москве воруют «глубже», но в Питере – «шире и веселее», с большей выдумкой и фантазией…

Можно конечно, раздирая на себе тельняшку, заявить, что это, мол, «демократы проклятые» во всем виноваты – дескать, не было раньше в северной Венеции ничего подобного, Петербург жил всегда исключительно культурной и духовной жизнью… Ой ли? О демократах – особый разговор, к ним мы вернемся чуть позже, а вот в Питере казнокрадство, взяточничество, протекционизм и лоббирование на самых высших уровнях интересов различных финансово-политических групп началось, строго говоря, уже тогда, когда новая столица России еще только строилась.

…А строился Петербург, как всем известно, тяжело и трудно. На земляные работы сгоняли десятки тысяч крестьян, каторжников и военнопленных. Всю эту огромную армию строителей нужно было как-то обустраивать и кормить, соответственно, возникала необходимость в подрядах – то есть своеобразных госзаказах того времени. Ясное дело, на этих подрядах не наживались лишь те из ближайшего окружения Петра I, кто был либо ленив, либо глуп, либо труслив не в меру… Мотивация у птенцов гнезда Петрова была проста – мы, мол, большое дело делаем, так сказать «Россию на дыбы поднимаем», сил не жалеем, стало быть – имеем моральное право немного и о себе подумать, облегчить свой быт – исключительно для того, чтобы не сгореть до срока на работе и дольше прослужить Отечеству и Государю. Дескать, «…кто воевал – имеет право у тихой речки отдохнуть!» А работный люд – это всего-навсего расходный материал, который на Руси никогда никто не берег, не считал и не учитывал… Помрут от недоедания и холода десятком тысяч больше – не беда, бабы русские еще нарожают…

И ведь какие интересные исторические параллели возникают – Петру I для осуществления его фантастических замыслов хронически не хватало средств, казна постоянно была пустой и именно в это же самое время ближайшие сподвижники и единомышленники царя становятся очень богатыми людьми. За примерами далеко ходить не надо – взять хотя бы дело знаменитого прибыльщика Курбатова – в нем очень характерно отразилось отношение типичного (и не самого, заметим, плохого и бездарного) русского чиновника к тем морально-нравственным принципам, которые стали базой для развития русской коррупции.

Алексей Александрович Курбатов был крепостным графа Шереметева, служил дворецким и часто выезжал с хозяином за границу. Курбатов был человеком грамотным и умным, а самое главное – умел, как сейчас говорят, чувствовать конъюнктуру момента. В 1699 году он написал Петру «подметное письмо», в котором изложил проект введения гербовой бумаги и некоторые свои соображения об увеличении казенных прибылей. Царь, естественно, заинтересовался, сделал Алексея Курбатова «прибыльщиком» с правом немедленного доклада «Первому» обо всех вновь открываемых источниках государственного дохода.

Чуть позже Курбатов назначается дьяком оружейной палаты, а в 1705 году занимает место инспектора Ратуши, становясь тем самым во главе управления финансами тогдашней России. Вполне возможно, что поначалу Алексей Александрович был беспорочен и чист, аки голубь белый. По крайней мере в том же 1705 году он весьма энергично писал Петру I: «В городах от бургомистров премногие явились кражи вашей казны. Да повелит мне Ваше Величество в страх прочим о самых воровству производителях учинить указ, до воспримут смерть, без страха же исправить трудно». Царь, надо сказать, буквально зверел от одного только слова «казнокрадство» – оно и понятно, сытый голодному не товарищ, Петру, которому принадлежала вся Россия, видимо, трудно было понять своих соратников, вынужденных собственными головами думать о наполнении карманов. Император, чудак, считал, что воровать у государства – это очень плохо. Говорят, что слушая однажды дело о казнокрадстве, Петр пригрозил издать указ, согласно которому всякий, кто украдет у казны сумму, на которую хотя бы можно было бы купить веревку, будет повешен. На это генерал-прокурор Ягужинский раздраженно заметил государю: «Неужели вы хотите остаться императором без служителей и подданных? Мы все воруем, с тем только различием, что один больше и приметнее, чем другой».

Увы, в категорию «мы все» попал и достойнейший господин Курбатов – в 1714 году он был отрешен от должности Архангельского вице-губернатора и предан суду.

Справедливости ради заметим, что «залетел» Курбатов после стычки в 1711 году в Архангельске с агентом Меншикова Дмитрием Соловьевым, который, вопреки царскому Указу, запрещавшему вывоз хлеба за границу, гнал зерно в Голландию. Курбатов настрочил на Соловьева донос – ну, у Меншикова вырос на прибыльщика огромнейший зуб… Надо полагать, бывшие друзья Меншиков и Курбатов разругались из-за того, что не смогли по-людски деньги зерновые поделить, раньше-то светлейший и прибыльщик были просто не разлей вода. Кстати, во все времена коррупционеры сгорали по большей части из-за собственной жадности и нежелания делиться. От этого и все их беды произрастали. А ведь казалось бы – чего сложного-то. Как сказал в конце 1996 года министр финансов России Александр Лившиц: «Делиться надо… и все будет хорошо». Меншиков с Курбатовым до такой гениальной простоты не додумались, в результате – пострадали оба. Впрочем, о светлейшем разговор особый – чуть позже.

К следствию по делу Соловьева, как это часто бывает, привлекли и заявителя. Все фигуранты-коррупционеры ужасно перепугались. И такое начали друг про друга рассказывать… Из этих рассказов перед Петром встала непригляднейшая картина взяточничества, казнокрадства и протекционизма среди его ближайших и более отдаленных сподвижников. Закручинившийся царь с тоски даже издал Указ от 24 декабря 1714 года, в котором, в частности, говорилось: «понеже многие лихоимства умножились… и дабы впредь плутам невозможно было отговорки сыскать… запрещается всем чинам, которые у дел приставлены… никаких посулов казенных с народа не брать, кроме жалованья». На попытку Петра ввести госслужащим твердые оклады и запретить поборы с населения окружение царяреформатора отреагировало весьма своеобразно. Горный инженер и историк Василий Татищев, например, писал Государю: «Я беру, но этим ни перед Богом, ни перед Вашим Величеством не погрешаю. Почему упрекать судью, когда дела решал честно и как следует?» Петр ему отвечал, что «позволить этого нельзя потому что бессовестные судьи под видом доброхотных подарков станут вымогать насильно». Однако мягкие увещевания царя ничего не дали: коррупционеры XVIII в молчаливо «положили с прибором» на царский Указ – точно также, в конце века двадцатого отреагировали чиновники на указ президента Ельцина «Об усилении борьбы с коррупцией» от 4 апреля 1992 года.

Однако вернемся к Курбатову – он в первые годы работы следственной комиссии пытался убедить всех и вся в своей невиновности и безгрешности. Однако, по мере подтверждения следствием одного обвинения за другим тон прибыльщика менялся: «А что до самих нужд моих и прокормления и брал сверх жалованье небольшое, а то не тайно, но с расписками, которой долг и доныне на мне явен есть». Обращался Алексей Александрович и к царю батюшке, напоминая о своих заслугах, как он «без тягости народа» принес казне «многосотные тысячи рублев». То есть Курбатов рассуждал просто и незатейливо. Раз он действительно способствовал существенному увеличению казенных доходов, то ничего преступного в том, что лично для себя «укрысятивал долю малую», не было. В те времена обвиняемый вообще, если не располагал убедительными доводами для своей реабилитации, прибегал к одной из трех формул: прегрешение свершилось либо «с простоты», либо «в беспамятстве», либо «с пьяна». Например, признавая полученную от хлебных подрядчиков взятку в полторы тысячи рублей, Курбатов тут же выдумал оригинальнейшее объяснение: «А те деньги приняты под таким видом, чтобы дослать о том царскому величеству, а в уверении того писал о пресечении дорогих подрядов». Получив от жителей Кевроля и Мезени «в почесть» триста рублей, Алексей Александрович «…запамятовал их отослать в канцелярию на содержание школ и шпиталей»… Следственная комиссия подсчитала, что только за три года Курбатов получил от городского населения управляемой им губернии «харчевых и почесных подносов» на сумму до 4 тысяч рублей. Сам Курбатов сознался в том, что с 1705 года присвоил 9994 рубля казенных денег. Расследованные дела не были закончены – лишь 12 дел были рассмотрены, а к 15-ти комиссия даже не успела приступить, поскольку в разгар следствия Курбатов умер. Следственная комиссия успела лишь подсчитать, что прибыльщик хапнул 16422 рубля. В результате следствие даже не смогло решить, по какому разряду хоронить достойнейшего господина Курбатова – как честного человека или как преступника…

Естественно, Курбатов был не единственным «радетелем за благо Государево», пойманным на взятках и, грубо говоря, «татьбе». Еще в августе 1711 года Петр учредил для выявления злодеев государственную фискальную службу, которую возглавил некто «старик Зотов». Позже его сменил знаменитый обер-фискал Алексей Нестеров, прославившийся раскрытием и преследованием злоупотреблений. Однако господин Нестеров и сам не уберегся от соблазнов по старому российскому принципу «что охраняем, то и имеем». Попался обер-фискал на деле провинциал-фискала Саввы Попцова – на него еще в 1718 году подал челобитную в сенат Ярославский-Посадский человек Иван Сутягин. Челобитную пытались замылить, гоняя по инстанциям из Юстиц-коллегии в Ярославский надворный суд, но ярославский посадский человек, оправдывая свою фамилию, не угомонился и снова пожаловался в сенат, а в 1722 году дошел аж до государя, обвиняя провинциал-фискала в том, что тот укрывал бедных солдат и недорослей дворянских, что через родича своего Лихарева собирал в уезде с крестьянских дворов по гривне серебра без указу, что отпускал из рекрутов за взятки и просто воровал из казны. За Савву Попцова взялись всерьез и в делах его скорбных обнаружили полнейший, как теперь говорят, беспредел – помимо прочего разного, провинциал-фискал имел съезжий двор, где держал колодников, а также лихо налагал штрафы не только на подчиненных, но и на всех подряд – на бургомистров, на соляных голов, на крестьян… Штрафы Попцов, естественно, присваивал. Когда все вскрылось, провинциала-фискала казнили, но перед смертью он успел дать показания и на непосредственного шефа. Выяснилось, что обер-фискал Алексей Нестеров был в курсе шалостей подчиненного, но покрывал его за взятки – за часы серебряные, ценою в 120 рублей, за одеяло на лисьем меху, за триста рублей «налом»… А еще были подношения рожью, скотиной, парчами и лошадьми.

Нестерова сунули в застенок и начали пытать. Любопытно, что решение об этом принял не кто иной, как генерал-прокурор Павел Ягужинский, который, если вы помните, уважаемый читатель, сам признавался Петру в том, что «…мы все воруем…». Дескать, воруем-то мы все, а вот кто попадается на воровстве – тут уж у кого какая планида.

Кстати говоря, несколькими годами ранее Нестеров разоблачил сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, который получал взятки за отдачу на откуп винной и пивной продажи. Сенат приговорил князя к смертной казни, при этом взяточник свою вину признал и посылая Петру просьбу о помиловании, писал: «…И я раб Ваш, приношу вину пред Вашим Величеством, яко пред самим Богом, что правил Сибирскую губернию и делал многие дела просто, непорядочно и не приказным поведением, також многие подносы и подарки в почесть и от дел принимал и раздачи иные чинил, что и не подлежало, и погрешил перед Вашим Величеством…» Гагарин был повешен 16 марта 1721 года в присутствии двора и всех своих родственников, а уже в январе 1724 года казнили самого Алексея Нестерова – казнь обер-фискала была обставлена как настоящий спектакль: сам царь наблюдал за действием из окна Ревизион-коллегии. Сначала были отрублены головы трех фискалов – подчиненных Нестерова, а затем самому Алексею Нестерову поочередно раздробили конечности и поволокли по помосту к тому месту, где были отрублены головы его помощников. Обер-фискала бросили лицом в их кровь и палач отсек ему голову. Затем головы всех четырех казненных водрузили на четыре высоких шеста. (Надо сказать, что 1724 год вообще выдался достаточно кровавым для тогдашних питерских взяточников и коррупционеров – видать, кампания такая пошла, так сказать, «чистые руки» того времени. В ноябре 1724 года Петр приказал арестовать камергера Виллема Монса и его сестру статс-даму Матрену Балк. Монса обвинили в том, что он «явился во многих взятках и вступал за оные в дела не принадлежащие ему», камергеру отрубили голову на Троицкой площади с последующим водружением ее на высокий шест. У обезглавленного тела брата выслушала свой приговор и перепуганная Матрена Балк, ей достались пять ударов кнутом и ссылка в Сибирь. В день казни на столбах у эшафота были прибиты «росписи взяткам», судя по всему, это были одни из первых гласных российских документов, изобличающих коррупционеров. В росписи Матрены Балк значилось 23 позиции, и среди тех, кто давал взятки, фигурировали князья Меншиковы, Долгорукие, Голицыны, Черкасские, отметились там и граф Головкин, и Волынский и другие более или менее важные персоны того времени. Дело в том, что перед фаворитом императрицы и его сестрой заискивал чуть ли не весь двор, ища их протекции в разных вопросах).

Однако несмотря на чудовищные показательные казни, взяточничество и коррупция в Петербурге и по всей России продолжают цвести пышным махровым цветом. Посетивший Петербург в царствование Петра немец Вебер писал: «На чиновников здесь смотрят как на хищных птиц, они думают, что со вступлением их на должность им предоставлено право высасывать народ до костей и на разрушении его благосостояния основывать свое счастье».

И вот что особенно любопытно – даже в те «укромные» времена, все титулованные коррупционеры понимали, что красть и брать взятки – это, мягко говоря, нехорошо. Совсем нехорошо. Более того, уже тогда обвинения в коррумпированности делаются эффективнейшим оружием в святом и многотрудном деле внутриполитической борьбы и в интригах между многочисленными дворцовыми группировками и кланами. Руцкой со своими «компроматными чемоданами» в апреле 1993 года в Верховном Совете России был, увы, далеко не оригинален. Еще в петровском сенате государственные мужи пытались решать «кадровые вопросы» обвинениями в коррумпированности – шумные были скандалы, когда сенаторы выясняли, кто из них ворует больше и кто у какого коррупционера «на связи состоит». А предметов разбирательств хватало – в Санкт-Петербурге с горькой иронией горожане говорили: «Сенат и Синод подарками живет». Не затихавшее никогда противостояние между «старой» знатью и «новой» выливалось в разоблачения в этом самом Сенате.

В 1717 году в Сенате начались слушания по, так называемому, «почепскому делу» – и касалось оно, прежде всего, светлейшего князя Меншикова, которому еще в 1709 году Петр подарил город Почеп, ранее принадлежавший Мазепе, – подарок этот был сделан Александру Даниловичу за участие в полтавской баталии. Меншиков из года в год приумножал свои почепские владения самовольными захватами прилегающих земель. Казаки, которых он пытался обращать в крепостных, принялись жаловаться в Сенат… Сенаторы Голицын и Долгорукий, представители старой знати, пытались использовать «почепское дело» для нанесения ударов по «выскочкам», при этом действовали они тонко и не напрямую, а руками «худородного» сенатора Петра Павловича Шафирова. (Барон Шафиров, кстати, был не просто худородным, а все из тех же «петровских выдвиженцев», как свидетельствовал обер-прокурор Сената Скорняков-Писарев: «…Шафиров не иноземец, но жидовской породы, холопа боярского, прозванием Шаюшкин сын, а отец Шаюшкин был в Орше у школьника шафором. Отец Шафирова служил в доме боярина Богдана Хитрова, а по смерти его сидел в шелковом ряду, в лавке, и о том многие московские жители помнят»).

Петр Павлович – человек, несомненно, образованный, историк и вице-канцлер, – бесстрашно обличал князя Меншикова и стоявших за ним сенаторов. Того же Скорнякова-Писарева он даже пытался шпагой ткнуть, во время пьянки в доме Ягужинского, по случаю вступления русских войск в Дербент в 1722 году Шафиров и письменно разоблачал «сенатских коррупционеров» в доносах Петру, особо отмечая при этом свои заслуги: «…Не захотел я допустить противного Указа вашим», хотя и пытались его, бескомпромиссного, «…склонить… на свою сторону сначала наговорами, потом криком,… гневом князя Меншикова…». Однако пионер хорошего дела борьбы с коррупцией на вершинах российской власти Шафиров не учел одного обстоятельства – того самого, на котором впоследствии спотыкались многие его последователи: если уж берешься кого-то разоблачать, то желательно самому быть чистым и незапятнанным, а иначе и тебя разоблачить смогут… Выяснилось, что сенатор Шафиров употребил свое влияние для того, чтобы брату его Михаилу выдали лишнее жалование при переходе из одной службы в другую – мелочь казалось бы, но ведь это как посмотреть… А 31 октября 1722 года в Сенате начали слушать дело о почте, которой как раз барон Шафиров и управлял. Так вот, Петр Павлович, не имевший по закону права присутствовать на обсуждении, устроил безобразную сцену, не желая покидать заседания. После шумных выкриков, взаимооскорблений и взаиморазоблачений князь Меншиков высказался в том духе, что Шафиров то, однако, – нарушает, и не что-нибудь, а Закон – а стало быть его от сената надобно отрешить… (Не правда ли, уважаемый читатель, все это до боли похоже на некоторые нынешние заседания Думы и Совета Федерации).

В результате, «делом Шафирова» начал заниматься сам Петр, и его суд был назван «Вышним». Царь на решение был скор – суд приговорил барона Шафирова к смертной казни, потому что помимо его недисциплинированного поведения в Сенате и способствования выдачи лишнего жалования брату, вскрылись еще и незаконные траты из госсредств во время поездки Петра Павловича во Францию, а также выяснилось, что Шафиров взял у полковника Воронцовского в заклад деревню под видом займа, но денег полковнику не заплатил…

15 февраля 1723 года сенатору и вице-канцлеру Петру Шафирову должны были принародно отрубить голову, но, когда топор палача уже взмыл в воздух, секретарь тайного кабинета Михайлов провозгласил, что император решил из уважения к заслугам Шафирова заменить казнь заточением в Сибирь. Топор ударил по плахе…

Причины, по которым борец с коррупцией был наказан так строго, Петр объяснил позже, в указе от 5 февраля 1724 года: «Понеже, видя другого неправдою богатящегося и ничего за то наказания не имущего, редкий кто не прельстится, а тако по малу все бесстрашие придут, людей в государстве разорят, Божит гнев подвигнут…»

Однако главная причина осуждения Шафирова, конечно же, заключалась в другом – вице-канцлер осмелился «наехать» на главного коррупционера петровской эпохи, на любимца царя, на светлейшего Александра Даниловича Меншикова…

В жестоком приговоре Шафирову проявился, идущий от царя и господствовавший в те времена по всей России, двойной стандарт, когда одним прощалось то, за что безжалостно карали других. Впрочем, этот двойной стандарт сохранился и доныне… Кстати говоря, Петр, так энергично искоренявший взяточничество и насаждавший «коммерческую честность», так беспощадно каравший мздоимцев – тот же самый Петр широко практиковал обесценивание монет, пуская в оборот деньги «низкопробного достоинства», тогда, когда у него возникала нужда в средствах – при этом сохраняя на монетах прежние обозначения. Деньги обесценивались настолько, что правительство на операциях этих наживало 150 процентов прибыли. Этой порочной практике конец положили лишь объективные экономические законы, проявлявшиеся при перечеканке полноценных монет в неполноценные. Русский рубль XVI в. равнялся примерно ста рублям конца XIX в. – в XVIII в. упал до 9 рублей конца XIX в. Это обесценивание монеты, представлявшее попытку обойти законы экономические и, собственно, государственные, развращающе действовало на все российское общество. При этом глубоко и прочно укоренялась идея, что политической властью можно пользоваться для собственного незаконного обогащения…

Самым ярким адептом этой идеи стал, как Вы уже, наверное, догадываетесь, уважаемый читатель, светлейший князь Александр Данилович Меншиков… Какой был человек, как масштабно мыслил! Как аферы умудрялся прокручивать под самым носом у Петра! Его бы в наши времена – все «новые русские» просто отдыхали бы… Меншиков воровал с таким размахом, так элегантно запускал руку в казну и настолько трогательно употреблял свой политический авторитет для обеспечения своей же коммерческой выгоды, что было бы оправданно и даже целесообразно учредить специальный «Орден Меншикова» (с детальной разработкой в администрации Президента положения о нем) и награждать им особо выдающихся современных последователей Светлейшего.

Итак, Меншиков… В самом начале его головокружительной карьеры все «богатство» Александра Даниловича состояло из кузова с пирогами – но правду, видать, говорят в народе – была бы голова, а деньги появятся… Знакомство Петра с Меншиковым произошло через Лефорта, который взял Алексашку к себе в услужение. Петру понравился разбитной пройдоха, он забрал Меншикова к себе в денщики, а затем зачислил его в только что учрежденный Преображенский полк. Вскоре между Петром и безродным простолюдином Меншиковым завязываются очень тесные отношения, переросшие в дружбу, если, конечно, императорам вообще свойственно дружить с кем-то… Дружба ведь предполагает некоторое равенство, а о каком равенстве в данном конкретном случае можно было говорить? Алексашка, скорее, стал наперсником «затей Петровых»…

Первую, более менее значимую государственную должность он получил в 1702 году после взятия города Нотебурга – Меншикова назначили комендантом этой крепости, а потом и губернатором всех завоеванных областей. Александр Данилович поимел возможность контролирования многих канатов государственного дохода. И – понеслось… Подряды, взятки, «подношения», спекуляции, незаконные захваты земель, вымогательства, просто кражи, подлоги – чего только не было в бурной жизни Меншикова. До наших дней дошли лишь отдельные эпизоды из богатой событиями чисто уголовной практики светлейшего. Жаль, что о большинстве его афер и комбинаций мы уже, судя по всему, не узнаем никогда… Впрочем и по тому, что история все-таки донесла до нас, можно оценить масштабы деятельности Александра Даниловича.

Он, наверное, приворовывал всегда, да за руку не ловили. Петр впервые узнал о его, мягко говоря, злоупотреблениях, в 1711 году – тогда дело касалось подряда на поставку хлеба в Петербург, который Меншиков взял на себя в 1710 году. Сумма подряда составляла 40 тысяч рублей, а себестоимость поставленных 20 тысяч четвертей хлеба – 34 тысячи 600 рублей. Таким образом, прибыль была сравнительно невелика – всего 3 тысячи 400 рублей или 15,6 процента – вполне «цивилизованный процент»… Ходили, правда, слухи, что такой маленький процент «профита» получился исключительно из-за того, что значительная часть хлеба подмокла и испортилась при перевозке. Но – слухи, как известно, к делу не подошьешь…

На первый раз царь его ни в чем не обвинил, сочтя «бизнес» Алексашки честным. И светлейший пошел вразнос – кстати, не один, а в компании с другими вельможами – «тема» с подрядами была очень сладкой и сановные вельможи вовсю кинулись в «бизнес», а чтобы замаскировать свою причастность к контрактам, дельцы из знати действовали через подставных лиц. В «коммерцию» ударились и адмирал Апраксин, и канцлер Головкин, и князь Волконский, и весьма близкий царю Александр Кикин… В 1712 году Меншиков поняв, что подряды – это настоящее «золотая жила», решил придать делу свойственный своей личности масштаб: он заключает уже два контракта – по первому обязался поставить в Казанскую губернию 30834 четвертей хлеба, по второму – поставить в Московскую губернию 30 тысяч четвертей. Проценты прибыли уже существенно выросли – в первом случае они составили 60,3 процента, а во втором 63,7 процента. Всего светлейший заработал на этих двух подрядах 48343 рубля.

В 1714 году по результатам работы особой следственной комиссии царь обязал Меншикова выплатить штраф в размере полтины с рубля прибыли, у Апраксина и Головкина прибыль просто конфисковали, без дополнительных штрафов… Замешанных в аферах двух сенаторов – Волконского и Опухтина высекли в Сенате кнутом.

Подрядные аферы вельмож вынудили Петра издать два указа. Один из них под страхом смерти запрещал должностным лицам заключать контракты на поставку в казну различных изделий и продовольствия. Второй указ регламентировал размер прибыли подрядчика – она не должна была превышать десять процентов. Сановные коррупционеры выслушали царевы инициативы с почтительным вниманием, но про себя решили твердо: «воровали – и воровать будем»… Что же касается непосредственно Меншикова, то он уже не вылезал из следствий и дознаний – не успел затихнуть скандал с подрядами, как канцелярия, которой руководил недруг Меншикова князь Долгорукий, предъявила светлейшему обвинение в расходовании государственных средств на собственные нужды – в частности, Александра Даниловича попросили отчитаться в трате более миллиона рублей казенных денег…

Меншиков, однако, не сдавался, он сознательно затягивал следствие, выдвигал контрпретензии – словом, держался молодцом. В конечном-то итоге он добился своего – деятельность следственной комиссии по его делам продолжалась более десяти лет. 28 января 1725 года Петр умер, работа канцелярии была приостановлена, и с князя сняли все начеты. Потом, правда, все снова перевернулось, но об этом чуть позже…

Богатство светлейшего складывалось не только от «коммерческих предприятий» – особняком стояла, например, так называемая «трофейная тема» – очень трудно было проверить, сколько Меншиков награбил в военных походах. В его собственных показаниях комиссии Долгорукова значится, например, что после Полтавской битвы Александр Данилович взял из Шведского обоза 20939 ефимков, но только ли? В некоторых походах князь занимался самым натуральным рэкетирством – например, в Померании и Голштинии в его карман упали несколько тысяч за «…то, что будучи в маршу не разорили земли…» За удержание войска от грабежа в Мекленбургах и Шверине ему поднесли 12 тысяч курант талеров, за «добрый порядок», в Гданьске – 20 тысяч курант талеров. С Гамбурга и Любека он снял соответственно десять и 5 тысяч червонных. Кроме того, светлейший держал лапу на такой деликатной статье госрасходов, как издержки на подкуп должностных лиц при иностранных дворах и на содержание «шпигов», выполнявших разведзадание на театрах военных действий. Отследить же расходование «агентурных фондов» во все времена было делом крайне непростым… Например, из Жолквы к дуку Мальбруку был якобы послан портрет Петра, обрамленный алмазами и другими драгоценными каменьями – ценой в десять тысяч рублей – по словам Меншикова… А что на самом деле получил герцог Мальборо, от которого Петр добивался «объективного» посредничества в мирных переговорах со Швецией, сказать трудно, также как и не проверить уже – сколько на самом деле стоил перстень с алмазом, посланный датскому генералу Платтору, во что обошлись шпага и трость с алмазами, предназначенные другому датскому генералу – Шультену…

В 1715 году у царя родился сын Петр. В честь «преславной радости» Меншиков подкатился к императору с просьбой прикрыть следствие и простить все долги и начеты. Как ни радовался царь – но светлейшему скостил лишь половину долгов, следствие же велел продолжать… Четыре года спустя Александр Данилович повторил свою просьбу – никакой резолюции не последовало, видимо Петр посчитал, что единственное средство как-то умерить стяжательский пыл князя – это держать его в «подвешенном состоянии»…

Самое любопытное заключалось в том, что даже находясь под следствием, светлейший продолжал окунаться в сомнительной чистоты волны тогдашнего «бизнеса» – будучи одним из крупнейших помещиков своего времени, Меншиков чуть ли не первым создает в своих вотчинах промышленные предприятия по переработке сельхозсырья и полезных ископаемых. Поняв, что выгоднее продавать не хлеб, а изготовленное из него вино, Александр Данилович открывает винокуренные промыслы и поставляет водку в царские кабаки. Уяснив, что для строительства Петербурга необходимо огромное количество стройматериалов, он организовывает в окрестностях города кирпичное производство и лесопилки. В Ямбургском уезде ему принадлежал хрустальный завод, в Тюмени – соляные промыслы, на Волге и в Приморье – рыбные промыслы… От его глаз не ускользает ничего, что может дать хоть какой-то доход, в Москве он скупает лавки, харчевни, погреба, торговые места – с тем, чтобы потом сдавать это в оброк мелким торговцам…

8 мая 1718 года на светлейшего поступил очередной донос с обвинением в хищении более 100 тысяч рублей казенных денег – а в это время уже полным ходом шло упоминавшееся выше Почепское дело… По столице поползли слухи, что князь впал в немилость. Сенат отправил на Украину сначала межевщика Лосева, а потом полковника Скорнякова-Писарева (он уже упоминался в связи с делом Шафирова). И Лосев, и Скорняков-Писарев, надо полагать – не безвозмездно подтвердили правильность межевания в окрестностях города Почепа, подаренного в свое время Меншикову. Дескать, князь никаких земель самовольно не захватывал, никаких вольных казаков не закрепощал… Однако на защиту обиженных поднялся гетман Украины Скоропадский – в Почеп отправляют третьего межевщика, а первых двух арестовывают для дознания. Лосев тут же подтвердил, что межевал несправедливо и покрывал захваты светлейшего. За Александра Даниловича, по старой памяти, взялась было ходатайствовать Екатерина, однако Петр ответил ей: «Ей, Меншиков в беззаконии зачат, и во гресях родила его мати его, а в плутовстве скончает живот свой. И если, Катенька, он не исправится, то быть ему без головы».

По Петербургу пошел слух об очень скором падении всесильного князя. От него все отворачивались – на именинах супруги светлейшего даже демонстративно отсутствовали все вельможи… Александр Данилович употребил все средства и выстоял на этот раз. Правда, «почепское дело» обошлось ему серьезным подрывом «кредита доверия» у царя, повелевшего вернуть все несправедливо захваченное. Кроме того, Меншиков был смещен с поста президента Военной коллегии… И все? Странно, не правда ли, уважаемый читатель? Других-то взяточников и казнокрадов Петр карал не в пример жестче, к тому же вице-губернатору Петербурга Корсакову (а он был всего лишь орудием Меншикова) – публично жгли язык, а потом безжалостно законопатили в ссылку… Чем объяснялась снисходительность Петра? Только ли сентиментальными воспоминаниями о юности, о походах и совместных ратных трудах?

Екатерина, конечно, заступалась за Александра Даниловича, но с тех пор, как Петр поймал ее на супружеской неверности, слово императрицы значило не так уж и много… В народе, правда, ходил слушок, что Петр все прощает фавориту за то, что находится с ним в противоестественной связи. Слух этот, кстати говоря, получил косвенное документальное подтверждение – сохранилось, так называемое, «дело каптенармуса Преображенского полка Владимира Бояркинского». Этот каптенармус в 1702 году проезжал как-то мимо дома Меншикова со своим родственником, который спросил его: отчего это Александр Данилович так богат и за что царь к нему так милостив. Бояркинский, усмехнувшись, ответил: «За то, что царь живет с Александром Даниловичем блядно». Вскоре родственники поссорились и, как в России часто бывает, на каптенармуса поступил донос – от того самого родственника. Доноситель, кстати говоря, под пытками свой донос подтвердил и благополучно помер в тюрьме, а Бояркинского сослали с женой и детьми в Азов, разжаловав в солдаты. Это было очень странно, потому что по практике того времени за хулу на государя наказывали много круче – либо смертной казнью, либо отрезанием языка. А Бояркинского просто сослали… Странно…

Как бы там ни было, а до смерти Петра 28 января 1725 года светлейший дотянул. После смерти Петра на престол взошла Екатерина 1, и это событие стало пиком в карьере неугомонного князя фактически вся власть в стране попадает в его руки – те самые, которые хорошо помнила Екатерина, которую когда-то Меншиков взял, как военный трофей, а позже уступил Петру… Историк Ключевский так писал о том периоде: «когда в лице Екатерины I на престол явился фетиш власти, они („Птенцы гнезда Петрова“. – А. К.) почувствовали себя самими собой и трезво взглянули на свои взаимные отношения, как и на свое положение в управляемой стране: они возненавидели друг друга, как старые друзья, и принялись торговать Россией, как своей добычей. Никакого важного дела нельзя было сделать, не дав им взятки; всем им установилась точная расценка, с условием, чтобы никто из них не знал, сколько перепадало другому. Это были истые дети воспитавшего их фискально-полицейского государства с его произволом, с его презрением законности и человеческой личности, с преступлением нравственного чувства».

Деятельность светлейшего в последовавшие за смертью полтора с небольшим года прекрасно иллюстрировала народная поговорка: «Отчего ж не воровать, если некому унять». В 1724-1727 годах Военная Коллегия, которую возглавлял генералиссимус Александр свет Данилович, получила с крестьян 17 миллионов рублей, а на военные нужды было израсходовано лишь 10 миллионов. Куда делись остальные семь, да еще поступившие за прошлые годы недоимки – тайна, мраком покрытая…

Богатства Меншикова были огромны… В этот период он отсылает в Москву часть драгоценностей и денег – для их перевозки потребовались шесть (!!!) сундуков… Вотчины князя по площадям не уступали территориям некоторых государств, таких, например, как Германия…

Все, однако, имеет свой конец – а светлейшего, похоже, уверовавшего в полную свою безнаказанность и неуязвимость, как говорится, занесло – он решил породниться с царской семьей и добился у Екатерины согласия на обручение малолетнего Петра Алексеевича со своей дочерью Марией… Это было началом его конца: старые роды не могли стерпеть от выскочки еще и такое… Клан Долгоруких настроил Петра II против Меншикова, и 8 сентября 1727 года Александра Даниловича арестовали и сослали в Ранненбург. Неисчислимые его богатства были конфискованы, а после того, как в столице всплыло подметное письмо в пользу светлейшего (написанное неизвестно кем) – князя вместе с семьей сослали в Березов, где он и умер 12 ноября 1729 года. Говорят, он хорошо держался перед смертью – не раскис и не сломался, только в последние дни жизни все время угрюмо думал о чем-то, уходя мыслями в прошлое… Может быть, он спрашивал себя – зачем всю жизнь воровал и собирал сокровища? Кто знает…

Занятно, что Долгорукие, главные разоблачители светлейшего, тут же завладели многим из того, что накопил Александр Данилович – например, его бриллиантами. Другое дело, что и Долгоруким долго радоваться своей победе не пришлось – во времена Анны Иоанновны князь Василий Долгорукий разоблачен как человек, «…не имеющий ни чести, ни совести и способный на все по корыстолюбию» – его сослали на пустынный остров Белого моря…

Что же касается наследства светлейшего князя Меншикова – то у него было конфисковано 90 тысяч крестьян, города: Ораниенбаум, Копорье, Ранненбург, Ямбург, Почеп, Батурин, 13 миллионов рублей, 200 пудов золотой и серебряной посуды, бриллианты, недвижимость и многое-многое другое. Заметим, что в то время работный человек средней квалификации получал в год около 18 рублей. И такая зарплата считалась неплохими деньгами. Занятно, что 9 миллионов светлейший успел перебросить в банки Амстердама, так что еще одна традиция питерской коррупции, а именно: тенденция прятать деньги за рубежом – пошла все с того же Александра Даниловича… А ведь, кстати говоря, Меншиков, помимо всего прочего, был еще фактически и первым начальником полиции Санкт-Петербурга (город находился на территории Ингерманладской провинции, которой управлял светлейший, и первоначально вся полицейская власть сосредоточилась именно в его руках). Официально же первый генерал-полицмейстером новой столицы был позже назначен зять Александра Даниловича, Антон Девиер.

Парадоксально, но «папа питерской коррупции» Меншиков не был проклят в памяти народной – в фольклоре и анекдотах он остался не как вор и мздоимец, а как этакий симпатичный плут, как своеобразный герой своего времени. Возможно, произошло это потому, что светлейший воплотил в жизнь мечту многих простых людей подняться «из грязи в князи», но скорее всего, дело не только в этом. Вор Меншиков свершил немало славных, без всяких кавычек, дел. Он помогал Петру переобустраивать Россию, проявил несомненную храбрость в сражениях, а тем начальникам, которые «воруют, но дело разумеют» – русский народ всегда прощал очень многое… Именно этого не хотели понять многие последователи светлейшего – новые вельможи России – воровали они не хуже Меншикова, а вот с «разумением дела» здесь пошли сплошные проблемы у большинства из них… Впрочем, об этом еще речь впереди.

Страшное падение Меншикова не могло остановить идущих по его стопам новых российских взяточников и мздоимцев. Во времена Анны Иоанновны на небосклоне питерской коррупции загорается новая звезда – Бирон, фаворит императрицы, прибывший в Россию конюхом… Он был страстным лошадником, этот Бирон, и взятки и подношения любил брать не только монетой, но и лошадьми. В 1735 году генерал Лев Измайлов писал фавориту: «Отважился я послать до Вашего Высокографского сиятельства лошадь верховую карею не для того, что я Вашему Высокографскому сиятельству какой презент через то чинил, но токмо для показания охоты моей ко услужению Вашему Высокографскому сиятельству…» Стоит ли говорить, что после этого генерал был «одолжен милостью и протекцией». В скором времени бывший конюх, ставший всемогущим временщиком, нажил миллионы. После смерти Анны Иоанновны за Бирона взялись дремавшие до поры «органы», быстро установившие, что «…нынешнее его богатство всему свету явно…» Фаворита обвинили в «…получении не по достоинству своему несметного богатства, тогда как в Россию он прибыл в мизерном состоянии».

Анну на престоле сменила Елизавета, оставившая после себя любопытнейшие свидетельства о судьях того времени: «Ненасытная алчба корысти дошла до того, что некоторые места, учреждаемые для правосудия, сделались торжищем, лихоимство и пристрастие – предводительством судей, а потворство и опущение – одобрением беззаконникам». Впрочем, «дщерь Петрова» Елизавета сама фактически поощряла коррумпированность собственных чиновников, потому что, когда у нее просили денег на государственные нужды, она отвечала с милой улыбкой: «Ищите денег, где хотите, а отложенные – наши». Стоит ли говорить, что стало происходить в государстве при таком подходе? Канцлер империи граф Бестужев-Рюмин при госокладе в 7 тысяч рублей в год, умудрялся получать «пенсион» от британского правительства в 12 тысяч рублей годовых. При этом еще требовал от англичан прибавки. А граф Лесток в то же самое время получал ежегодное пособие в размере 15 тысяч ливров от французов – извечных соперников англичан. Ну и на кого работали эти чиновники? Скорее всего на тех, кто платил больше…

Воцарившейся после Елизаветы Петровны Екатерине Великой досталось тяжкое наследство в виде практически полностью коррумпированного двора. Когда французский посланник, граф Сегюр, указал ей на казнокрадство дворцовых чиновников, императрица вздохнула и ответила: «Вы отчасти правы, отчасти нет, любезный граф, что меня обкрадывают, как и других, с этим я согласна. Я в этом уверилась сама, собственными глазами, потому что раз утром рано видела из моего окна, как потихоньку выносили из дворца огромные корзины и, разумеется, не пустые».

Надо сказать, что первоначально Екатерина Великая пыталась, «входя подробно во все вредности», искоренить зло и найти «справедливейшее и ближайшее средство» для борьбы с коррупцией. Средство это, как казалось императрице, должно было заключаться в заполнении вакантных должностей «достойными в знании и честными людьми» и в назначении им «к безбедному пропитанию по мере каждого довольного жалованья», а «если бы же кто… отважился коснуться лихоимству, взяткам и подаркам… такой нечестивый и неблагодарный и яко заразительный член обществу, ни только из числа честных, но всякого роду чиновничьего истреблен будет…» Увы… Действенных результатов «справедливейшее средство» не дало и вскоре Екатерина вынуждена была констатировать: «Но к чрезмерному нашему сожалению открылось, что и теперь нашлись такие, которые мздоимствовали в утеснение многих и в повреждение нашего интереса, а что паче всего, будучи сами начальствующие и одолженные собою представлять образ хранения законов подчиненным своим, те самые преступниками учинилися и их в то же зло завели»…

Екатерина II была дамой достаточно циничной, чтобы «рвать сердце» на том, что изменить не получалось. Очень быстро она уже смирилась с практикой коррупции и казнокрадства, подведя даже под свое бессилие в борьбе с пороком любопытную философскую базу. Императрица, например, предпочитала не менять генерал-губернаторов, полагая, что тот, кто долго сидит на своем месте, уже наворовал и набрал взяток, а всякий вновь назначенный начнет все сначала. (Точно такие же рассуждения приходилось слышать от петербуржцев в предвыборный сезон 1996 года: «Эти-то, которые у власти – они наворовались уже, а ежели не дай Бог, новые придут – голодные, да злые… они еще круче красть и грабить станут»). Одному из своих придворных Екатерина Великая даже подарила вязаный кошелек, чтобы он туда мог складывать взятки.

Известен замечательный исторический анекдот времен Екатерины о неподкупности начальника Тайной экспедиции Шишковского. Когда автору «Путешествия из Петербурга в Москву» Александру Радищеву при аресте сказали, что делом его занимается сам Шишковский, он упал в обморок. Потому что начальник Тайной экспедиции был известен своей набожностью и жестокостью. Однако будущая жена Радищева Екатерина Рубановская не растерялась: она попросту собрала все имевшиеся в доме драгоценности, на лодке переправилась через разбушевавшуюся Неву в Петропавловскую крепость, приватно переговорила с Шишковским и в результате Радищев был избавлен от пыток…

Изменившееся отношение Екатерины к проблеме коррупции не случайно. Для того, чтобы искоренять зло, нужно все-таки самому придерживаться соответствующих принципов, в противном случае вступает в действие известная восточная мудрость: «Кто живет в стеклянном доме – не должен кидаться камнями». Всем хорошо известно, что Екатерина, едва утвердившись на троне, пошла в разнос по части мужского пола. Да и ладно бы она просто имела амурные отношения со своими фаворитами – дело, как говорится, житейское – так она еще и одаривала почти каждого из них крестьянами, землями, деньгами… Орловы При ней получили 45 тысяч крестьян, Зубову достались два уезда, князю Вяземскому она пожаловала 23 тысячи душ. А блистательный Потемкин, творец «потемкинских деревень»? Этот князь, происходивший из бедной шляхты, за два года пика своего фавора успел выпросить у Екатерины 37 тысяч душ и 9 миллионов рублей. В 1776 году Потемкину был подарен знаменитый Аничков дворец – князь продает этот царский подарок богатому откупщику Шемякину. Казна выкупает дворец у Шемякина, а через некоторое время великолепное здание снова преподносится в подарок Потемкину… По свидетельству графа Растопчина, князь Безбородко, известный своим маниакальным пристрастием к женщинам, «…исходатательствовал имение в 850 душ и орден Святой Екатерины своей любовнице,… которая проститутка!»

Всего же в царствование Екатерины Великой было роздано частным лицам 800 тысяч крестьянских душ. Где уж тут было борьбой с коррупцией заниматься…

Впрочем, и сын Екатерины Павел, относившийся к своей матери крайне неприязненно и заявлявший неоднократно, что он-де пресечет многие практиковавшиеся в ее царствование безобразия, и он отошел от «яблоньки» недалеко: камердинер Павла, например, получил в награду за верную службу 24 тысячи 606 десятин земли в Моршанском уезде, 36 тысяч десятин в Курляндии, 5 тысяч в Тамбовской губернии и рыбные промыслы на Волге, приносившие 500 тысяч рублей годового дохода.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.