В ПЮШЛОЙ ЖИЗНИ Я БЫЛА МУЖЧИНОЙ Миюки Канда (р. 1973)

В ПЮШЛОЙ ЖИЗНИ Я БЫЛА МУЖЧИНОЙ

Миюки Канда (р. 1973)

Родилась в префектуре Канагава в типичной для среднего класса семье. Отец – служащий. С самого раннего детства ее привлекали загадки и чудеса. В шестнадцать лет прочитала книгу Сёко Асахары, которая произвела на нее такое сильное впечатление, что она пришла в «Аум Синрикё». Вместе с ней в секту вступили два ее старших брата. Бросила школу, чтобы целиком отдаться подвижническому служению, и стала послушницей.

Беседуя с Миюки, я понял, что «Аум Синрикё» была для нее идеальным «вместилищем», а служение, вне всякого сомнения, – куда большим счастьем, нежели обычная жизнь, в которой она не могла открыть для себя никаких ценностей. Кроме своего духовного мира ее ничто больше не интересовало. Поэтому «Аум Синрикё», где можно было, оторвавшись от действительности, целиком отдаться духовному самосовершенствованию, представлялась ей чем-то вроде рая.

Конечно, кто-то может посмотреть на это так: шестнадцатилетняя девочка в секте… это же «похищение несовершеннолетних, промывка мозгов». Однако я больше склоняюсь к мысли, что когда в обществе есть такие люди, как Миюки, – это совсем не плохо. Кто сказал, что в этом мире всем положено шагать строем, плечо к плечу? Должны быть и такие люди – пусть их немного, – кто глубоко задумывается о вещах, напрямую не связанных с общественной пользой. Проблема в том, что секта «Аум Синрикё», где командовал Сёко Асахара, стала практически единственным прибежищем для таких людей. А в результате выяснилось, что это прибежище несет в себе огромное зло. Проще сказать, рай оказался миражом.

Когда я размышляю о чистоте помыслов, реальность нависает надо мной тяжким грузом. Мне даже кажется, что, вытесненная чистотой, она ищет случай где-то отомстить. Эта мысль неожиданно пришла мне в голову во время разговора с Миюки.

При расставании я спросил, не чувствует ли она себя «нечистой» после такой долгой беседы с человеком из «этого мира». Замявшись, Миюки дала откровенный ответ: «По логике это так». Серьезный человек. Она угостила меня хлебом домашней выпечки, легким и очень вкусным.

Я родилась в Канагаве. В семье было еще двое детей – мои старшие братья. Отец – добропорядочный служащий. М-м… Ну и вообще положительный человек. В работе очень точный и аккуратный – это я от других людей слышала. Поэтому на первом месте у него была работа, а семья – только на втором, но по воскресеньям он обязательно нас куда-нибудь водил. Мама была добрая, всегда заботилась о нас, обращала внимание на то, чего мы не замечали, помогала во всем. А так – ничего особенного. Самая обыкновенная семья. Жили как многие другие, без особых проблем.

С детских лет со мной стали происходить необъяснимые и загадочные вещи. Например, во сне я видела все совсем как наяву. Никакой разницы. Это не сны, а скорее истории – долгие, непрерывные, с четкими картинами. Проснувшись, я могла вспомнить каждую деталь. Во сне я посещала другие миры, покидала свое тело, переходя в астрал. Все повторялось раз за разом, каждый день. С тех пор как я себя помню. В астрале тело как бы застывает, останавливается дыхание, возникает ощущение полета. Особенно остры эти переживания, когда устанешь.

Во сне со мной происходило то, что невозможно испытать в реальности. У меня обнаруживались сверхъестественные способности, я могла летать, передвигаться на транспортных средствах, которых еще не существует в этом мире, управлять ими. И сама недоумевала, как это у меня получается.

Это не то, что мы называем «снами». То, что я видела, совершенно не отличалось от реальности. Легче было бы провести четкую границу:

«Это – сон, наяву такого не бывает». Однако во сне мне являлись картины, очень похожие на реальность, и я не знала, что думать: «Реальность? Или нет?» Различать сон и действительность становилось все труднее. Я перестала понимать, где настоящая реальность. Сны казались более реальными, чем явь. Меня это порядком угнетало. Я спрашивала себя: «Что же в этом мире правда? Где мое настоящее сознание?»

Это очень сильно подействовало на меня. Я рассказала родителям обо всем, что со мной происходит, но они толком не поняли, о чем речь, и отнеслись к моим словам с недоверием.

У меня довольно замкнутый характер, но я ходила в школу, как все, дружила с другими детьми. Училась без большого желания, хотя любимыми предметами занималась с удовольствием. Например, японским языком. Любила читать – научную фантастику, фэнтези. От братьев перешло. Еще нравились комиксы, анимэ. А вот математика для меня была просто ужас. И с физкультурой я не особенно дружила.

От мамы я часто слышала: «Учись! Будешь хорошо заниматься – попадешь в хорошую школу, потом на хорошую работу сможешь устроиться». Родители всегда так своим детям говорят. Но если честно, учеба меня не очень интересовала. Пришло время сдавать экзамены в школу третьей ступени65, но для меня они не представляли никакой ценности. Я и подумать не могла, что это важно.

Сны не прекращались. Чего только не снилось! Я посещала разные миры. Это были увлекательные, но недолгие путешествия. Наступал момент – и все вдруг разваливалось, распадалось на части. Я побывала на войне – много раз видела смерть, чувствовала, как она ужасна, глубоко скорбела по погибшим. Это повторялось много раз. Я поняла всю бренность этого мира, обнаружила, что ничто не длится вечно, что из непостоянства сущего и проистекают людские страдания.

Иными словами, кроме реальной жизни, параллельно в вашем сознании существовала «еще одна жизнь». Четкое осознание того, о чем вы говорите, пришло к вам благодаря богатым эмоциональным ощущениям, почерпнутым не в реальной, а скорее в той самой «еще одной жизни». Правильно?

Именно так. В действительности мне еще не приходилось переживать смерть близких или знакомых, но, глядя по телевизору на больных и умирающих людей, я понимала, что реальный мир столь же быстротечен и непостоянен и люди в нем так же страдают. Так мои сны были связаны с реальностью.

Последние три года я проучилась в муниципальной школе в Канагаве. Там были совсем другие разговоры – кто в кого влюблен, о моде, где лучше караокэ. Только о развлечениях. Для меня эта болтовня не имела никакой ценности, и я всегда оставалась в стороне.

Из-за этого я много времени проводила наедине с собой, за книгами. И сама кое-что писала. Мои сны были как рассказы, и мне казалось, что о них могла бы получиться книжка. Ведь некоторые писатели так и пишут – увидят что-нибудь во сне, возьмут идею, и роман готов. Разве не так?

Что касается меня, то о парнях я особенно не мечтала и никогда не завидовала, когда другие девчонки с кем-то встречались. Не видела в этом большого толка.

В шестнадцать лет я впервые познакомилась с «аумовскими» книгами. По совету брата. Он мне дал несколько штук со словами: «Почитай. Интересно». По-моему, это были «За гранью жизни и смерти», «Инициация» и «Махаяна-сутра». Я читала и думала: «А ведь это как раз то, что я ищу!» И я решила немедленно вступить в «Аум».

В книгах говорилось о том, что путь к истинному счастью лежит через духовное освобождение. Достигнув освобождения, приходишь к вечному счастью. Я, например, с детства ощущала бренность земной жизни – даже чувствуя себя счастливой, нельзя надеяться, что счастье продлится вечно. А как было бы замечательно, будь такое возможно! Не только для меня, для всех людей. В этом смысле слово «освобождение» имеет невероятно притягательную силу.

А слово «счастье» что для вас означает?

К примеру, огромное удовольствие – поболтать с друзьями. В кругу семьи, с родными пообщаться. В такие минуты я счастлива. Мечтаю, чтобы это никогда не кончалось. Так что для меня очень важны разговоры. Куда больше, чем развлечения.

А вот как я понимаю освобождение. По существу, жизнь – это страдание, и, попросту говоря, освобождение есть полное прекращение страданий. Человек, добившийся освобождения, может избавиться от страданий в нашем непостоянном мире. В книгах, которые я читала, описывались упражнения, с помощью которых человек может прийти к освобождению. Перед тем как вступить в «Аум», я каждый день старалась их делать. Сидя дома перед книгой, выполняла асаны, делала дыхательные упражнения.

Мои братья тоже читали эти книги. Увлекшись «Аум», они сказали мне, что собираются вступить в братство. Знаете, у нас у всех троих очень схожие взгляды, да и образ мыслей тоже. Самый старший брат видел такие же сны, что и я, хотя у него они были не столь яркие. Со вторым братом это тоже нередко бывало.

И вот мы втроем явились в додзё в Сэтагая и попросили анкеты, которые заполняли все, кто приходил в «Аум». Стали вписывать имена, адрес, но нас сначала пригласили на беседу. Провели к мастеру додзё. Он спросил, зачем нам «Аум», и изумился, услышав в ответ: «Для просветления и освобождения». Большинство вступающих, похоже, рассчитывали получить нечто другое – какие-то земные выгоды, сверхъестественные способности.

Мастер рассказал нам о многом, но меня больше всего впечатлило царившее в додзё спокойствие. Сам воздух был напитан умиротворением и покоем. В тот же день вся наша троица стала членами братства. Помню, каждый заплатил тридцать тысяч иен, включая ежемесячные взносы за полгода. У меня денег не хватило, пришлось занять у братьев.

А родители что-нибудь говорили, узнав, что дети все разом вступили в «Аум Синрикё»?

Да. Тогда вокруг «Аум» никакого шума не было, и мы сказали им, что просто ходим в центр изучения йоги. Это уже потом пошли слухи о братстве, появились разные проблемы.

Первое время мы занимались распространением «аумовских» рекламных листовок. Это называлось служением. Раскладывали листовки по почтовым ящикам или просто раздавали на улице прохожим. В основном – по воскресеньям. Мне нравилось это дело. Разобравшись со своей порцией листовок, я была довольна сделанной работой. На душе становилось светло, сама не знаю почему. Служение – это накопление добродетелей, которые дают человеку энергию для роста, подъема на новую ступень. Нам часто говорили об этом в «Аум».

В братстве у меня появились новые друзья. Потом в «Аум» пришла моя бывшая подруга – мы раньше с ней учились в другой школе. Стали на пару раздавать листовки. Не подумайте, что это я ее сагитировала. Я лишь рассказала ей о братстве, и она захотела присоединиться.

Вступив в братство, я продолжала свои упражнения, и вскоре мне довелось испытать «дхарти сиддхи»66 – состояние, предшествующее способности к левитации, иначе говоря, когда тело начинает подпрыгивать, отрываясь от земли. Оно наступило дома – я как раз выполняла дыхательные упражнения. Теперь я могу делать это свободно, когда захочу. Вначале я не понимала, что со мной, но скоро научилась в какой-то степени контролировать происходящее.

Хотя сперва это было что-то! Эти подскоки (смеется)… Что делать? Домашние, глядя на меня, не знали что и думать. В «Аум» говорили, что я достигла этой стадии довольно быстро. Думаю, дело в том, что у меня, наверное, с детства духовные способности развиты.

Какое-то время я совмещала «Аум» со школой, но походы в это учреждение казались мне все более бессмысленными. Не бессмысленными даже, скорее – ненавистными. В школе я была белой вороной. Вот вам пример: одноклассники все время говорили об учителях гадости, а в «Аум» нас учили о других людях плохо не говорить. Тут концы с концами никак не сходятся. Или все эти разговоры в школе… как бы оттянуться, кайф получить. «Аум» же применяет на практике принцип «Не гоняйся за удовольствиями». То есть все наоборот. Тоже одно с другим не стыкуется.

Для того чтобы добиться освобождения и просветления, упражнения лучше делать не дома, а целиком посвятить им себя, уйдя в братство. Так быстрее добьешься результата. Эта мысль крепко засела у меня в голове. Я менялась, выполняя упражнения, понимала это, и мне хотелось измениться еще больше.

И когда я объявила в братстве, что хочу стать послушницей, возражать никто не стал: есть желание – пожалуйста.

Перейти в послушницы – значит отказаться от страстей и желаний. От чего вам трудно было отказаться?

Было очень непросто. Сомнения, колебания… Я так долго жила в семье и теперь лишалась возможности свободно общаться с близкими. Вот что тяжелее всего. И еще еда… Послушникам положено есть лишь определенную пищу. Вообще-то для меня еда не проблема, но дело не только в ней. Все-таки я очень волновалась, как у меня пойдут дела.

Старший брат к тому времени уже бросил колледж и ушел в братство. Родители уговаривали его подождать, хотя бы закончить учебу, но он их не послушал. Второй же брат мирскую жизнь на послушничество менять не собирался.

Когда я уходила, родители плакали. Им очень хотелось меня удержать. Но я считала, что не сумею сделать для них ничего хорошего, если все останется как есть. Я стремилась не просто к «любви», а к «любви» в более широком значении. Думала, что, изменив себя, сделаю доброе дело родителям. Конечно, расставаться было тяжело, однако в конце концов я решилась.

Для начала меня отправили «на стажировку» в префектуру Яманаси, в «Сэйрю сёдзя»67, оттуда перебросили в Токио, в тот самый додзё в Сэтагая, где мне пришлось заниматься самыми разными делами – связями с членами братства, не принявшими послушничества, печатанием листовок, которые я потом отвозила братьям и сестрам, отвечавшим за их распространение. Я не жалела о переходе в другое качество, хотя порой и чувствовала себя одиноко в этой новой жизни. В братстве у меня появились новые друзья. Тогда в «Аум» приходило много девушек моего возраста, и в додзё мы чувствовали себя прекрасно. Между нами нашлось много общего. О чем мы говорили? Как добиться прогресса в духовных практиках (смеется). В конце концов, все мы пришли в «Аум» потому, что окружающий мир казался нам лишенным ценностей. После примерно года в Сэтагая меня перевели в штаб-квартиру у Фудзи кем-то вроде секретаря-администратора. Я провела там полтора года и оттуда была направлена на объект № 6 в Камикуисики, готовила «подношения» – которые во время специальной службы подносились богам, после чего их съедали самана.

Еду, то есть? И что же вы готовили?

Хлеб, какие-нибудь печенья, иногда что-то наподобие гамбургеров. Рис, морскую капусту, что-нибудь жареное… Меню периодически слегка менялось. Одно время готовили лапшу. В основном овощные блюда, не мясо. Гамбургеры из тофу68.

Готовившие еду все время менялись – их было то больше, то меньше. Под конец осталось трое. Только женщины. Кроме них никто не имел права этим заниматься. Это же священная пища, подношение богам.

Вас оставили. Значит, решили, что вы достойны?

Наверное. Хотя работа была тяжелая. По-настоящему физическая. Мы готовили каждый день с утра до вечера, валились с ног от усталости. Одно время число самана в братстве очень выросло, и всех надо было накормить. Работать приходилось без перерыва.

На сто самана полагалось приготовить сто порций. И не только приготовить, но и перенести в помещение с алтарем, расставить там… А потом еще раздать всё самана.

Что готовить, решали старшие. В принципе меню составлялось на основе необходимого сейчас человеку рациона. Вкус? Людям со стороны наша еда казалась простоватой. Увлечение вкусом искушает плоть, впрочем, особых строгостей не было. Короче, еда, не возбуждающая аппетит. Наша задача была не деликатесы готовить, а обеспечить людей необходимым питанием, чтобы они могли нормально жить и заниматься своим делом.

Хлеб и печенье выпекали сами в большой пекарне, где были и тестомешалка, и резальная машина, и печь. Продукты закупал специальный человек.

Работе на кухне мы нигде не учились. Учитель часто говорил: «Вы должны вкладывать душу в то, что делаете». После готовки – уборка и чистка кухни. И нам говорили: «Думайте, что наводите блеск на свою душу». Поэтому даже самую простую работу я старалась выполнять с душой. Когда я жила дома, меня такие вещи мало интересовали. А в Камикуисики я четыре года готовила подношения в Сатиаме № 6. Каждый день.

Сёко Асахара как раз жил там, в Сатиаме №6?

Да. У него было несколько домов, а главная резиденция – в Сатиаме № 6. Хотя она была отделена от помещений, где жили послушники. Время от времени мы могли его видеть. Иногда – очень редко – заходил попробовать нашу еду, хотя обычно для него готовили отдельно.

Параллельно с работой я продолжала духовные тренировки, познавая все больше и больше.

Стала четко представлять истинный смысл своих страстей и заблуждений, научилась чувствовать состояние внутренней энергии. И подстраивать под это свои тренировки. Путь к освобождению занял четыре года.

Вы сказали «освобождение». А кто это решал? Учитель? «Ну все! Ты достигла освобождения…» Это он говорил?

Да. В конечном счете так и было. Чтобы добиться избавления, нужно выполнить множество условий, и в зависимости от этого Учитель определял, справился человек с задачей или нет. Как правило, избавление наступает на самом пике духовной тренировки. Есть специальная экстремальная практика. Погружаясь в нее, переживаешь странное, непередаваемое чувство, и когда оно, накапливаясь, образует «критическую массу», наступает духовное просветление. Это и есть стадия избавления.

Достигшего ее нарекали иноческим именем. Хотя позднее система изменилась, и такие имена стали давать и тем, кто не дошел до избавления, а сделал лишь несколько шагов к нему.

А ваши сны и переходы в астрал, что начались еще в детстве? Что-нибудь изменилось с уходом в братство?

Мои духовные возможности стали выше, я испытывала все более удивительные ощущения. И могла гораздо лучше их контролировать. Научилась отличать сны от реальности и управлять ими, как мне хочется. Я помнила свою прошлую жизнь, и еще у меня открылась способность видеть, кем окружающие меня люди будут в следующей жизни.

Прошлую жизнь я представляю очень живо, она для меня – реальность. «Моя прошлая жизнь!» Я понимаю это сразу, в одно мгновение. Это как озарение.

Вообще-то в той жизни я была мужчиной. Вспоминаю детство – и все становится на свои места, складывается в четкую картину. Когда я была маленькой, меня постоянно принимали за мальчика. Я удивлялась:

почему? Но раз в прошлой жизни мне довелось быть мужчиной, тогда все понятно.

А кроме пола? Может, грехи прошлой жизни как-то влияют на ход нынешней?

Детство у меня было счастливое, хотя иногда и доставалось по полной программе. Не потому ли, что приходилось расплачиваться за неправильные поступки в прошлой жизни?

Не подумайте, что придираюсь к вашим словам, но разве с другими людьми бывает не то же самое? Ведь у каждого в жизни случаются тяжелые минуты. Независимо от духовных возможностей, перевоплощений и прочего.

Так-то оно так. Хм-м… Но все же то, что происходит с человеком в детстве, когда хорошее и плохое вокруг не так на него влияет и жизнь только начинается, отчасти родом из его прошлой жизни.

Даже когда ребенок еще толком не столкнулся с реальностью, на его долю уже выпадают неприятные переживания. Например, он хочет есть, а ему не дают. Хочет, чтобы мать взяла его на руки, но она не берет. И прошлая жизни, и грехи здесь ни при чем. Все зависит от возраста, и проблема, думаю, в «боли», которую испытывает человек, оказавшись лицом к лицу с реальностью.

Но это понимаешь только в определенных случаях.

Когда в марте 1995 года в метро случилось это происшествие с зарином, я как обычно работала на кухне в Сатиаме № 6. Мне рассказали о нем другие «аумовцы»: «Слышала, что в токийской подземке? Подозревают "Аум"». Я подумать не могла, что братство имеет к этому какое-то отношение. Это кто-то другой сделал, не знаю, кто, но не «Аум».

До этого случая ходили разговоры, будто на объектах в Камикуисики распылили зарин, устроили вроде газовой атаки. Может, что-то и было. Потому что многие неожиданно почувствовали себя плохо, и я в том числе. Шла кровь – из легких, изо рта. Напала какая-то сонливость. Потом начала плевать кровью, появились головные боли, тошнота, стала быстро уставать. Так что газ точно распылили. Иначе с чего вдруг столько людей сразу заболели? Раньше такого никогда не было.

По правде сказать, я была в шоке, когда нагрянула полиция. Мы же ничего плохого не совершили; мне казалось, из нас нарочно делают злодеев. В Сатиаме № 6 тоже провели обыск. В помещении, где готовили подношения, все перевернули вверх дном. Наша работа встала, пришлось всем денек поголодать. Полиция – это страшно. Я сама видела, как они избивали людей. До сотрясения мозга.

Вы все время находись в Сатиаме № 6. Не замечали вокруг чего-нибудь необычного, когда в Токио произошла зариновая атака?

Нет. Я без передышки готовила подношения и ничего такого не слышала и не видела. Мы контактировали друг с другом только в Сатиаме № 6. Работы было много, наружу выходили нечасто и плохо представляли, что происходит за нашими стенами. Я общалась в основном со сверстницами, с которыми вместе готовила подношения. Мы здорово ладили.

Те, кто совершил зариновую атаку, были арестованы, признались и начали давать показания. Причастность «Аум» к этому преступлению стала понятна. Что вы тогда испытывали?

До нас такие новости не доходили. Я об этом почти ничего не слышала. Все-таки мы жили в горах, в глухой деревушке, без газет и телевидения. У меня было весьма отдаленное представление о происходящем в мире.

Хотя, разумеется, не все были такие малоинформированные, как я. Если человек хочет получить информацию, он ее получит. Просто меня это не интересовало. И в мыслях не было, что случившееся в токийском метро – дело рук «Аум». Я вообще равнодушна что к телевизору, что к анимэ и старалась ничего такого не касаться.

Заволновалась я на следующий год, когда начались разговоры о законе против подрывной деятельности. Будь он принят, наше братство развалилось бы. Я бы не смогла так сосредоточенно заниматься духовной тренировкой и лишилась привычной защищенной среды обитания. Пришлось бы жить за собственный счет. Это пугало меня.

То есть этот закон лишал вас послушничества, заставлял зарабатывать на жизнь. И мешал духовному совершенствованию. Поэтому вы и растерялись тогда. Но неужели даже спустя год после того происшествия у вас не появились сомнения, что «Аум» может быть к нему причастное.

Нет, сомнений у меня не было. И у всех, кто окружал меня, тоже. Люди из Сатиама № 6 почти не имели контактов с внешним миром. Информация к нам не поступала.

Я готовила подношения в Сатиаме № 6 до последнего дня, пока в конце концов меня не выселили из Камикуисики. Есть самана стало нечего, их ряды основательно поредели. Люди стали расходиться. Но если человек уходит без средств к существованию, как ему жить? Должна быть хоть какая-то работа, иначе как платить за жилье? Ведь самана выдавали гроши только на карманные расходы. Раз в месяц. И все. Поэтому люди уходили один за другим, чтобы как-то устроиться в жизни. Грустно было наблюдать за этим. Нас становилось все меньше – как зубьев в старом гребешке. Я держалась до последнего. Меня выставили оттуда 1 ноября 1996 года.

Я перебралась в префектуру Сайтама, где жили человек десять наших. Хозяина дома не смутило, что мы из «Аум», и он великодушно согласился нас принять. Сдал нам нечто вроде здания под контору, причем недостроенного, поэтому других претендентов на него не было. Все устроились на почасовую работу и поддерживали тех, кто не мог работать, – детей и стариков.

Я же решила пустить в дело опыт, накопленный в Сатиаме № 6, и открыть на первом этаже пекарню. Деньги выделили мои родители.

Чуткие у вас родители, однако.

Это точно. Понимающие (смеется). Так что у меня пекарня. Придумали симпатичное название – «Летающий сластена», но из-за журналистов успеха предприятие не имело. Как только мы зарегистрировались, тут же набежали репортеры из газет, с телевидения. Не иначе как в муниципалитете пронюхали. Так или иначе, пекарня «засветилась», ее показали по телевизору. И клиенты отказались от наших услуг под предлогом, что пекарня принадлежит членам «Аум». Из-за этого на какое-то время дело встало.

Обычные покупатели к нам ходить перестали. Попробовали наладить торговлю через Интернет – ничего не получилось. Про нас уже все знали. Сменили вывеску – тоже не пошло. Наши партнеры привозили нам товар и наталкивались на полицию: «Зачем вы сюда приехали? Не знаете, что здесь "аумовцы" окопались?» Какой уж тут бизнес! Мы думали организовать выездную торговлю, получили разрешение, а что толку? Ясно было, что полиция нам жизни не даст.

Сейчас мы продаем хлеб самана и последователям «Аум». Печем два раза в неделю и развозим. Концы с концами кое-как сводим. Хотя, кроме своих, никто у нас не покупает.

Полицейские по-прежнему околачиваются у пекарни. Стоит кому-то появиться на горизонте и подойти к двери пекарни, как они его перехватывают, начинают расспрашивать и предупреждают, что он идет прямо в лапы к членам «Аум». Я в их планы не посвящена, но мне кажется, они просто пытаются создать видимость какой-то деятельности. Как вы думаете? Бывает, заходят и просят хлеба. Мы даем. Но когда приходят за «добавкой», говорим, что неплохо бы заплатить.

Иногда мы предлагаем свою выпечку людям, что живут по соседству. Разговариваем. Они нам говорят: «Мы боялись, что вы здесь чем-то нехорошим занимаетесь, а оказалось, у вас и в самом деле пекарня». Вот что такое журналисты.

Как вы относитесь к газовой атаке и трагедии с адвокатом Сакамото? Сейчас, когда вернулись в общество? Подавляющее большинство убеждены, что «Аум Синрикё» в ответе за эти преступления.

Как бы это сказать?.. Мне трудно привести мысли в порядок и судить о чем-то. Слишком велик разрыв между тем, что было со мной, пока я жила в «Аум Синрикё», и картиной, которую рисуют другие, незнакомые люди. Что касается этих происшествий, то я начинаю думать: может, и вправду было, как люди говорят, хотя на суде показания все время меняются. Что здесь правда, а что нет? Никак не уразумею.

Детали свидетельских показаний, типа «кто чего когда сказал», действительно меняются, но факт остается фактом – пятерка «аумовских» вождей распылила в метро зарин, чтобы убить ни к чему не причастных пассажиров. Я хочу знать, что вы об этом думаете. Лично вас я ни в чем не обвиняю, просто хотелось бы знать ваше мнение.

Ну… Я не могу в это поверить. В голове не укладывается. За все время, что я была послушницей, я ни разу живое существо пальцем не тронула. Никого не убивала – ни единого таракана, ни комара. Я и сейчас так живу, и все, кого я знаю, – то же самое. Поэтому мне и не верится, что такое могло произойти. Почему? Зачем?

Я слышала проповеди о Тантра-Ваджраяне, но с реальностью их не связывала, да и жизнь свою по ним не строила. Воспринимала лишь как заключительную частичку огромного учения, которое я постигала все это время.

Для меня гуру – человек, помогающий в трудную минуту, когда в духовной тренировке появляются какие-то проблемы. В этом смысле гуру был мне необходим.

То есть вы не считали его абсолютным существом, заслуживающим абсолютного поклонения?

Абсолютного… Хм-м… Конечно, бывало, Учитель спрашивал: «Можешь ты сделать это?» В таких случаях я сама решала, смогу или нет. Прямо так и говорила: «Трудновато будет». Не дакала всякий раз. Да и все остальные, кого я знала, вели себя так же. Так что в моем представлении абсолютное существо здесь ни при чем. Наверное, это журналисты так дело представляют.

Люди ведь все разные. Есть такие, которые со всем согласны, что им ни скажи, но многие думают по-своему и действуют соответствующе.

А если бы вы оказались в таком положении: Учитель для вас – абсолютный гуру, единственный человек, которому вы верите, который руководит вами? И он говорит: «Делай!» Как бы вы отреагировали?

Думаю, даже те, кто организовал эту газовую атаку, – а мне довелось их видеть своими глазами, – это люди с достаточно ярко выраженной индивидуальностью. Они считают себя личностями и могут высказать свое мнение кому угодно. Поэтому не знаю, что вам ответить. Я вспоминаю, какими они были в братстве, и не представляю, что они способны совершить такое. Если бы я лично все наблюдала, это бы меня, наверное, убедило, но за это время я такого наслушалась об этом деле… Поневоле засомневаешься: а все ли правда, что о них говорят.

А суд над Учителем. Там еще так много неясного. Я хочу подождать. Поживем – увидим. Пока Учитель все не разъяснит, я никаких выводов делать не могу. Ведь как говорят его адвокаты, еще не установлено, отдавал он приказ отравить газом метро или нет69.

Значит, вы будете ждать, пока все кончится?

Я не говорю, что он на сто процентов этого не делал. Просто сейчас еще слишком рано судить об этом. Нельзя быть ни в чем уверенной, пока не прояснятся факты.

Вы сказали, что деньги на пекарню дали родители. У вас с ними по-прежнему хорошие отношения?

Добившись своего – став послушницей, – я как-то заезжала домой, несколько раз звонила. Родители никогда на меня не давили, не грозились выставить за порог. Наоборот, они всегда говорят: возвращайся в любое время. Но для меня это невозможно. Может, мое отношение к этому миру изменится – если что-то покажется мне в нем прекрасным, возвышающим душу. Но пока этого нет. Я находила это лишь в «Аум».

Я прожила в братстве семь или восемь лет. Бывало, меня охватывал трепет, когда во время духовных тренировок копившаяся внутри грязь выходила наружу. В процессе работы души проникаешь вглубь себя и оказываешься лицом к лицу со своими грехами и страстями, которые поднимаются на поверхность. Обычные люди прикрываются выпивкой и развлечениями, но те, кто погружен в собственную душу, не могут себе такого позволить. Им остается один на один противостоять тому, с чем столкнулись. Это очень тяжело. В такие моменты сердце по-настоящему трепещет. Однако волнение скоро уляжется, сомнения уйдут, и ты чувствуешь: можно продолжать духовную практику. И я ни разу не помышляла всерьез о возвращении в этот мир.

Что касается моей школьной подруги, с которой мы вместе пришли в «Аум», то она до сих пор в братстве. Там совершенствуется. Бывший послушником брат вернулся домой как раз перед газовой атакой. Живет теперь мирской жизнью. Хм-м… Думаю, он попал под выброс той самой грязи, о которой я говорила, и не сумел ее перебороть. А раз так – нечего рассчитывать на избавление.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.