Глава 8. Война за кремлевское наследство

Глава 8. Война за кремлевское наследство

Разговоры о возможной отмене выборов в России начинались всякий раз, когда избирателям полагалось решать судьбу президента. В 1996 г. вопрос перед кремлевской верхушкой стоял совершенно четко и ясно: сохранение власти для Ельцина и его окружения требовалось обеспечить любым способом, но предпочтительно было достигнуть этого через выборы, законным порядком. Рейтинг Ельцина был не более 6%, а потому прогнозы об отмене голосования выглядели очень убедительно. Министр внутренних дел Анатолий Куликов позднее признавался, что в марте уже и решение об отмене выборов было готово и указ о запрете Компартии написан. В последний момент президент передумал. Выборы состоялись в срок, а вместо танков применили «избирательные технологии», и результат получили ничуть не хуже: Ельцин остался в Кремле, а олигархия при деньгах. В 1999 г. Кремль столкнулся с теми же проблемами, но при еще менее благоприятных обстоятельствах.

ДИЛЕММЫ «СЕМЬИ»

И в 1996-м и в 1999—2000 гг. суть проблемы формулировалась предельно откровенно: стране грозит «передел собственности». Сколько бы ни рассуждали экономисты о построении рыночной экономики, собственность и власть в России оставались тесно переплетены. В Восточной Европе за время либеральных реформ удалось создать некое подобие правящего класса. Эта группировка оказалась достаточно устойчива. Она не только могла благополучно пережить смену политического руководства, но и успешно управлять ею в своих интересах. Когда антикоммуниста Леха Валенсу на посту президента Польши сменил бывший коммунист Квасьневский, люди, контролирующие финансовый капитал, спокойно продолжали свои дела. Чередующиеся правительства должны были сами искать у них одобрения.

В России ситуация сложилась иначе. Войдя в капиталистический мир в качестве сырьевого придатка Запада, страна не смогла сформировать собственную национальную буржуазию. Вместо единого, более или менее структурированного правящего класса возникли многочисленные группировки, клики, банды, «семьи». Внутренний рынок оказался слабо интегрирован: наиболее динамичные производства работали на экспорт, но выжить без остальной страны они не могли. Поддержание экономической и политической устойчивости по-прежнему лежало на государстве. Оно же не давало обществу окончательно распасться на соперничающие группировки.

Без государства ни одна деловая империя в России 1990-х не возникла и не выжила бы. Многие «первопроходцы рынка» быстро сошли со сцены именно потому, что не поняли этой простой истины. Отношения с государством строились не на формальном договоре, а на личных связях, взаимопомощи и взаимном доверии между определенными группами предпринимателей и чиновников. Это уже не коррупция, а система, без которой не может существовать ни государство, ни бизнес. Описывая отношения между дочерью Ельцина Татьяной Дьяченко, банкиром Александром Мамутом, нефтяным магнатом Романом Абрамовичем, политиком Анатолием Чубайсом и олигархом Владимиром Потаниным, деловая газета «Ведомости» писала: «Что это, если не классическая old boy network по английскому образцу? Все вместе учились, все друг другу доверяют (поэтому, например, Мамут не верит в кремлевскую коррупцию, а Татьяну Дьяченко называет великой альтруисткой). Все вместе пьют кофе в парижских кафе, катаются на лыжах в Швейцарии». Это продолжение традиций, сложившихся еще в конце советской эпохи. «В каждом московском поколении были “золотые” мальчики и девочки с дорогими машинами и папами во Внешторге или адвокатских кругах. “Хорошие семьи” всегда держались вместе. Вот и Мамут женат на бывшей жене внука Брежнева. Мало кто из отпрысков этих семей нищенствует или бунтует. Особенно к 40 годам»[238].

Группировка, сложившаяся вокруг президента, получила название «семья» не только потому, что центральной фигурой в ней явилась Татьяна Дьяченко, дочь Ельцина. Гораздо важнее, что сами отношения между партнерами здесь строились совершенно неформально, по-семейному. Приход во власть нового человека немедленно разваливает подобную систему. И не столь уж было важно, кто этот новый человек — Зюганов, Лужков или Лебедь.

Бывшую всенародную собственность поделили незаконно, а потому повод для передела имелся всегда. В начале 2000-х гг. это великолепно почувствовали на себе те из олигархов, которые не смогли ужиться с Путиным. То, что кем-то придется пожертвовать, было ясно уже к концу 1990-х. Но оставалось неясно — кем именно?

События августа 1998 г. показали, что в стране слишком много олигархов. Экономика, сократившаяся в объеме за время реформ, уже не могла обеспечивать благополучное существование такому количеству империй. Концентрация капитала становилась настоятельной необходимостью, но единственно доступным механизмом оставалась экспроприация. Поскольку национализация исключалась, наиболее реалистическим сценарием была экспроприация одних олигархов другими.

В 1996 г. крупнейшие олигархи, понимая это, предпочли договориться между собой. В 2000 г. сделать это оказывалось уже труднее — ресурсы были исчерпаны, соперничество обострилось. Главная проблема, таким образом, была не в том, что Ельцин, по выражению генерала Лебедя, решил умереть президентом. Просто в случае смены лидера в Кремле положение «семьи» рисковало стать критическим. Ельцин сам сделал все, чтобы не допустить появления наследника. В любом политике из своего окружения, способном стать ему заменой, он видел опасность для себя. К 2000 г. стали очевидны плоды этой политики. «Семья» с удовольствием поддержала бы «ельцинизм без Ельцина» — но было поздно.

Упущенное время требовалось компенсировать нестандартными политическими решениями. А натиск на позиции «семьи» усиливался. Нападали на власть не возмущенные массы, а ее же собственные недавние сообщники. За несколько месяцев существования правительства Примакова в правоохранительных органах оживились попытки хоть как-то ограничить разгул коррупции. Генеральный прокурор Юрий Скуратов поплатился за это креслом (причем «розовый премьер» не только не выступил на его защиту, но солидаризировался с Кремлем). Поскольку Ельцин не мог открыто объявить об истинных причинах отставки, ее мотивировали «неэтичным поведением» прокурора, уличенного в свидании с двумя легкомысленными девицами. Доказательством прокурорского грехопадения служила видеозапись, сделанная скрытой камерой. Та же видеозапись, однако, служила и доказательством заранее спланированной провокации.

Согласно конституции отстранение Скуратова требовало одобрения Советом Федерации. Губернаторы, из которых состояла половина верхней палаты, заартачились. 17 марта 1999 г. они отказались утвердить указ президента о смещении генерального прокурора. Как отмечал обозреватель газеты «Континент» Сергей Обухов, Совет Федерации «подавляющим большинством влепил пощечину кремлевскому клану»[239]. В ответ власти продемонстрировали скандальную пленку по телевидению (в первый раз, правда, в сокращенном виде). Однако Россия — не Соединенные Штаты. Подобные методы оказались здесь совершенно неэффективны, вызвав скорее симпатию к жертве провокации.

Против Скуратова возбудили уголовное дело, которое с треском провалилось, но попытки прокурора вернуться в свой кабинет пресекались охраной здания. Не имея возможности назначать и снимать генерального прокурора, Ельцин стал назначать и снимать исполняющего обязанности руководителя прокуратуры. В итоге Россия получила сразу двух генеральных прокуроров — одного законного, но не действующего, другого действующего, но незаконного. Смена правительств в этой ситуации ничего не изменила. Евгения Примакова на посту премьера сменил Сергей Степашин, затем Степашина — Владимир Путин, а генерального прокурора в стране все не было. В 1999 г. таким же образом сместили и близкого к московскому мэру Лужкову руководителя столичной милиции генерала Николая Куликова. Отставленный генерал жаловался в суд на незаконное решение, но это никого особенно не смущало.

МЕЧТА ЛУЖКОВА О КРЕМЛЕ

Раскол внутри власти обострился из-за президентских амбиций Юрия Лужкова. Для этого ему необходимо было политически перерасти границы своего «удельного княжества». Но любая попытка консолидировать региональные элиты помимо Кремля означала автоматическое нарушение хрупкого политического равновесия, на котором держалась ельцинская система.

В этой обстановке Лужков сделал, как ему показалось, наиболее естественный и правильный ход. Он решил договориться с самыми сильными региональными лидерами, собравшимися в блоке «Вся Россия». Здесь объединились типичные российские «касики», к тому же — настоящие специалисты по выборам. Лужков избрался на пост мэра в 1996 г., получив 90% голосов, — никто из серьезных политиков даже не решился баллотироваться. Деятели из «Всей России» шли тем же путем. Минтимер Шаймиев, грубо нарушив закон о выборах, сделал себя единственным кандидатом на пост президента в республике Татарстан. Народ поддержал, как в советское время, — 90% голосов! В том же 1996 г. прессу обошла замечательная стенограмма селекторного совещания башкирского лидера М. Рахимова с районными начальниками. Республиканский лидер внедрил тогда новую избирательную технологию: пообещал на зиму отключить отопление и электричество в районах, где за Ельцина будет отдано недостаточно голосов. Районное начальство, естественно, постаралось.

Выборы в городское собрание Петербурга, проведенные мэром Владимиром Яковлевым, запомнились в основном убийствами и подлогами. Голосование прошло успешно, хотя заставляло вспомнить про избирательные технологии, применявшиеся гангстерами Аль Капоне в Чикаго 1930-х гг. В законодательное собрание прошел ряд известных всему городу бандитов. За бывшей «колыбелью революции» закрепилась теперь еще и слава «криминальной столицы».

То, что эти губернаторы объединились в одной команде, совершенно неудивительно. Гораздо интереснее задуматься о том, что объединило их с Лужковым. Ведь в отличие от московского мэра у деятелей, создавших «Всю Россию», президентских амбиций не было. Большинство из них уже и так были президентами — в автономных республиках.

Традиционно лидеры автономий не отличались державным патриотизмом. А уж Шаймиев вообще грозил выйти из состава России. Лидер Ингушетии Руслан Аушев, подозревавшийся в симпатиях к чеченским сепаратистам, тоже не был самым отчаянным сторонником государственного единства. Между тем Лужков делал ставку на имперскую риторику, его сравнивали с московским князем Иваном Калитой, «собирателем земли русской», Лужков требовал от Украины возвратить Севастополь, а кавказцам — соотечественникам Аушева — создал в столице совершенно невыносимые условия. Очевидно, правители автономий явно не верили ни слову из того, что говорил московский мэр. И именно поэтому готовы были его поддержать.

С другой стороны, решение Лужкова о союзе с группировкой Шаймиева свидетельствовало о глубоком кризисе первоначального политического проекта столичного мэра. Надежда на то, что, опираясь на московский опыт и деньги, можно будет получить массовую поддержку в стране и создать крепкую власть, явно не оправдывалась. Московский мэр оставался не способен влиять на события за пределами своей вотчины. Создав собственное движение «Отечество», Лужков не сумел превратить его в настоящую всероссийскую политическую силу. Не только за пределами столицы, но даже в Москве эта организация не могла функционировать без помощи мэрии. Вместо того чтобы стать опорой Лужкова, его партия сделалась обузой — нужно было содержать совершенно бесполезный, но невероятно прожорливый и насквозь коррумпированный аппарат.

Политическая база губернаторов — классическая клиентела латиноамериканского типа. Личная преданность вождю вознаграждалась доступом к общественным ресурсам и неформальным влиянием в среде себе подобных. Эта модель отношений весьма устойчива, но у нее есть и свои минусы, которые обнаружились при партстроительстве. В «Отечестве» оказалось много начальников разного ранга, но не было активистов. Пользуясь административными методами, они могли вывести некоторое количество добродушных обывателей на площадь (прислали автобусы, отпускали людей с работы, контролировали, чтобы не разбежались по дороге), но на выборах это не помогало. А главное, за пределами Москвы начальники играют в ту же игру, только — в свою пользу.

Почувствовав, что Лужков может стать новым лидером страны, к нему стали стягиваться карьеристы всех мастей, обиженные Ельциным чиновники кремлевской администрации, несостоявшиеся министры. Вокруг него вилась целая туча льстецов и «интеллектуалов», воспевавших великие заслуги мэра и непрерывно клянчивших деньги. Театральный критик Инна Вишневская описывает одну из встреч Юрия Лужкова с «интеллигенцией». Сначала к мэру вышла Наталья Дурова, руководитель Театра зверей. «На шее у нее бантом был завязан пятнистый удав, все норовивший достать жалящим своим языком глаз мэра. “Накормите Театр зверей!” — сказала Дурова. Мэр немедленно согласился, увертываясь от горжетки-гадюки. Из рядов вывели большого медведя, который попросил у мэра повышенной пенсии». Лужкову ничего не оставалось, как выписать чек. Но это было только начало. «Сказав еще на прощание, что тараканы узнают ее по голосу, сверкая роскошной камеей, мушкетерской шляпой и зелено-бурой змеей, Дурова удалилась. На смену ей стали выбегать уже и вовсе “теоретики”, обобщающие театральный наш опыт, — директора, главные режиссеры и главные актеры неких театров под общим названием “Видогонь”. Борцы за культуру просили расширить помещение для театра “Аквариум”, потому что уже сами плавают в этом аквариуме, построить им дворец, потому что, как говорили классики, театр — это храм, и, наконец, перечислить пять лампочек по 60 свечей, так как старые, ввинченные еще Лениным, — перегорели. Юрий Михайлович покорно все записывал в блокнот». Затем вся публика ринулась в зал с накрытым столом, как принято в таких случаях, — «после собрания, симпозиума, премьеры, — обязательно увидите сотни спин лежащих животами на фуршете и шуршащих полиэтиленовыми мешочками, куда, еще во время войны учил нас один из вахтанговских актеров, нужно сливать с банкетных столов подсолнечное масло. Вы должны лечь на лежащих и, балансируя тарелкой, схватить без вилки скользкий гриб...»[240]

Вся эта публика умела только выпрашивать, растрачивать и разворовывать деньги — никакой политической выгоды для Лужкова от подобных мероприятий не было. Иметь дело с провинциалами было надежнее. Не очевидно, что дружба Лужкова с Шаймиевым прибавила московскому мэру авторитета у жителей Казани, но многолетняя практика «корректировки» выборов гарантировала отсутствие неприятных сюрпризов.

Объединение с региональными лидерами могло стать возможным лишь на основе взаимных уступок. Блок московского правителя с другими удельными князьями фактически означал отказ от претензии на царскую власть. В обмен на поддержку региональных лидеров Лужков должен был по крайней мере пообещать своим коллегам такую степень независимости, что сама должность кремлевского президента рисковала превратиться в номинальную.

По мере того как делалась ясна цена компромисса, пост президента начал терять привлекательность для Лужкова. В то же время все более очевидной становилась необходимость искать политически удобную фигуру, пользующуюся влиянием не только в столице. Это вынудило Лужкова совершить новый шаг в сторону от первоначального проекта — пост лидера коалиции «Отечество — Вся Россия» (ОВР) был предложен Евгению Примакову. После некоторого колебания отставной премьер согласился. Опросы общественного мнения показывали, что и после отставки Примаков оставался самым популярным политиком в стране. Более того, рейтинг бывшего премьера продолжал расти. Примакова считали независимым политиком, не связанным ни с одной элитной группировкой, думающим об интересах страны и простых людей. В этом плане появление Примакова во главе блока «Отечество — Вся Россия» было сильным предвыборным ходом. Но одновременно это было и серьезным просчетом Примакова, который утратил репутацию независимого политика.

На протяжении всех 1990-х гг. политики и журналисты пугали друг друга призраком распада России (который естественным образом должен был последовать за распадом СССР). Но Российская Федерация сохранилась. Точнее, период полураспада России оказался исключительно долгим. Формой распада стало не создание новых государств, а именно развитие «касикизма» по-русски. Но политический процесс вступил в 1999—2000 гг. в новый цикл. Замена Ельцина на Горбачева сопровождалась крахом Союза. Ясно, что борьба за власть в Кремле была не единственной, даже не главной причиной этого, но именно она подтолкнула окончательный развал. Среди бюрократической элиты действовала почти феодальная логика. Политик, удерживающий власть, стремится сохранить целостность страны, ибо это его владения. Напротив, политик, борющийся за власть, вполне может пожертвовать частью земель, ведь они еще не стали его личными вотчинами.

Борьба за передел власти, начавшаяся в 1999— 2000 гг., снова сделала угрозу распада страны актуальной. Будучи лидером московской деловой группировки, Лужков вступил в борьбу за президентское кресло не только из-за личных амбиций. Интересы группировки надо было охранять и от кремлевских олигархов, и от «жадных провинциалов», которые могут захотеть использовать государство для перераспределения ресурсов в свою пользу. Находясь в Москве, легко говорить об общих интересах, но по отношению к стране в целом столичная элита оказывалась одной из самых своекорыстных и «сепаратистских». Разумеется, сепаратизм Москвы имел определенные пределы. Благополучие столицы зиждилось на перекачивании финансовых ресурсов с периферии в центр — такова логика капиталистического рынка (по той же логике финансовые ресурсы России аккумулировались на Западе). Централизация капитала позволяет эти ресурсы выгоднее использовать. Лужков был всегда заинтересован в том, чтобы единое экономическое пространство до известной степени сохранилось. Парадокс в том, что команда Ельцина в 1991 г. рассуждала точно так же. Исходя из очевидных экономических преимуществ России по отношению к ее политической периферии, эта команда готова была допустить распад Союза в глубокой уверенности, что республики все равно никуда не денутся. Между тем логика политической дезинтеграции требует иного, а локальные финансовые центры начинают напрямую работать с западными. От бывшей метрополии стараются удалиться даже себе во вред, ибо бюрократия не всегда думает об экономике.

Объединение региональных элит и их попытка поставить под свой контроль нижнюю палату означала нарушение сложившегося равновесия. Политический конфликт принял форму информационной войны, но для всех участников событий с самого начала было ясно, что пропаганда и насилие (или угроза насилия) неотделимы друг от друга. Региональные элиты, не вошедшие в ОВР, тоже стали объединяться. Кремль оказал им в этом поддержку. После некоторого колебания большинство близких к президенту губернаторов объединилось в межрегиональное движение «Единство» (Блок «Медведь»). Плюрализм избирательных нарушений в 1994—1998 гг. оставался в России единственной реальной гарантией свободы выбора. Чем более консолидированы местные элиты, тем меньше плюрализма, тем меньше зависит от воли граждан. В свою очередь Кремль, предвидя возможные неприятности, предпринял меры для того, чтобы свести к минимуму подтасовки в пользу ОВР, одновременно гарантировав безнаказанность тем, кто постарается в пользу «Медведя». В Москве началась спешная замена состава избирательных комиссий, показавших себя инструментом Лужкова в 1996 и 1997 гг. В регионах, поддержавших Кремль, подобных «чисток» не проводилось.

БЕЗЛИКИЕ ЛЕВЫЕ

В 1996 г. главным оппонентом Кремля на президентских выборах была Коммунистическая партия. Она же с 1995 г. преобладала в Думе. Но ельцинская конституция 1993 г. фактически не давала возможности оппозиции парламентским путем прийти к власти. Бессильная Дума могла стать политической трибуной, но не инструментом политической и социальной реформы.

Интегрировавшись в думские структуры, приняв правила игры, парламентская оппозиция все более коррумпировалась — ив политическом, и в моральном, и даже в прямом, уголовном смысле. Она утрачивала решимость к борьбе, связь со своими сторонниками на местах. Аппаратная грызня привела к выдвижению на первый план людей бесцветных, но лояльных по отношению к руководству. Если в 1995 г. еще можно было провести четкое различие между консервативно-почвенническими настроениями Зюганова и партийной программой, то к концу 1999 г. лидеру и его ближайшему окружению удалось почти полностью изжить остатки коммунистической идеологии в политике и даже риторике партии. Социалистические идеалы сменил «державный патриотизм», на самом деле — обычная идеология провинциального консерватизма. С такими идеями партия была бессильна предложить стране программу модернизации, она не могла привлечь на свою сторону молодое поколение, просто образованных людей, жителей крупных городов. В рабочих районах «красного пояса» популярность КПРФ стремительно падала. И дело было не в том, что массы недостаточно патриотичны, а в том, что любовь к родине несовместима с бездарным почвенническим консерватизмом.

Команда Зюганова с примерным постоянством проигрывала власти в любом конфликте. Но это отнюдь не отражалось на положении вождя партии. Единственное, в чем он и его приближенные преуспели, — это в подавлении внутренней оппозиции. После августовского финансового краха общественное мнение в России явно «полевело». Но за четыре года работы в Думе руководство компартии себя дискредитировало, а лидеры двух других «левых» фракций (аграрии и группа «Народовластие»), полностью подконтрольные КПРФ, вообще потеряли собственное политическое лицо. Если в 1995 г. голосование за коммунистов было единственным способом выразить недовольство системой, то в 1999 г. Компартия сама воспринимается как часть системы, причем далеко не лучшая. Предав в мае левоцентристское правительство Примакова, руководство КПРФ еще больше подорвало доверие к себе избирателей. В течение лета и начала осени 1999 г. популярность отставленного Примакова продолжала расти, а популярность КПРФ падала. Коммунисты в Думе даже не решились полностью отвергнуть пакет мер, предложенных властью по согласованию с МВФ. Вместо решительного «нет» прозвучало нечто невнятное: все, что полезно для страны, примем, а вредное отвергнем.

В коммунистическом движении четко обозначился разрыв поколений. Руководство партии могло доверять лишь лояльным пенсионерам, не задававшим лишних вопросов и не выдвигающих лишних инициатив. «У партии на уровне первичных организаций сейчас два основных метода работы: собрания и митинги, — констатировал один из функционеров КПРФ. — Однако партсобрания надоели даже самому пожилому партактиву, а тех, кто помоложе, туда и на канате не затащишь. С митингами еще хуже — зачастую партийца надо доставлять к месту борьбы на носилках и потом отпаивать валидолом»[241].

В молодежные секции партии решено было принимать всех, кто был моложе пятидесяти лет. Весной 1997 г. такая политика привела к открытому бунту Российского коммунистического союза молодежи (РКСМ). «Партийные начальники хотят иметь свою молодежь, но такую, которая совершенно похожа на них, — возмущался секретарь РКСМ Игорь Маляров. — С одной стороны, мы видим молодых людей, сформировавшихся в постсоветскую эпоху (и именно поэтому они стали левыми), а с другой стороны, мы видим партийных функционеров, которые смотрят на компьютер как на страшное чудовище и для которых кока-кола остается символом буржуазного вырождения. Разве они могут найти общий язык?»[242]

Резкое неодобрение комсомольцев вызвала и националистическая политика Зюганова. Как отмечали представители РКСМ, пенсионеры могут быть антисемитами и коммунистами одновременно, но если молодой человек проникается националистическими идеями, он идет не к коммунистам, а к фашистам. Резкое неприятие вызвал и лозунг «консолидации элит». Накануне IV съезда КПРФ руководство комсомола опубликовало в газете «Правда-5» открытое письмо к партийному руководству, под заголовком «Закончилось время “приводных ремней”». «В преддверии съезда, — говорилось в письме, — партия стоит перед выбором: поддержать реально существующий комсомол или продолжать изображать молодежь в партийных секциях, молодежных комиссиях, никого не представляющих оргкомитетах; иметь реального союзника и молодежный резерв или утешать себя фикциями? Выбор за делегатами»[243]. Делегатам, однако, выбора не предоставили. Малярову, как и другим оппозиционерам, даже не дали выступить на съезде. Результатом обструкции со стороны партийного руководства стал открытый разрыв между КПРФ и РКСМ.

Впрочем, взбунтовавшийся комсомол не стал и не мог стать массовой альтернативой зюгановской партии. Противостояние КПРФ и РКСМ являлось скорее симптомом кризиса зюгановской политики, нежели способом разрешить этот кризис. Молодое поколение левых активистов, сформированное опытом 1990-х гг., не находило себе места в зюгановской партии и не имело собственного политического движения.

В течение 1990-х гг. число людей, воздерживающихся от голосования или голосующих против всех, постоянно возрастало. Теоретически кризис КПРФ в сочетании с полевением общества давал шанс на возрождение в России демократических левых. На самом деле, однако, все обстояло гораздо сложнее. Партии и движения демократических левых, весьма активные в период 1991—1993 гг., пришли в упадок или развалились, не выдержав совместного давления ельцинской власти и зюгановской КПРФ. Партия труда распалась. Социалистическая партия трудящихся резко сократила свою численность и влияние и медленно умирала[244]. В мире неолиберального капитализма левые оказываются обречены на радикализм, если, разумеется, они серьезно хотят играть роль в политической жизни. Однако «верхи» оппозиционных организаций эволюционировали в противоположном направлении. Хотя именно консерватизм и оппортунизм подорвали позиции КПРФ, соперничающие группы пытались занять позицию еще правее. Свободного пространства там не было, и ряды политических самоубийц множились.

СТРАТЕГИЯ ДЕСТАБИЛИЗАЦИИ

К осени 1999 г. всем стало ясно, что время Ельцина в России кончается. И дело не в том, что конституция 1993 г. запрещала президенту баллотироваться на третий срок. Политическая и экономическая модель, созданная в результате октябрьского переворота 1993 г., исчерпала себя. В стране просто нет ресурсов для поддержания системы олигархического капитализма. Нет средств на инвестиции, нет возможности содержать паразитические элиты и развращенный ими средний класс. Единая команда олигархов, порой соперничавших между собой, но совместными усилиями контролировавших страну, распалась на соперничающие группировки.

«После 17 августа 1998-го власть и крупный бизнес друг другу более не доверяют, совместные дела вести не будут. Эпоха олигархического капитализма в России закончилась», — констатировал журнал «Власть». Увы, это заявление было явно преждевременным. Как признавал тот же журнал, несмотря на крушение финансовой системы, олигархи сохранили контроль над крупнейшими сырьевыми предприятиями страны. «Пока в Ханты-Мансийском округе есть нефть, а в Курской области — магнитная аномалия, будут живы и олигархи»[245].

И все же первоначальная олигархическая модель управления действительно развалилась. Власть раскололась на две группировки. С одной стороны — окружение Ельцина, так называемая «семья», объединившаяся вокруг дочери президента Татьяны Дьяченко, банкира Бориса Березовского, нефтяного магната Романа Абрамовича и аппарата президентской администрации. С другой стороны — лидеры местных элит, собравшиеся вокруг мэра Москвы Юрия Лужкова. Конфликт между ними становился все более острым, и к началу осени стало ясно — идет борьба на уничтожение.

До того как в 1998 г. рухнул рубль, положение основных олигархических групп казалось довольно стабильным. Большинство из них имело однотипную структуру, которая включала в себя компанию, экспортирующую сырье на мировой рынок, банк, аккумулирующий прибыли, и средства массовой информации, пропагандирующие преимущества либерального капитализма. За счет продажи сырья импортировались потребительские товары с Запада, которые покупал растущий столичный средний класс (он же был основным читателем общенациональных газет и социальной базой режима). Из тех же средств выделялись деньги на подкуп чиновников, политиков и журналистов.

Все группировки представляли собой ту или иную форму симбиоза чиновников и предпринимателей. Но формы их взаимодействия были различны. В одних случаях денежные мешки контролировали коррумпированных чиновников. В других, напротив, чиновники командовали предпринимателями. Последние группы складывались вокруг сильных региональных лидеров. Влияние губернаторов определялось их способностью контролировать ресурсы на своей территории и управлять волеизъявлением граждан во время голосования. Чем более откровенной была практика фальсификации выборов, тем более тесными оказывались отношения местной власти и бизнеса. Как уже говорилось выше, наиболее сильные территориальные группы сложились в Москве и Татарстане. Региональные лидеры создавали свои банки и финансовые группы, устанавливали контроль над местной прессой.

Особняком стояла группа Гусинского, которая специализировалась на развитии средств массовой информации и культивировании отношений с политиками. Имея собственную финансовую структуру (МОСТ-банк), традиционно связанную с московской городской администрацией, она не обладала серьезными позициями в сфере сырьевого бизнеса. В группу Гусинского (Медиа-МОСТ) вошли телекомпания НТВ, радиостанция «Эхо Москвы», ежедневная газета «Сегодня», еженедельники «Семь дней», «Общая газета», «Итоги», спутниковый канал «НТВ +».

В 1996 г. все средства массовой информации развернули мощную кампанию в поддержку Ельцина. После победы над коммунистами единый блок олигархов распался, поскольку началась борьба за раздел остатков государственной собственности. Тогда разразилась информационная война между ОНЭКСИМ-банком и Березовским. ОНЭКСИМ-банк опирался на газеты «Русский телеграф» и «Известия» (позднее слившиеся). Березовский сосредоточил в своих руках крупные пакеты акций двух телевизионных каналов (ОРТ и ТВ-6 — 16 и 26% соответственно). Он же спонсировал «Независимую газету» и журнал «Огонек», дал гарантии под кредит убыточных «Новых известий». При этом Березовский никогда не пытался приобрести издания целиком или даже контрольный пакет. Его власть покоилась на личных отношениях с редакторами и журналистами. Как выразился один московский предприниматель, Гусинский покупал газеты, а Березовский — людей. Сам Березовский постоянно подчеркивал, что в качестве акционера никогда не вмешивается в работу средств массовой информации.

Борьба Березовского с ОНЭКСИМ-банком окончилась примирением, но крупные пакеты акций бывших госпредприятий отошли к ОНЭКСИМ-банку. После этой неудачи Березовский стал культивировать свои отношения с Кремлем. Он все больше сближался с дочерью и советником Ельцина Татьяной Дьяченко, а в 1999 г. администрацию президента возглавил Александр Волошин, в прошлом партнер Березовского по бизнесу. Вместе они собрали деньги населения на производство «народного автомобиля». Ни одного автомобиля так и не было произведено, зато Березовский и Волошин стали заметно богаче.

Крах рубля в августе 1998 г. резко изменил положение дел. Финансисты оказались на грани банкротства. Ресурсы, считавшиеся безграничными, были исчерпаны. Колебание цен на нефть продемонстрировало уязвимость сложившейся экономической модели, а денег на инвестиции в промышленность (включая топливную) не было — они были растрачены или вложены в недвижимость за границей. Инвестиционные средства надо было где-то достать, лучше всего взять у олигархов-соперников. Топливно-финансовые группы существенно ослабели, территориально-бюрократические усилились. Увеличились амбиции местных лидеров. Если раньше они довольствовались тем, что Кремль не вмешивался в их дела, то теперь они стремились посадить своего человека в кресло президента. Когда было достигнуто соглашение о единстве между Лужковым и Шаймиевым, обслуживанием интересов этого блока занялась мощная информационная система, включающая практически все городские издания в столице, канал «ТВ-Центр», спутниковый канал «Метеор-ТВ» и ряд региональных газет. Сюда же примкнул «Московский комсомолец» — это не просто крупнейшее в Москве полубульварное издание, но и целая сеть дочерних газет в провинции. Лужков создал даже собственную метеослужбу: по его мнению, прогнозы погоды, готовящиеся соответствующей общенациональной службой, были тенденциозны. Медиа-МОСТ, не имевший собственных ресурсов, примкнул к Лужкову.

Наступление Лужкова на Кремль не могло не встретить отпора со стороны Березовского. Готовясь к информационной войне, он купил контрольный пакет акций газеты «КоммерсантЪ» и сменил ее главного редактора. В союзе с Березовским выступили государственные средства массовой информации, подконтрольные администрации президента. Против неприятеля применялись и такие неординарные меры воздействия, как внеочередная налоговая проверка. Наконец, вновь созданное Министерство печати, телевидения и средств массовой коммуникации во главе с Михаилом Лесиным стало своего рода силовой структурой информационной войны. Чего можно добиться с помощью дружественно настроенных чиновников, показали события 2 сентября 1999 г., когда министерство просто отключило Петербургское телевидение, осмелившееся издеваться над предвыборными мероприятиями правых.

На публику обрушился очередной поток грязи. Участники информационной войны не стеснялись даже разыгрывать антисемитскую карту — издания, близкие к Березовскому, напоминали об еврейском происхождении бывшего премьера Евгения Примакова, примкнувшего к «Отечеству», а издания, ориентирующиеся на Лужкова, не забывали упомянуть о национальности самого Березовского. Вновь всплыла и история о несостоявшемся «народном автомобиле». Телевизионные «аналитические» шоу потрясли даже видавших виды российских зрителей. На экране показывали, как неугодный Кремлю генеральный прокурор Юрий Скуратов занимается любовью с двумя проститутками, как чеченские боевики рубят голову пленному и даже как производится хирургическая операция, похожая на ту, что сделали Примакову в Швейцарии. В последнем случае тошнотворные кадры явно демонстрировались с единственной целью вывести из равновесия одного конкретного зрителя — самого Примакова. Что и было достигнуто. Взбешенный экс-премьер начал звонить в эфир конкурирующей информационной программы и жаловаться. «Грязные медиавойны, которые ведут политически ангажированные телемагнаты через своих продажных журналистов, давно уже стали нормой на российском телевидении, — писал Андрей Золотов в «The Moscow Times». — То же можно сказать о сценах насилия и секса, которые никогда не увидишь в Соединенных Штатах или Европе». И все же, продолжает Золотое, на этот раз «так называемые серьезные телепрограммы еще больше опустились»[246].

БОЛЬШАЯ ИНФОРМАЦИОННАЯ ВОЙНА

Самый большой выброс компрометирующих материалов произошел все же не в российской, а в западной прессе. В августе 1999 г. в «New York Times», «Corriere della sera» и других западных изданиях началась публикация статей об огромных масштабах коррупции в Кремле, отмывании грязных денег через американские банки и т. п. Для российского читателя здесь не было практически ничего нового. Почти все эти сведения и оценки в той или иной форме у нас уже публиковались (достаточно вспомнить историю с бесследным исчезновением 500 млн. долларов первого транша «угольного» кредита, предоставленного России Всемирным банком). На протяжении многих лет подобная информация была вполне доступна также для западных журналистов и дипломатов, которые ее демонстративно игнорировали. Неожиданный интерес на Западе к коррупции в Кремле сопровождался утечками данных из российской и швейцарской прокуратур и из соответствующих органов в США. Если в России любую информацию можно просто купить, то аналогичные утечки в Швейцарии выглядели несколько странно.

Показательно, что еще во время Балканской войны весной 1999 г. обозреватель «New York Times» Томас Фридман писал: «Даже полумертвый и смертельно пьяный Борис Ельцин все еще представляет огромную ценность для США. Никто из российских лидеров сегодня не обладает такой лисьей хитростью и медвежьей хваткой, как старина Борис. Нам его будет не хватать»[247].

К лету настроения в американских политических кругах стали меняться. Все большее число политиков и государственных чиновников задумывалось о том, как строить отношения с Россией после Ельцина. А это значило, что надо заранее устанавливать связи с будущими победителями. Другое дело, что в Вашингтоне не могли толком понять, кто таким победителем станет. Более того, после дефолта 1998 г. Запад практически не обладал эффективными рычагами для воздействия на ситуацию в России. Близкие к ним группировки были ослаблены и скомпрометированы, а новые связи устанавливались медленно.

Американские политики и журналисты вдруг «открыли» в России факт массового казнокрадства и нелегального вывоза капитала. Западная пресса, по аналогии с уотергейтским скандалом 1970-х гг., заговорила про Russiagate. Признано было даже то, что приватизация в России была по сути разворовыванием народного достояния. Редакционная статья «The Moscow Times» констатировала, что все это сплошное лицемерие: «На самом деле американцы поддерживали российскую приватизацию как свою собственную политику»[248].

Российская публика, порядочно уставшая от потоков грязи в газетах и на телеэкранах, на американские разоблачения реагировала вяло. Правда, было несколько забавно, что западная и наша либеральная пресса фактически доказывали правильность обвинений, выдвигавшихся коммунистами против Ельцина и его окружения в 1995—1996 гг. Обвинений, которые те же газеты ранее яростно отвергали. В целом же доверие населения к прессе падало, все участники информационных войн вызывали одинаковую неприязнь.

Зато в Кремле публикации, появившиеся на Западе, были расценены как политический сигнал. Чем бы ни были вызваны статьи в «New York Times» на самом деле, для русских начальников это был знак того, что в Вашингтоне ищут замену Ельцину. Между тем Ельцин, а главное — его команда—уходить не собирались. Березовский и «семья» президента оценили кампанию в западной прессе как «антироссийскую». Вашингтон поддерживал Ельцина и тогда, когда тот развалил Советский Союз, и тогда, когда расстреливал собственный парламент, и тогда, когда бомбил мирных жителей в Чечне. Смену настроений на Западе воспринимали в Кремле как предательство.

Таким образом, попытки западных политиков отмежеваться от русской коррупции лишь усугубили кризис в России. На Кремль «предательство» американцев подействовало весьма своеобразно. Перспектива ареста счетов в западных банках стала совершенно реальной. Чиновники и олигархи из ельцинского окружения внезапно обнаружили, что бежать им, в случае чего, некуда. До сих пор многие «демократические» черты российской власти были необходимы для того, чтобы доставить удовольствие Западу. Теперь поняли, что угождать Западу не обязательно. Начав антиельцинскую кампанию, западная Большая (Mainstream) пресса фактически подталкивала московские верхи к еще большему авторитаризму.

Описывая войну, разразившуюся между соперничающими финансово-политическими группами, журнал «Власть» писал: «Победители получат шанс обратить большие долги в большие деньги, а проигравших ждет неминуемое банкротство и уход со сцены. Это в лучшем случае. А скорее всего — судебный процесс. Эмиграция в приличную страну с остатками капитала исключена.

За кордоном проигравших ждет незавидная доля виновников Russiagate. Столь громкий скандал не может тихо закончиться. Победителей, как известно, не судят, тем более когда они во главе ядерной страны. А проигравшие станут той жертвой, которая смоет с России клеймо “бандитской страны”, которым ее наградили западные масс-медиа»[249].

О том, что перед выборами разразится политический кризис, который скорее всего закончится резким изменением правил игры, все знали заранее. Неизвестной была лишь форма предстоящего кризиса. «У “семьи” почти не осталось выигрышных ходов в рамках закона», — констатировал обозреватель «The Moscow Times» Джонас Бернстайн в начале августа[250]. Но он был не совсем прав. Некий запасной вариант был, и он начал реализовываться. Не прошло и месяца, как началась война в Дагестане, а затем в Москве прозвучали взрывы.

ВОЙНА В ДАГЕСТАНЕ, ТЕРРОР В МОСКВЕ

Боевые действия в Дагестане велись между теми же противниками, что и в чеченской войне в 1994—1996 гг., но характер противостояния радикально изменился. На сей раз чеченские боевики нападали, а российская армия оборонялась. Изменилась и идеология боевиков. В 1994 г. чеченцев возглавлял советский генерал Джохар Дудаев, который отстаивал принципы светского государства и верил в возможность построить в республике собственную модель «социализма», а Шамиля Басаева в те времена «Московские новости» называли «стихийным чеченским социалистом»[251]. К концу 1990-х официальным принципом боевиков был политический ислам ваххабитского толка, а на деле серьезной идеологической основы у них вообще не было. Деньги и закулисные договоренности значили гораздо больше, чем любые принципы.

Даже в условиях оккупации 1995—1996 гг. Чечня пыталась сохранять более или менее управляемую армию и хотя бы видимость собственного «конституционного порядка». Но в 1999 г. в Дагестан вторглись вооруженные формирования, не подчиняющиеся никому, кроме собственных командиров и спонсоров, финансировавших вторжение. За годы, прошедшие после фактического получения независимости, проект создания в Чечне собственного национального государства потерпел явную неудачу. Вместе с ним рухнула и дудаевская идеология светского национализма. Радикалы, отказавшись от последних остатков левой риторики, перешли на позиции исламского фундаментализма, а генерал Масхадов, будучи официальным президентом, по существу утратил контроль над страной.

Известный исследователь Кавказа Георгий Дерлугян отмечает, что главной задачей Масхадова после окончания первой чеченской войны было «вернуть образованные кадры и найти ресурсы для демобилизации боевиков». Однако с этими задачами руководство республики не справилось. Когда ректор грозненского университета просил у Масхадова дополнительные средства для обучения участников освободительной борьбы каким-нибудь мирным профессиям, он «услышал в ответ лишь горько-ироничное предложение ранга бригадного генерала Ичкерии ради пущего уважения среди такого рода студенчества»[252].

Герои войны показали полную некомпетентность в качестве администраторов. Между бывшими соратниками начались острые конфликты. Республика оказалась поделена на фактически самостоятельные зоны. Чеченская верхушка, установившая после окончания войны неформальные связи с кремлевскими элитами, все более коррумпировалась. Неопределенность политического статуса республики, вызванная в первую очередь нежеланием Москвы признать ее независимость, способствовала формированию в Чечне криминальной экономики. Что вполне устраивало московских олигархов, проворачивавших здесь свои «неофициальные» дела.

Крушение чеченского национального проекта было прямым результатом сговора между лидерами сопротивления и московскими элитами. Этот проект не смогли полностью подорвать ни неудачи дудаевского правления в 1991—1994 гг., ни военная оккупация в годы первой войны. Но три года перемирия, сотрудничество с российскими чиновниками и олигархами в деле восстановления республики — и разворовывание выделенных на это ресурсов привело к полному разложению верхушки сепаратистов.

Пресса отмечала, что вторжение чеченцев в Дагестан накладывалось на борьбу за контроль над каспийской нефтью. Овладев Дагестаном, можно было контролировать нефтяные потоки, идущие на Запад. Все это происходило на фоне борьбы арабских и российских производителей за повышение цены нефти на мировом рынке. Еще до начала боевых действий Чечня закрыла нефтепровод, по которому на север поступала азербайджанская нефть. С началом войны был перекрыт и второй маршрут — через Дагестан. Это способствовало росту цен на сибирскую нефть, поставляемую Березовским, Потаниным и другими российскими олигархами.