Сергей КУНЯЕВ НА ВСТРЕЧНОМ ДВИЖЕНИИ

Сергей КУНЯЕВ НА ВСТРЕЧНОМ ДВИЖЕНИИ

Интервью Марины Ляшовой и Оксаны Рогозы, студенток 3-го курса отделения журналистики филологического факультета Армавирского госуниверситета.

Критика – это познание мира

через литературу и познание литературы через мир.

Сергей КУНЯЕВ

М.Л., О.Р.: В двадцатилетнем возрасте "по молодой наглости" вы встречаетесь с серьёзными людьми. Только ли "наглость" или отчасти и авторитет отца, Станислава Куняева, блестящего поэта и критика, помог вам в начале творческого пути?

С.К.: Я бы сказал так: тут сошлось очень многое в единое целое – и молодая брызжущая энергия познания, которая требовала этих встреч, и круг литературных вопросов, вызывавший интерес и у людей, с которыми я встречался. Конечно, играла роль и фамилия отца по той причине, что она могла снимать некоторые ограничения, когда я договаривался о той или иной встрече. Но, в принципе, весь круг вопросов, поднимаемых мною, касался преимущественно истории, мемуарной памяти людей, с которыми я общался.

М.Л., О.Р.: Клюев – более сложная для исследования личность, чем Есенин. Почему вы решили взяться за эту работу, хотя имели доступ к информации и о других поэтах того времени? Что подвигло вас к написанию книги о Н.Клюеве?

С.К.: Дело в том, что уже в процессе работы над книгой о Есенине мне стало ясно, что Клюев – не просто одна из ключевых фигур русской поэзии начала XX века: его судьба, его творчество, вообще его жизнь – это ключ в неизведанный мир русской жизни, во многих отношениях по сей день закрытый. На Клюеве сосредоточилось очень много как в истории России, так и в революционной современности, потому что мало кто до сих пор отдаёт себе отчёт в том, насколько сильна была религиозная компонента в революции начала XX века. Это было инстинктивное возвращение у многих к первоначальному слышанному Христову слову, к первоначально прочитанному Евангелию. Естественно, очень многие уже в начале XX века обращали свой взор на два с половиной столетия назад, в эпоху знаменитых реформ Никона, в эпоху первых выступлений староверчества, к фигуре протопопа Аввакума, в эпоху знаменитого Соловецкого сидения. Клюев всё это концентрировал как бы в себе самом, в одной фигуре. Конечно, он вызывал у современников и любопытство, и сообщал им какую-то притягательную силу к себе, и в то же время он передавал им ощущение некоего страха, неуюта в общении с собой, и такое интуитивное понимание того, что, грубо говоря, за ним стоит сила, которая, если вырвется на поверхность, сметёт русскую жизнь в одно мгновение. Почему его сплошь и рядом называли неким подобием Распутина? Потому что то, что ощущалось в Распутине, автоматически переносилось тогда на Клюева в литературной среде. Но меня здесь интересовали в первую очередь его глубокие познания русской истории, особенно религиозной, а самое главное – претворение этих познаний в его реальное бытие, в его реальную жизнь и в то слово, которое он принёс с собой.

М.Л., О.Р.: Вы можете сейчас высказать свою точку зрения по одной из самых обсуждаемых тем последних лет – нетрадиционной ориентации Николая Клюева?

С.К.: Я не хотел бы сейчас говорить на эту тему по одной простой причине: всё здесь на самом деле сложнее и драматичнее, потому что Клюев был человеком очень закрытым, очень, скажем так, бережливым в отношении многих вещей. Бывали случаи, когда он какое-либо шокирующее свойство своей натуры демонстративно выставлял на поверхность, чтобы скрыть гораздо более потаённое и глубокое. Я касаюсь в своей книге этого момента, но не так, как его касались до сих пор. Я считаю, это была глубокая личная трагедия и, грубо говоря, прикосновение к некоему порогу ада. В отличие от окружающей его публики, так называемого серебряного века, он прекрасно осознавал, предугадывал последствия подобного образа жизни для себя.

М.Л., О.Р.: Заняты ли вы какой-либо работой помимо книги о Клюеве?

С.К.: Клюев вообще исключает присутствие кого-либо ещё – нельзя заниматься им и параллельно чем-то другим. И вот сейчас до поры до времени оставлены все работы, поскольку всё-таки необходимо дописать биографию Клюева. Это и выходящий сейчас в издательстве "Русский мир" том из серии "Русский мир в лицах", посвящённый Сергею Есенину, это и возможная ближайшая работа в этой же серии над книгой, посвящённой Вадиму Валерьяновичу Кожинову, это и, скажем так, несколько сюжетов как из истории русской литературы XX века, так и её современности, которые, возможно, претворятся в целый ряд статей и из которых я предполагаю составить свою следующую книгу.

М.Л., О.Р.: Давайте поговорим о вашей книге "Жертвенная чаша". Почему было выбрано такое название?

С.К.: Потому, что практически все герои этой книги, можно сказать, из этой жертвенной чаши испили. Это касается и тех, чья судьба завершилась трагически, и ныне живущих писателей (которым тоже посвящены несколько работ в этой книге), знающих, какую цену нужно заплатить за подлинное художественной слово. Книга строилась одновременно и по принципу избранного из написанного за 25 лет, но в то же время она складывалась в такое единое композиционное полотно, когда можно было органично переходить от одной главы книги к следующей, от одной части к другой, чтобы панорама литературной духовной жизни как бы разворачивалась на протяжении книги от начала века к его концу.

М.Л., О.Р.: Скажите, почему статьи "Голос в серебряном просторе" и "Мой неизбывный вертоград…" написаны с промежутком в 20 лет? Что заставляло вас вновь возвращаться к данным темам, конкретно к творчеству Маркова и Тряпкина?

С.К.: О Николае Ивановиче Тряпкине у меня написано много статей, и "Мой неизбывный вертоград…" была одной из последних, созданных в 80-е годы, но которая потом на протяжении моего последующего общения с Николаем Ивановичем вплоть до его кончины, естественно, дополнилась несколькими очень важными штрихами и несколькими дополнительными фактами и деталями, которые я не мог проигнорировать, не мог не включить их в текст о нём. Сами понимаете, поскольку эти дополнения происходили на протяжении последних 10 лет, соответственно, под статьёй стоит и такая дата. То же самое касается и Сергея Николаевича Маркова. Мной была составлена книга избранных сочинений, такой полновесный том Сергея Маркова в приложении к "Тобольскому альманаху", но книжное приложение, к сожалению, до сих пор не увидело свет по финансовым причинам, а книга готова давно. И вот собственно последняя редакция статьи, которую я писал для этого однотомника, она и вошла в книгу "Жертвенная чаша".

М.Л., О.Р.: Когда вы открыли для себя Веру Галактионову? Что именно привлекло вас в ней?

С.К.: Творчество Веры Галактионовой открылось для меня в 2001 году, когда я взял в руки её книгу "Слова на ветру опустевшего века", это была её первая книга, изданная в Москве. И когда я прочитал все повести, рассказы и очерки, из которых составлена книга, я понял, что имею дело, во-первых, с удивительной глубиной прозорливости прозаика, во-вторых, с человеком, мастерски владеющим художественным словом, что в начале XXI века в принципе было каким-то чудом. Мне казалось, что подобного рода мастерство владения, воплощения каких-то подспудных мировых токов художественным словом уже практически утеряно, ему просто уже неоткуда взяться, поскольку вся окружающая атмосфера этому не способствовала, она как бы уничтожала подобную возможность. Взяв в руки книгу, в которой эта концентрация художественной энергии как бы пронизывала слой бытийной энергии на встречном движении, которые совершались на протяжении повестей и рассказов, для меня стало очевидно, что это прозаик редчайшего таланта, редчайшей художественной силы и, как оказалось, к моему полному ошеломлению, практически неизвестный современному читателю. Я посчитал своим долгом его, что называется, открыть для читателя. Вот так была написана статья "Беззаконная комета".

М.Л., О.Р.: В статье "Страна негодяев. Год 2005-й" вы указываете на многие несоответствия фильма "Есенин" с реальными событиями. Как вы думаете, причина этого – неграмотность режиссёра или политический заказ современности, когда вновь предпринимается попытка осквернить личность и творчество Есенина?

С.К.: Я считаю, что это всё вместе взятое: с одной стороны, абсолютная неразборчивость сценаристов, которые не посчитали необходимым по-настоящему вдуматься в есенинскую биографию, даже не умудрились пригласить себе достойного консультанта для работы и посчитали возможным сделать такую нарезку ножницами из разных эпизодов жизни Есенина и, что называется, сшить их на скорую руку в некое единое целое, которое в результате именно такого процесса работы единым целым и не получилось. Конечно, я думаю, сыграла и свою роль определённая конъюнктура не столько даже политическая, сколько ныне кинематографическая, когда для того, чтобы фильм был куплен и пущен в прокат, особенно на телевидении, необходимо подбавить как можно больше "жареных" фактов, не думая и не говоря об их достоверности. Необходимо сделать так, чтобы зрителю было нескучно. Вот это самое "нескучно" наложило определённую печать на этот фильм, в результате чего человеку, действительно любящему Есенина и хорошо знакомому с его биографией, смотреть этот фильм было самое настоящее мучение, как это было со мной. Я тщетно пытался отыскать ну хоть что-то в этом кинополотне, что отвечало бы хоть какому-то минимально объективному представлению об этой сложнейшей, драматичнейшей, богатейшей по наполненности фигуре в русской литературе начала XX века, в которой сконцентрировалось всё: и образ русского человека на переломе времён, и образ великого поэта, который, можно сказать, дал заряд на будущее, которым люди пользуются по сей день. Ничего этого, к сожалению, я не увидел. Я увидел абсолютно кичевое сочинение, которое только может невероятно понизить образ Есенина в глазах ныне мало читающих и мало знакомых с историей литературы людей, которые этот фильм смотрели.

М.Л., О.Р.: На протяжении всего творческого пути вы постоянно обращаетесь к личности Сергея Есенина. Это связано с тем, что когда-то вы прикоснулись к архивным свидетельствам жизни поэта, или вашим личным отношением к его творчеству?

С.К.: Это связано с очень многим. Это связано, конечно, и с работой над архивными документами, это связано и с такой, что называется, иррациональной тягой к есенинскому слову, которое завораживает само по себе. Всё время пытаешься отыскать тайну вот этой спокойной глубинной простоты, с которой он сосредотачивает в своём слове те муки, надежды и чаяния русского человека на протяжении мучительнейшего XX века, который заново переживает ощущение разрыва и раскола внутри себя, и собранности этого внутреннего мира нет и по сей день.

В то же время это, если угодно, воплощение в поэзии некоего уникального мира, такого настоящего русского мифа, который подвергался вот этому расколу и разлому на протяжении десятилетий и в то же время оставался как будто неуязвим в есенинском сознании. И вот ощущение этой неуязвимости было передано читателям Есенина, и не только им, но и последующим поколениям. Я только этим могу объяснить то, что Есенин, приговорённый к забвению и молчанию, единственный из всех русских поэтов, к этому приговорённых, сумел только силой своей поэзии, силой своего дара разорвать эту паутину. Ни одного больше поэта не читали в таком количестве списков по всей России. Никогда и ни у кого больше не было такого читателя, который, можно сказать, спасал русского человека в себе благодаря Сергею Есенину.

Разгадать подобные загадки было для меня жизненной необходимостью, что и вызвало постоянное возвращение к фигуре этого поэта.

М.Л., О.Р.: Кожинов утверждал, что "писателями рождаются, а критиками становятся", Казинцев считает, что "искусство критика изначально связано с чужим текстом". Как вы соотносите понятия "критик" и "писатель"?

С.К.: Я считаю, что критика – это один из самых сложнейших жанров в литературе. Во-первых, потому что критик изначально ограничен тем пространством, в которое его заключает писатель. Но при этом в работах критика, если он настоящий, происходит одновременное познание мира через литературу и познание литературы через мир. Добиться вот этого гармоничного сопряжения, всегда – безусловная удача, в самом настоящем смысле слова, адский труд. Поэтому критик, этого добивающийся, я считаю, достигает тех пределов, которые только и могут служить для каждого последующего критика высочайшей планкой. Такими критиками на моей памяти были Вадим Кожинов, Юрий Селезнёв, Анатолий Ланщиков и ещё два-три человека, которые посвящали свои работы современной литературе.

М.Л., О.Р.: Вы – исследователь жизни и творчества Есенина, Клюева, Васильева. Биограф, критик, писатель, какая ипостась вам ближе всего?

С.К.: Я бы назвал себя писателем, работающим на ниве истории литературы. Это была бы самая точная характеристика.

М.Л., О.Р.: Сергей Станиславович, вы – "правый" критик. Скажите, а как вы относитесь к творчеству таких "левых" писателей, как, например, Татьяна Толстая? Читаете ли вы вообще современных писателей? Прокомментируйте состояние литературы XXI века. Какому автору вы отдаёте предпочтение?

С.К.: Знаете, то, что вы назвали, я не считаю литературой вообще. А что касается современной литературы, конечно, я бы сказал, губительную роль сыграло развитие глобальных Интернет-сетей и полностью изменившаяся система книгоиздания, когда доступ ко всему написанному стал практически неограниченным и одновременно очень чётко сегментно разъятым, почему собственно и пропало ощущение единого литературного процесса, и в то же время настало полное обрушение всех критериев и всей системы ценностей. Уже разговаривая с молодыми писателями на эту тему, я сказал, что в эпоху подобного рода перемен всегда надо вспоминать, пожалуй, самую актуальную сейчас древнюю заповедь: "Высеки на камне то, что ты хотел бы оставить потомкам". Как минимум, три четверти из ими написанного тут же улетучилось бы из головы, а над оставшимся человек долго-долго бы думал, на что ему потратить свои физические и душевные силы. Мне думается, эта заповедь сейчас должна быть в подкорке у каждого пишущего, предостерегая от, мягко говоря, ненужных шагов. Я опять-таки могу привести в пример ту же Веру Галактионову, это для меня безусловная величина в современной прозе. Я могу назвать поэтов, таких как Светлана Сырнева, Марина Шамсутдинова, Марина Струкова – я говорю о поэтах своего поколения и более молодых. Конечно, после ухода Юрия Кузнецова в нашей поэзии образовалось такое ощущение провала, которое только на протяжении длительного времени можно будет заполнить, но то, что оставил он, на самом деле долго еще будет осваиваться и изучаться.

М.Л., О.Р.: При нынешнем демократическом строе, на ваш взгляд, существует ли свобода слова? Когда она проявлялась больше: в советское время или сейчас?

С.К.: Я скажу так: для любого пишущего человека свобода мысли, свобода ощущения – это основа его труда. Соответственно, свобода слова – это уже следующая стадия, но здесь возникает один очень интересный момент: если на первый план ставится свобода слова именно в плане свободы, а ответственность за это слово, как говорится, в сознании человека уходит на дальний план, то начинается саморазрушение творческого мира, что мы наблюдали на протяжении последних 20-30 лет с очень многими, даже известными литераторами. Вот этот соблазн надо уметь в себе преодолеть и понимать, какое влияние может оказать твоё слово на тех, кто берёт в руки твою книгу, и понимать, что ты своим словом вносишь в мир: разрушительное, деструктивное начало или ощущение гармонии. Здесь выбор очень точен и, что называется, не переходящ из одного состояния в другое. Вот об этом тоже, мне думается, нужно помнить каждому пишущему.

М.Л., О.Р.: В одном из ваших интервью звучит такая фраза: "Кто не делает выводов, не извлекает уроков из прошлого, тот теряет будущее". Как вы думаете, делают ли выводы современные критики из уроков предыдущего поколения?

С.К.: Тяжёлый вопрос. Многие пытаются делать эти выводы, но у них это не очень хорошо получается. Есть те, для которых никакое прошлое, никакие авторитеты, никакие выводы не указ вообще и понятие "выводы" вообще не для них. Есть люди, которые достигают определённой степени понимания происходящего, определённой степени познания истории, и тогда общая, достаточно безрадостная картина современности всё-таки начинает обретать какой-то объём и необходимую глубину. И на самом деле отыскивается в современности то слово, которое способно эту современность как-то спрессовать, сжать и претворить в некий художественный образ. Мне бывает интересно читать те или иные работы, те или иные критические статьи, но я жду появления критика, который мог бы стать таким безусловным авторитетом для своего поколения и для окружающих его писателей, каким был Вадим Валерьянович Кожинов.

М.Л., О.Р.: В наше время так называемая "гламурная" литература издаётся миллионными тиражами, а критические работы – в десятки раз меньше (а если быть точным, то примерно 1000 экз.). На ваш взгляд, с чем связана такая разница: в попытке государства сделать народ глупым, легко управляемым, превратить его в безвольную серую массу, или же это зависит от выбора самих людей, читателей?

С.К.: Читателем, к сожалению, очень легко манипулировать. Вы сами прекрасно понимаете, что держать себя в состоянии некой аскезы и не кидаться на всё тебя окружающее с жадностью пожирателя гораздо труднее, чем отдаться своим естественным инстинктам. Это касается и выбора литературы. И здесь, конечно, неокрепший, неподготовленный читатель становится самым настоящим объектом манипуляции со всех сторон. Что говорить, всё-таки чувство отбора, чувство какой-то внутренней сосредоточенности, чувство понимания, что такое художественное и литературно-критическое слово, должно воспитываться, этому надо учить с самых ранних лет. Мы действительно сейчас, с одной стороны, присутствуем при ощущении какой-то потери действительно всех мыслимых и немыслимых критериев, а с другой стороны, мы видим, что даже в это смутное и разваливающее само себя время возникают и настоящие писатели, в том числе среди самых молодых, и какая-то содержательная критика, которая действительно уже начинает рождаться в противовес всеобщему хаосу и распаду, потому что действие неизбежно рождает противодействие. И мне думается, я в этом отношении такой сдержанный оптимист, что всё-таки, когда будет пройдена определённая точка невозврата, критическая масса этого "гламурного" хлама перенасытит сама себя, то от неё уже будут просто отшатываться как от чего-то такого, что даже неприлично брать в руки и просто просматривать.

М.Л., О.Р.: Что вы можете сказать об уровне подготовки преподавателей и студентов нашего Армавирского университета?

С.К.: В тех вузах, где отношение к литературе, к слову, к пониманию, что это такое, на достаточно высоком уровне, там действительно обучают серьёзно, вдумчиво, там люди быстро научаются отличать литературу от нелитературы. Но бывает такой поток намеренного сора, который целенаправленно запускается в головы и души молодых. Увы. Мы сейчас живём действительно в разъятом времени, в состоянии такого раскола и разброда внутри самого русского бытия, внутри самой русской жизни. Это, так или иначе, придётся собирать. Вопрос: с какими последствиями, через какое время, и что перед этим придётся пережить. Но я считаю, что мы, делая в меру наших сил, в меру дара, нам отпущенного, всё-таки какое-никакое собирательное действие при этом производим. Кожиновские чтения в Армавирском университете – это всегда праздник для меня. Это встречи и со старыми знакомыми, и с новыми людьми. Это праздник и интеллектуальной мысли, и праздник настоящего отборного слова. Самое приятное впечатление производит студенческая, аспирантская аудитория. Может быть, она ещё не до конца подготовлена, но с такой жадностью, такой чуткостью внимает тому, что здесь происходит, что говорится, что разлито в самой атмосфере этих чтений, что можно только надеяться на то, что действительно это поколение здесь, конкретно в стенах этого университета, будет выращено всё-таки немножко другим.

М.Л., О.Р.: Кожинов утверждал, что "писателями рождаются, а критиками становятся", Казинцев считает, что "искусство критика изначально связано с чужим текстом". Как вы соотносите понятия "критик" и "писатель"?

С.К.: Я считаю, что критика – это один из самых сложнейших жанров в литературе. Во-первых, потому что критик изначально ограничен тем пространством, в которое его заключает писатель. Но при этом в работах критика, если он настоящий, происходит одновременное познание мира через литературу и познание литературы через мир. Добиться вот этого гармоничного сопряжения, всегда – безусловная удача, в самом настоящем смысле слова, адский труд. Поэтому критик, этого добивающийся, я считаю, достигает тех пределов, которые только и могут служить для каждого последующего критика высочайшей планкой. Такими критиками на моей памяти были Вадим Кожинов, Юрий Селезнёв, Анатолий Ланщиков и ещё два-три человека, которые посвящали свои работы современной литературе.

М.Л., О.Р.: Вы – исследователь жизни и творчества Есенина, Клюева, Васильева. Биограф, критик, писатель, какая ипостась вам ближе всего?

С.К.: Я бы назвал себя писателем, работающим на ниве истории литературы. Это была бы самая точная характеристика.

М.Л., О.Р.: Сергей Станиславович, вы – "правый" критик. Скажите, а как вы относитесь к творчеству таких "левых" писателей, как, например, Татьяна Толстая? Читаете ли вы вообще современных писателей? Прокомментируйте состояние литературы XXI века. Какому автору вы отдаёте предпочтение?

С.К.: Знаете, то, что вы назвали, я не считаю литературой вообще. А что касается современной литературы, конечно, я бы сказал, губительную роль сыграло развитие глобальных Интернет-сетей и полностью изменившаяся система книгоиздания, когда доступ ко всему написанному стал практически неограниченным и одновременно очень чётко сегментно разъятым, почему собственно и пропало ощущение единого литературного процесса, и в то же время настало полное обрушение всех критериев и всей системы ценностей. Уже разговаривая с молодыми писателями на эту тему, я сказал, что в эпоху подобного рода перемен всегда надо вспоминать, пожалуй, самую актуальную сейчас древнюю заповедь: "Высеки на камне то, что ты хотел бы оставить потомкам". Как минимум, три четверти из ими написанного тут же улетучилось бы из головы, а над оставшимся человек долго-долго бы думал, на что ему потратить свои физические и душевные силы. Мне думается, эта заповедь сейчас должна быть в подкорке у каждого пишущего, предостерегая от, мягко говоря, ненужных шагов. Я опять-таки могу привести в пример ту же Веру Галактионову, это для меня безусловная величина в современной прозе. Я могу назвать поэтов, таких как Светлана Сырнева, Марина Шамсутдинова, Марина Струкова – я говорю о поэтах своего поколения и более молодых. Конечно, после ухода Юрия Кузнецова в нашей поэзии образовалось такое ощущение провала, которое только на протяжении длительного времени можно будет заполнить, но то, что оставил он, на самом деле долго еще будет осваиваться и изучаться.

М.Л., О.Р.: При нынешнем демократическом строе, на ваш взгляд, существует ли свобода слова? Когда она проявлялась больше: в советское время или сейчас?

С.К.: Я скажу так: для любого пишущего человека свобода мысли, свобода ощущения – это основа его труда. Соответственно, свобода слова – это уже следующая стадия, но здесь возникает один очень интересный момент: если на первый план ставится свобода слова именно в плане свободы, а ответственность за это слово, как говорится, в сознании человека уходит на дальний план, то начинается саморазрушение творческого мира, что мы наблюдали на протяжении последних 20-30 лет с очень многими, даже известными литераторами. Вот этот соблазн надо уметь в себе преодолеть и понимать, какое влияние может оказать твоё слово на тех, кто берёт в руки твою книгу, и понимать, что ты своим словом вносишь в мир: разрушительное, деструктивное начало или ощущение гармонии. Здесь выбор очень точен и, что называется, не переходящ из одного состояния в другое. Вот об этом тоже, мне думается, нужно помнить каждому пишущему.

М.Л., О.Р.: В одном из ваших интервью звучит такая фраза: "Кто не делает выводов, не извлекает уроков из прошлого, тот теряет будущее". Как вы думаете, делают ли выводы современные критики из уроков предыдущего поколения?

С.К.: Тяжёлый вопрос. Многие пытаются делать эти выводы, но у них это не очень хорошо получается. Есть те, для которых никакое прошлое, никакие авторитеты, никакие выводы не указ вообще и понятие "выводы" вообще не для них. Есть люди, которые достигают определённой степени понимания происходящего, определённой степени познания истории, и тогда общая, достаточно безрадостная картина современности всё-таки начинает обретать какой-то объём и необходимую глубину. И на самом деле отыскивается в современности то слово, которое способно эту современность как-то спрессовать, сжать и претворить в некий художественный образ. Мне бывает интересно читать те или иные работы, те или иные критические статьи, но я жду появления критика, который мог бы стать таким безусловным авторитетом для своего поколения и для окружающих его писателей, каким был Вадим Валерьянович Кожинов.

М.Л., О.Р.: В наше время так называемая "гламурная" литература издаётся миллионными тиражами, а критические работы – в десятки раз меньше (а если быть точным, то примерно 1000 экз.). На ваш взгляд, с чем связана такая разница: в попытке государства сделать народ глупым, легко управляемым, превратить его в безвольную серую массу, или же это зависит от выбора самих людей, читателей?

С.К.: Читателем, к сожалению, очень легко манипулировать. Вы сами прекрасно понимаете, что держать себя в состоянии некой аскезы и не кидаться на всё тебя окружающее с жадностью пожирателя гораздо труднее, чем отдаться своим естественным инстинктам. Это касается и выбора литературы. И здесь, конечно, неокрепший, неподготовленный читатель становится самым настоящим объектом манипуляции со всех сторон. Что говорить, всё-таки чувство отбора, чувство какой-то внутренней сосредоточенности, чувство понимания, что такое художественное и литературно-критическое слово, должно воспитываться, этому надо учить с самых ранних лет. Мы действительно сейчас, с одной стороны, присутствуем при ощущении какой-то потери действительно всех мыслимых и немыслимых критериев, а с другой стороны, мы видим, что даже в это смутное и разваливающее само себя время возникают и настоящие писатели, в том числе среди самых молодых, и какая-то содержательная критика, которая действительно уже начинает рождаться в противовес всеобщему хаосу и распаду, потому что действие неизбежно рождает противодействие. И мне думается, я в этом отношении такой сдержанный оптимист, что всё-таки, когда будет пройдена определённая точка невозврата, критическая масса этого "гламурного" хлама перенасытит сама себя, то от неё уже будут просто отшатываться как от чего-то такого, что даже неприлично брать в руки и просто просматривать.

М.Л., О.Р.: Что вы можете сказать об уровне подготовки преподавателей и студентов нашего Армавирского университета?

С.К.: В тех вузах, где отношение к литературе, к слову, к пониманию, что это такое, на достаточно высоком уровне, там действительно обучают серьёзно, вдумчиво, там люди быстро научаются отличать литературу от нелитературы. Но бывает такой поток намеренного сора, который целенаправленно запускается в головы и души молодых. Увы. Мы сейчас живём действительно в разъятом времени, в состоянии такого раскола и разброда внутри самого русского бытия, внутри самой русской жизни. Это, так или иначе, придётся собирать. Вопрос: с какими последствиями, через какое время, и что перед этим придётся пережить. Но я считаю, что мы, делая в меру наших сил, в меру дара, нам отпущенного, всё-таки какое-никакое собирательное действие при этом производим. Кожиновские чтения в Армавирском университете – это всегда праздник для меня. Это встречи и со старыми знакомыми, и с новыми людьми. Это праздник и интеллектуальной мысли, и праздник настоящего отборного слова. Самое приятное впечатление производит студенческая, аспирантская аудитория. Может быть, она ещё не до конца подготовлена, но с такой жадностью, такой чуткостью внимает тому, что здесь происходит, что говорится, что разлито в самой атмосфере этих чтений, что можно только надеяться на то, что действительно это поколение здесь, конкретно в стенах этого университета, будет выращено всё-таки немножко другим.