Олег Дорогань ФОКУС ТОЧКИ

Олег Дорогань ФОКУС ТОЧКИ

Виктор Широков. В другое время & в другом месте. М.: "Наша улица", №3-4, 2006

О творчестве Виктора Широкова можно много размышлять и писать… Он многолик, как автор – Виктор Широков. Поэт, – прежде всего поэт. А еще – новеллист, романист, переводчик, эссеист… А еще – лирик, реалист, фантаст, мифореалист, метареалист, постреалист…

Он примерил на себя и богатое убожество постмодерна, чтобы в век смуты и всенародной бедности и нищеты со всей ответственностью труженика слова заявить, что и элита – настоящая интеллигентская элита – бедна, и не столько материально, сколько духовно убога.

Он совершенно всерьёз расценивает, что его центонный роман-хэппенинг "В другое время & в другом месте", недавно вышедший в двух номерах (3-4) журнала "Наша улица" нужен именно в это самое время и в том самом месте, где все мы оказались невзначай, затыкая носы, защуривая глаза, прикрываясь руками и коленками. В – клоаке Смуты. Утешает одно – что великой. Для маленькой смутки мы слишком широки и расточительны. Наши карманы пусты, зато души щедры.

И, надо отдать ему должное, наш автор щедр на самоцветные слова и фразы, как шейх на роскошные убранства и одеяния для гарема. Однако ими задрапированы бездны, отверстия которых сквозят и зияют под одеждами на каждом шагу и создают метафизическую ауру. Он мнит, что оденет наше воображение в эти гарун-аль-рашидские декорации, словно из "Сказок тысячи и одной ночи", не имея порой гроша за душой.

И пресловутый эротизм у него особого рода; он сводит "Чёрный квадрат" Малевича, этот символ человеческого ничто, откуда всё выходит и куда всё уйдёт, – к точке.

Он фокусирует всё в Точке. Великой и ничтожной. Я уже писал как-то о Широкове же, что вовремя и в нужном месте поставленная точка может быть весомее огромных картин и томов.

Он мнит, что его эстетские изыски нужны, как нужны были они от Оскара Уайльда, о котором он сам написал неповторимо, и перевёл его лучшие стихотворения.

Он блаженно надеется, что его постфутуристические игры с превращением букв и слов в графические рисунки, идущие еще от XVIII-XIX-XX (Ха-Ха века) столетий и таких авторов, как украинец Величковский, англичанин Льюис Кэрролл, его пермский земляк Василий Каменский, Иван Рукавишников, наконец, Вознесенский привнесут в нашу жизнь обострённое внимание, прежде всего к качеству текста.

Он избирает в свои герои и соавторы, фактически ассимилируясь в нём, сумасшедшего писателя Гордина. Почему-то именно через него, как через некий метафизический канал, он решил пробиться к Создателю. Неужели иначе – никак?

Три опубликованных романа – и все от имени Гордина. Что ж, сумасшедший – не значит: умалишённый. А безумие нередко ближе к Богу, чем рассудок.

Блаженные уж точно милее Господу, нежели рационалисты. Языком безумия возможно накоротке общаться с Ним, языком логики – едва ли. Это, как говорится, во-первых.

А во-вторых, Широкову важно из хаоса извлечь смыслы. Именно не там искать смыслы, где они и так на поверхности, на свету Божьем, а там, где они только зачинаются, формируются.

В той сфокусированной точке бытия, откуда всё проецируется в этот мир, словно из кинопроектора. В самом мировом чувствилище, как ни странно и нелепо это звучит. Отсюда опять же и неискоренимая страсть к формотворчеству, внедрение в поэтические книги стихопрозы, центонное введение в прозаические произведения стихотворных и философских цитат.

Не вызывает оптимизма у писателя-философа лишь литература в современном её состоянии. Умирающая, она пущена под откос либо графомании, либо постмодернизма. Изобразить агонию литературы тоже, между прочим, литературное занятие.

В романе "В другое время & в другом месте" "каждый новый рационалист – это иррационалист, поменявший вероисповедание", а "националист – это вывернутый наизнанку космополит".

Художник и здесь остаётся безжалостным зеркалом натуры. И безумие его соавтора Гордина поистине зеркало обезумевшего нашего времени, Смутного времени смутное зеркало. Коль нет идеала как разновидности Абсолюта, не может быть и зеркала Идеала. Например, соцреализм был зеркалом вымышленного идеала, которое если бы и не было "перестройки", всё равно рано или поздно раскололось бы вместе со временем.

Широков доводит до полного самоотрицания Гордина, осознающего, что "человек – это шизофреник, убивающий в себе двойника". Гординский роман в романе "Точка. Дневник перформансиста." – это второй план, мучительно желающий стать планом первым и вытеснить псевдожизнь (с гординской точки зрения) его создателя на обочину.

Только разгримировавшись перед зеркалом пародии, можно обрести новый смысл жизни, новое дыхание. "Наполнив себя, мы опустошаем вселенную и наоборот: наполнив её, только опустошаем себя" ("Казус Гордина", авторское предисловие к разбираемому роману). И как иначе, Вселенная спиралевидна, поэтому смыслам и свойственна вихреобразная турбулентность.

Широков, подключив в соавторы Гордина, затевает с постмодерном своеобразную "игру в бисер", как у Гессе. Он рушит, чтобы из обломков прежнего здания на этом же классическом фундаменте выстроить то ли новый храм, то ли лупанарий. Но что бы ни построил раздвоенный и растроенный Гордин, он не может подавить в себе ощущение пустоты и разрушенности. Душа героя в очередной раз, пытаясь развернуться, сворачивается в Точку.

Точка – та капля, что может уравновесить океан в метафизическом плане; или даже перевесить его, перформансируясь и проецируясь на реальности. Точка эта может оказаться той самой точкой, поставленной под беловежским документом, упразднившим империю. И тогда – "любовь к родине не знает чужих границ", повторяет Гордин афоризм Ежи Леца, вкладывая в него собственную горечь сожаления об утрате. И тогда душа – как в термосе, как в квадрате или треугольнике, герметизирована, а главное – заточена.

Гордин "бросил эту засургученную бутылку с зашифрованным посланием в океан времени". И кто знает, может, в ней заточён очередной всемогущий джинн?

В постмодернизме может быть обнажен утонченный вандализм новых хамов, извращённый садизм интеллектуалов-каинитов. В любом энергетическом пространстве есть позитив и негатив.

Постмодерн не исключение; он сообщается с энергоинформационным полем ноосферы, да только не достигает божественного духовного Океана Абсолюта, оставаясь всего-навсего литературным Солярисом, производителем подделок, пускателем мыльных пузырей.

В подлинном Океане Абсолюта сконденсировано время Вечности, там нет разделения на разряды и заряды, на добро и зло.

Бог соборен, дьявол – разделитель.

Подняться над собственными амбициями постмодерну, скорее всего, не удастся, а может, уже и не удалось. Виктор Широков постарался подняться над постмодерном, щедро и весело его пародируя. В этом и видится вектор его нынешнего творческого восхождения.

Перефразируя Владимира Бондаренко, можно сказать: как "Дон-Кихот", будучи пародией на рыцарские романы, стал лучшим из них, так и Широков, пародируя приёмы постмодернизма, создал образцовый построман. Это одновременно и метароман, и антироман, и роман-размышление о современной литературе с конкретными именами. А для читателя и в поствремена литература необходима, прежде всего, для души; и Фет предпочтительнее какого-нибудь Пригова, а поэт Валентин Сорокин для иных роднее суперпрозаика Владимира Сорокина.

Постмодернистское время само по себе пародия на время. Но как "Человеческая комедия" отразила феодально-капиталистические отношения между людьми, так или иначе пародируя-отвергая классическое искусство, так и здесь гординский словесный пинг-понг – "писание – это не мысль, это передразнивание мысли или в лучшем случае воспроизведение чужой мысли". А по большому счёту, поиск смысла, который постоянно ускользает, непостижимый, как вселенная, выходящая постоянно за рамки наших представлений о ней. Поиск смысла в Смутном времени.

В новом же романе автор, мастерски перевоплощаясь в безумца Гордина, словно Набоков в Гумберта Гумберта, строит интертекст из космогонических вселенских яиц и еще из словесно-смысловых фигур; а финальные четыре страницы романа можно прочитать только через отражение в зеркале. Тем самым он, не боясь довести до абсурда, утверждает новый вселенский закон всеобщего отражения.

Виктор Широков ставит наглядную Точку в наоборотном (читаемом только в зеркале) тексте, как бы осваивая уже и сопредельное зазеркалье, вклиниваясь в запределье.

А Точка, даже вовремя поставленная, всего лишь суррогат абсолюта, свернувшегося на время, ибо нет предела совершенству. И можно бесконечно продолжать гоголевские "Записки сумасшедшего", которые тоже явились своеобразным зеркалом эпохальных отношений: человека с эпохой и разных людей эпохи между собой. Даже тогда, когда пишешь серьёзные вещи с умным лицом, ты, не привлекавшийся дотоле принудительному лечению в "психушке", понимаешь, "писать – значит ловчить по части формы и обманывать по части абсолютной истины".

Кого же выбрал себе двойник автора для освидетельствования своей литературной адекватности и полноценности? Это – Селин, Гессе, Ионеско, Миллер, это – Кафка, Джойс, Набоков, Ремарк, это – Катаев, Пруст, Вагинов, Сартр: "их романы чаще всего дубликаты старых форм, дубликаты чужих ключей от чужих замков", – вряд ли это напрямую сказано о них. Заголовки из их знаковых произведений постоянно перетасовываются в пасьянсе как карты Таро. Они звучат как заклинания в общем вареве метафизического контекста. Слова даже визуально, что капли, сливаются в море, сохраняя свою идентичность. Смыслы сплавляются, сопротивляясь хаосу.

Иногда звонкие фразы напоминают те изречения, что ловил Орфей в одноименном французском кинофильме из радиоприёмника в автомобиле, сутками пропадая, забыв об Эвридике. Примерно такие же и здесь: "всё – минувшее, главная площадь страны до сих пор самое престижное кладбище". Что ж, наверное, поэтому "те, у кого достаточно ума, искупают это безумствами".

Реальная же судьба Гордина, этого неудачника, который честно выразил себя в постмодернистских изысках и отсветах, описана вполне по-чеховски. По Широкову, реализм – это творческий сон, притворившийся явью. Не оттого ли герой романа пытается создать некий литературный коктейль из лучших книг вышеуказанных двенадцати авторов, двенадцати апостолов мировой литературы, обосновывая примерно так: "Цитата – дрожжи любого литературного текста. Мировая энергия земного шара бежит к единому центру. К точке".

Пусть это будет роман о Точке. Почему именно о точке? Мысль не любит точек и ими не прерывается. Жизнь – это всегда долгая единственная мысль, которая не любит точки в конце. Поэтому и мысли всё о ней, о точке. Даже неудавшаяся жизнь боится удачной точки конца. Смерть – это следующее предложение, следующая мысль, только вот автор у неё другой. Авторство на неё только у Создателя. Здесь же, в этом мире, мы торопимся авторство каждой мысли присвоить себе. А когда это не удаётся, начинаем посягать на прерогативу Творца и ставить самоубийственную точку себе сами.

Всех удачливых компиляторов божественных мыслей почему-то называют гениями. И вечен только выбор. Каждый выбирает для себя сам, как выбраться из неприкаянного состояния. Не в реалиях, так в метафизической сфере. "Нужна смелость поставить точку вовремя, не закончив вечной фразы." И важно в эту фразу всё-таки успеть вложить своё веское вечное слово.

г. Ельня Смоленской обл.