Петр Краснов ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ТУПИК

Петр Краснов ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ТУПИК

"Цивилизация зашла в тупик. Дальше некуда…"

Когда заходит речь о мыслимом финале человечества, надо иметь в виду, что в окончательный, тотальный тупик и конец Лев Николаевич Толстой не хотел верить, и если заговорил о нем, то лишь как об угрозе, как о точке приложения усилий разумного человечества и своей идеи, своего миропреобразующего проекта — чтобы этой угрозы избежать. И в самом проекте этом эсхатологии как таковой "не предусматривалось" — да и откуда, если отрицалась божественность Христа и, значит, Его второе пришествие. К тому же, отрицая вроде бы на словах "прогресс", Толстой следовал на самом деле за позитивистским (Конта и Милля) естественно-научным течением мысли XIX века (которую сам же назвал как-то "уродливым произведением Запада") — возлагая все надежды на прогрессистское по сути самосовершенствование человека и общества с помощью волевого нравственного усилия, что и являлось ядром его учения.

Зато в полной мере присутствовала в самом Льве Николаевиче "личностная эсхатология", если так можно выразиться. То есть страх смерти, всем нам присущий, но Толстым осознаваемый со всей гениальной его чувствительностью и воображением. И она, личная эсхатология эта, имела многие последствия, на многое толкнула его, подвигнула… И, в каком-то смысле, средством окольного, относительного разрешения этой личной эсхатологической проблемы для него, как атеиста, стало его "учение" о некоем бессмертии "в лоне нравственности" — так сказать, в лоне некоего мирового безличного Разума. Как атеиста, да, — потому что пантеизм Толстого с признанием этого совершенно безликого и неопределенного Разума являлся ведь, собственно, не религией, а квази-философской установкой, не более. И не зря Энгельс трактовал пантеизм как "…местами соприкасающийся даже с атеизмом". Кстати, довольно часто говоря в последние два десятилетия своей жизни о Боге, Лев Николаевич, скорее всего, подразумевал под ним — даже и в ответе на определение Синода — как раз этот "субъект пантеизма", этот самый вселенский и, право, маловразумительный Разум.

Следовательно, если цивилизация заходит или зашла в тупик, надо ее из него вывести. Как? "А вот нa, возьми мое Евангелие!.." — вот суть идеи, проекта Толстого. Слова же эти были сказаны Толстым (Константину Леонтьеву) после посещения им оптинского старца о.Амвросия, который, по словам того же Льва Николаевича, "преподает Евангелие, только не совсем чистое…" Вот с моим, "чистым", и выйдете из тупика!

Грубо, самонадеянно? Пожалуй; а в том, что это — выйти — в принципе возможно, Толстой с некоторых пор не сомневался. Через нравственное усовершение себя и других выйти, путем морального прогресса (и — значит, хочешь-не хочешь, вместе со столь нелюбимым прогрессом научно-техническим), путем хилиастическим, повинуясь лишь эманациям любви со стороны мирового Разума и своей личной доброй воле; тут необязателен Христос не только как Бог, но даже и как пророк: достаточно Христа-человека, просто одного из учителей, указавших путь… ага, туда? Ну, спасибо, мы пошли тогда…

Чтобы подтвердить свои более чем оправданные этические претензии к человеческой и природной жестокостям мира, великий художник Лев Толстой очертя голову — иначе не скажешь — бросается в сравнительно чуждую ему область философских и миропостроительных концепций, в тот же давно "пройденный" человечеством пантеизм — и, несмотря на схоластически выверенную логику учения своего, вполне закономерно терпит в ней крах, пусть малозаметный для публики, выраженный и понятный ей, быть может, лишь в семейно-бытовом плане самого Толстого. Русская же философская школа этот проект, как минимум, не подтвердила, а большей частью и отвергла его рассудочную отвлеченность и самопротиворечивость, оставив Льву Николаевичу, по-нынешнему говоря, имидж "великого моралиста".

Прогрессистско-хилиастическое, утопическое начало в учении Толстого не то чтобы скрывается — нет, а держится как бы в некоторой тени; но оно-то и противопоставлено, идейно и жизнеустроительно, предельно трезвому учению Церкви о падшем едва ль не изначально, во зле пребывающем мире, радикальное — через Апокалипсис — преображение, пресуществление которого невозможно без Чуда, без Бога Христа.

Этот идейный псевдорелигиозный "волюнтаризм": мы, дескать, как-нибудь сами, — возник, конечно же, из самых благих побуждений. И сам Толстой как "проповедник практического христианства, учитель нравственности" (Н.Н.Страхов), как явление зародился именно в лоне Православия, от него получив главный нравственный заряд, энергетику свою — но не как продолжение его, а как прямое отрицание. Диалектика — что скажешь еще.

Вопрос закономерный, простой, но заведомо без ответа: должен ли автор отвечать за последствия своего, скажем, учения? Ответ вроде бы и не нужен: мало ль какие практические выводы сделает из твоих умозаключений и построений тот или иной "ученик"… Но Толстой однажды ответил: "Это толстовец, то есть человек самого чуждого мне мировоззрения", — и в этом тоже своего рода признанье неудачи его столь широко обнародованного проекта. Но совсем другой вопрос, куда заходит логика и "энергия заблуждения" самого учителя, насколько это душевредно для него самого…

Должен признаться теперь, раз уж заговорил об этом, в давней своей нелюбви к повести "Хаджи-Мурат" — давней, еще задолго до перестроечно-реформатской судороги, пущенной по нашей родине. А в молодости, очарованный повестью этой, когда-то даже выбрал на экслибрис как символ — полусломанный живучий татарник…

И дело даже не в том, что — как позднее осозналось — совершено перевернутой во многом оказалась в ней реальная историческая ситуация, сознательно и тенденциозно перевернутой Толстым. Дело-то в том, в конце концов, как мы используем даденную нам на кончике пера власть, — властные и так описать, и этак… Речь о нашей ответственности перед правдой заходит — а это, согласитесь, сложнейший вопрос и важнейший, если не самый главный.

На вопрос, почему мы, "цивилизация", зашли в тупик, можно набрать множество ответов: объективных и субъективных, философских, социально-политических, морально-нравственных, религиозных, — и все они будут нести частичку истины. Но из субъективных, от нас впрямую зависящих: не потому ли, что лица-личности, ответственные за светофор, включают зеленый свет — на пути, ведущем в явный и заведомый тупик?

Со времен генерала Ермолова в достаточной мере показано и доказано, что предки нынешних "чеченских волков" (какой у них на знамени) веками грабили, не давали покоя всем окрестным племенам и народностям, пресекая затем и коммуникации России с христианскими Грузией и Арменией как частями единой страны. А ныне даже и саудовцы поняли, что ни о каком джихаде там, где исламу и двух веков нет и где он всегда носил довольно поверхностный, камуфляжный характер, речь не идет; ислам тут скорее необязательное приложение к обязательному родовому праву, адату, который безоговорочно доминирует над всякими "шариатами", введенными для привлечения "инвестиций" в войну со стороны мусульманского мира. А сама война, если за что и ведется, так это за элементарную "свободу разбоя" вполне бандитской чеченской верхушки. И это исчерпывающе доказывается совершенно беспричинным и жутким геноцидом 1992-94 годов над мирным, преимущественно русским, населением, когда только убито было, по самым минимальным данным ФСБ, свыше 30 тысяч людей, где неизнасилованной женщины, девочки не осталось… Жертвы здесь две: триста с лишним тысяч дочиста ограбленных и изгнанных русской и иных национальностей — и население чеченское, повязанное круговой порукой убийств и грабежей, которому потом испытать пришлось все последствия "умиротворения"…

Фикцией, мифом оказались и кавказские "законы чести", вовсю расхваленные и нами, и самими кавказцами. Известный руководитель службы безопасности Угрюмов, много лет (до недавнего времени) проработавший там и, кстати, весьма уважаемый местным населением, — и тот поражался вероломству и обману в их отношениях между собой, между семьями и родами, больше напоминавшими заурядный "воровской закон", что уж об отношении к "гяурам" говорить…

Наша же русская романтическая, да и реалистическая тоже, "кавказская" литература немало послужила почти двухвековому заблуждению прекраснодушного нашего читателя, наплодив штампов чужого "благородства", "чести" и "гордости" сверх всякой меры. Мера-то, однако, у каждого народа своя, "по роду его". Но какие могут быть понятия чести ли, благородства ли, когда после многих десятилетий более-менее добрососедского проживания, в конце ХХ века, приходят "по-соседски" к тебе, убивают тебя и семью твою, поселяются в твоем доме… Или когда летом 1942 года чеченская верхушка уводила сформированные в советских военкоматах роты в тыл, в горы, и они под руководством заброшенных туда немецких офицеров били в спину нашим войскам… И память о последовавшем потом выселении — не оправданье нынешнему геноциду русских: кубанских казаков в 20-х годах власть выселяла с неменьшей жестокостью — освобождая, кстати, "жизненное пространство" с жильем и имуществом для тех же чеченцев… И то, и другое делала тогда власть — а не русские и не чеченцы. А сейчас, то есть 12 лет назад?..

Но жертвы, повторяю, две. И они одинаково скорбны и невосполнимы, тяжелы. Но послушайте телевидение, радио и нынешнюю "демократическую" образованческую верхушку Чечни, почитайте российский официоз — жертва, оказывается, одна: так называемый чеченский народ. Геноцида над русскими как не было, нету.

Да, чеченский, шире — кавказский "синдром" — один из частных тупиков, из которых составлен, в свою очередь, один большой для России тупик. Но не нами и не однажды признавалось, что российский исторический, духовный тупик станет, не исключено, и тупиком земной цивилизации…

Но возвращусь на сто лет назад. Война, объявленная Львом Толстым несовершенству мира в лице ближнего "козла отпущения", а именно российскому государству и Православной Церкви, их историческим законам и догматам, была по своей сути вполне либеральной (и недаром поддержанной тогда либералами всех мастей) — а потому как тема более чем актуальна сейчас, в разгар очередной либеральной революции с конфискацией. И, обрушиваясь на "веру, царя и отечество", на патриотизм в том числе, на брак и семью, на многие прочие установления прогнившей цивилизации (а когда она была, спросить, не гнилой?), он не мог не противопоставить себя народному русскому большинству; и это, в свою очередь, не могло не отразиться на его художественном творчестве последнего десятилетия, на той же повести "Хаджи-Мурат".

И надо постараться, чтобы не увидеть во всей этой отлично выписанной тенденциозности противоположения гордых, полных некоего достоинства и некоей же чести горцев — и никаких, несмотря на обманчивое видимое разнообразие типов, а чаще просто жалких русских во главе с карикатурным царем, которому толстовской нелюбви досталось, пожалуй, куда поболее, чем некогда Наполеону. Можно было бы привести из повести много примеров этого противопоставления, и все не в пользу русских и их веры, их чести (за исключением Марьи Дмитриевны, сюжетного "резонера"); но, признаться, нет никакой охоты это делать — каждый может перечитать и увидеть их, да и, кстати, сравнить с совсем другим идейным контекстом "Казаков"… Совсем другим.

Впрочем, даже и такая явная тенденциозность не может, не в силах глубоко проникнуть в столь мощный пласт толстовского реалистического письма. И на поверку, при достаточно вдумчивом вглядывании в горские характеры и ситуации едва ли не бoльшая часть этих "чести и достоинства" оказывается дутой, исполненной ложными целями и средствами, ложной патетикой, где хваленый газават не отделить от заурядного жестокого грабежа и резни… Надо только знать объективную историю и той, и нынешней чеченских войн, а в особенности предысторию, причины их возникновения — и станет, в том числе, понятным калужский финал Шамиля. Ни тогда, ни теперь русские не собирались отнимать у чеченцев ни землю, ни свободу вероисповедания, самоуправления и мирной (подчеркиваю, мирной) жизни — условие было одно: не убивать и не грабить…

И Льву Толстому ничего бы не стоило художественно разоблачить весь этот "воровской закон" горцев, всё первобытное убожество и жестокость адата — если б захотел… Не захотел, мишень была другая; и даже, говоря по-нынешнему, подпустил "блатной лирики" в воспоминания главного персонажа…

Романтическое "кавказское очарованье" нашей публики начинает проходить, кажется, только сейчас — когда мы, наконец, воочию увидели всю грязную изнанку этого мира, всё вероломство и низость этих "рыцарей чести". Дорого далось нам это очарованье.

Но дело опять же не столько в этой или других каких исторических ситуациях и казусах — дело в ответственности впередсмотрящих, обязанных видеть тупики и действенно предупреждать их, в нашей ответственности перед Словом, перед правдой. И закономерно весьма, и многозначительно признание Толстого, сделанное секретарю В.Булгакову перед самым финалом, 24 сентября 1910 года: "Стараюсь не думать о последствиях своей деятельности…" Старался — а всё-таки думал, мучился и этим тоже, ибо нельзя об этом не думать.

Всё сказанное мною — отнюдь не обвинение Льва Николаевича, но лишь попытка разобраться в мучительных наших вопросах к самим себе. И мы должны, конечно же, воспринять это как урок нам и для нас — им, Львом Толстым, со страданием пропущенный через себя и почти сформулированный, как вакцину для нас, испытанную им прежде всего на себе. Урок, прибавивший нам, надеюсь, зоркости и выверенности в планах, трезвого приятия реалий.

Да, зло сейчас, как кажется, окончательно расковано, как никогда в истории нестеснительно, идеологически вооружено до зубов — с установкой на всеобъемлющую и всеподавляющую ложь и варваризацию, с претензией на тотальную зачистку всего нравственного, духовного. Да, "совсем сумасшедшие управляют всем" — не то что в бытность Толстого, и уже очень далеко "продвинуты" мы в тупик. Культурой — и той руководят нравственные уроды, не говоря уже о ТВ и масс-медиа… Но высшая точка этого зла, еще далеко не пройденная, будет одновременно и началом конца его (пусть относительного), саморазрушенья, самопожирания — диалектику еще никто не отменял. Ее может отменить только Армагеддон — но это уже дело Божье.

А наше дело… "Эти люди — робкие — не могут понять, что лед трещит и рушится под ногами — это само доказывает, что человек идет; и что одно средство не провалиться — это идти не останавливаясь, — писал Лев Николаевич Герцену в марте 1861 года. — …Ежели мыльный пузырь истории лопнул для вас и для меня, то это тоже доказательство, что мы уже надуваем новый пузырь, который еще сами не видим. Нам, людям практическим, нельзя жить без этого".

И почему бы нам, в самом деле, не стать людьми практическими, перестать тешить и сбивать с панталыку себя — не толстовской, нет — своею собственной нехлюдовщиной?