СТАРЫЙ КОТ В НОВОМ МЕШКЕ

СТАРЫЙ КОТ В НОВОМ МЕШКЕ

Правильно сказал поэт: "Не возвращайтесь к былым возлюбленным"! Не входите дважды в одну реку, не наступайте на те же грабли, не читайте новых книг давно любимых авторов! Так нет ведь, неймётся — и глаз, приметив старое имя над новым названием, торопит: "Ну же, открой!", и рука тянется хватать и тащить, и ноги уже сами несут тебя к кассе… Ну вот, новая книжка Михаила Успенского куплена, теперь пришло время морщиться, плеваться, сетовать на тягомотину, а всё же читать.

Какова причина и природа читательской подсаженности на имя, на автора? Инерция? Привычка? Растерянность перед обилием новых имен? Обычная лень разума, когда проще выбрать старое, знакомое, чем нырять в неизвестность? В домах моих приятелей все чаще появляются "библиотеки одного автора". Удобно, знаете ли. Мураками? Это можно взять у N*. Акунина? Спрошу у Х*. А Пелевина мне обещал Z* после того, как заберет его обратно у Y*, вернув хозяину Лукьяненко. Да, кстати, нет ли у тебя последней вещи Улицкой? Ну разумеется есть, только она не моя, я Улицкую не покупаю. Я покупаю Успенского. А зачем? Мы заложники авторских имён.

Но и автор — заложник. Заложник жанра, стиля, личного опыта — и наших, читательских впечатлений, представлений, ожиданий. Как ни крутись, хоть из шкуры собственной выползи, а быть Чхартишвили Акуниным и писать ему про Фандорина. Вот и с трижды упомянутым Успенским та же петрушка: он стал заложником трилогии про Жихаря, и новая книга "Невинная девушка с мешком золота" ("Эксмо", 2005) всего лишь очередной лубок по тем же мотивам. Знакомые приёмы, повадки, ухватки. Сюжет, не обремененный стройностью, интрига без закрученности, средства без цели… И — два года работы: 2002-2004. Это похоже на упорное ковыряние в истощившемся месторождении: надеешься и ждёшь, что вот наконец, вдруг среди глыб пустой породы мелькнёт золотая искорка. И ведь мелькают, да только все реже и реже. И то, что прощалось раньше, когда все изъяны с лихвой перекрывались лёгкостью игры со словами и смыслами, — необязательность повествования, провалы вкуса, слабость сюжетных построений — теперь выходит на первый план, и саднит, и мозолит. Так и хочется, закрывая книгу, повторить ее последнюю фразу, горчащее послевкусие: "Звуки тоски и печали односложны и пронзительны…"

А может, рано грустить? Помнится, рассказывали мне, что после окончательной выработки золотоносных россыпей изба старателей сжигается и из золы, с пепелища, извлекаются последние граммы золота, а дальше — разработки на новом месте.

Как бы то ни было, я знаю, что, когда Михаил Успенский напишет новую книгу, я куплю ее и буду читать. И не спрашивайте, почему, сказано же вам: не знаю!

РБ