Строуб Тальботт Новый взгляд на красную угрозу

Строуб Тальботт

Новый взгляд на красную угрозу

После встречи в верхах на Мальте Джордж Буш решил, что ему пора присоединиться к начинанию, которое Михаил Горбачев называет «новое мышление». Подобное намерение — достойное решение для начала нового года и нового десятилетия. Пока что монополия на распространение смелых идей принадлежит Горбачеву, а основной вклад Буша — прошлогодний призыв к политикам Запада действовать «вне пределов политики сдерживания».[10] Год назад, когда он произнес эту фразу в надежде, что она станет девизом года, она прозвучала неплохо, но то было давно. С тех пор действия Горбачева и все, за ними последовавшее, превратили «сдержанность» в невероятный анахронизм, и необходимость продвижения вперед стала самоочевидной. Американское вторжение в Панаму на прошлой неделе — наглядная тому иллюстрация. Она стала первой операцией дяди Сэма после отказа от идеи «сдержанности»; важно отметить, что духа президента Джеймса Монро,[11] а также хотя бы одного живого коммуниста нигде поблизости не было.

Сотрудники администрации с большой неохотой дают долгосрочные прогнозы — прежде всего потому, что для них и ближайшее будущее не совсем ясно. «Горбачев — это серьезно? А для нас его приход к власти — это хорошо?» — спрашивают они себя, но, едва успев ответить положительно, вновь начинают переживать и задавать новые вопросы: «А он долго продержится? А у него выйдет что-нибудь? А если не выйдет — что дальше будет и кто займет его место?»

На подобные вопросы невозможно ответить по определению кроме как предположениями. Какова вероятность того, что завтра пойдет дождь? Процентов сорок. Пожалуй, надо бы зонтик взять. Каковы шансы мощного землетрясения, если вы живете у Сан-Андреасского разрыва? Настолько велики, что имеет смысл проверить страховку; а включает ли она в себя страхование от Божьего провидения? Горбачев относится к политическим землетрясениям, как матадор к быку. Попытки угадать, что с ним будет или что он еще предпримет, вряд ли могут вселить решительность в столь осторожного и привыкшего страховаться человека, как Джордж Буш. Именно это и произошло в 1989 году.

Победит Горбачев или нет — существеннейший вопрос для народа его страны и для мира в целом. Но вряд ли стоит ждать, чем кончится его деятельность, чтобы осознать значимость уже сделанного им: он ускорил ход истории, сделал возможным конец одного из ее печальнейших эпизодов, во время которого сотни миллионов людей вынуждены были подчиняться жестокому и неестественному режиму. Рано или поздно их отчаяние и открытое неповиновение достигли бы критической массы. Однако в лице Горбачева народ имел самого могущественного сторонника, какого только можно себе представить, и поэтому все взорвалось именно в этом году, причем скорость и яркость взрыва явно превзошли любые ожидания.

Вероятно, не менее важен и преобразующий эффект феномена Горбачева на некоммунистический мир, на восприятие и политику Запада. Действия его вызывают — помимо благоговейного страха и восторга — более глубокое понимание того, что его соотечественники со все возрастающей иронией, гневом и нетерпением называют «советской реальностью». Стремление Горбачева преобразовать эту самую реальность не может не заставить западный мир переосмыслить имидж, сложившийся в его сознании. Для нас сейчас самый насущный вопрос не только: «Что же дальше будет?», но и: «Зная то, что мы знаем, увидев то, что мы увидели в прошлом году, как должны мы изменить свое отношение к СССР?»

Лучший способ разобраться в море идей, возникших за пределами сдерживания, — это проанализировать историю самой идеи сдерживания.

На протяжении более чем сорока лет западная политика основывалась на явно гротесковом преувеличении того, на что СССР способен, следовательно, того, что он может сделать, следовательно — к чему должен быть готов западный мир. Горбачев доказал, что в тех моментах, в которых Запад считал СССР очень могущественным, он на самом деле достаточно слаб. Пьеса, разыгранная в прошлом году, — то удалая, вплоть до полного хаоса, то ужасающая, как на площади Тяньаньмэнь, — показала, насколько хрупким был коммунистический мир, причем проявилось это и в том, как венгерские войска резали колючую проволоку, и в том, как их китайские коллеги убивали студентов. Мир этот хрупким был всегда, только раньше его называли несокрушимым. «Назвав вещи своими именами», Горбачев признал то, что давно поняли в окружающем его мире: коллективная «дисциплина», существовавшая в его стране, суть закостеневшая, деморализующая, жестокая система государственной неэффективности. Он вынудил нас переосмыслить наше отношение к СССР: не столь уж крупное и хищное это чудовище, как убеждали нас авторы западной оборонительной доктрины.

Сейчас в СССР два десятилетия правления Леонида Брежнева называют «эпохой застоя». Сильно сказано, но это не более чем эвфемизм: на самом деле имеется в виду постоянное снижение уровня развития. Для своего народа — да и для всего мира — Горбачев олицетворяет потрясающее откровение советской истории: в начале века Россия сделала страшную ошибку и сейчас, вступая в век XXI, пытается ее исправить.[12] Оставшись в стороне от процессов модернизации, проходивших во всем мире в XVII и XIX веках, — включая большую часть индустриальной и демократической революций, — Россия не воспользовалась шансом, предоставленным ей концом первой мировой войны и падением монархии, чтобы стать развитой страной XX века. Создавая Советское государство, большевики взяли два компонента своего модуса операнди — террор и секретность, добавили к этому государственную собственность на средства производства, а затем восстановили пять основных элементов царизма: деспотизм, бюрократический аппарат, тайную полицию, огромную армию, а также концепцию многонациональной империи, в которой правят русские.

Кошмар, с которым вынужден сегодня бороться Горбачев, есть результат тогдашнего смешения. Союз тоталитаризма («командно-административных методов») и бюрократии задушил советское общество, экономику и культуру. Горбачев пытается внедрить у себя в стране те экономические механизмы и политические институты, которые на Западе развивались, пока СССР — особенно в «потерянные» годы правления Брежнева — шел в тупике.

Однако на Западе «эпоху застоя» рассматривали не только как период взлета, но даже — по центральным, наиболее угрожающим позициям — как период преобладания Советов. Вот она — огромная загадочная страна на другой от США стороне земного шара. Великий Геополитический и Идеологический Антипод. Считалось, что он обладает немыслимой и враждебной мощью и достаточно самоуверен, силен и обеспечен ресурсами для проведения войны до победного конца. Даже сейчас, когда Пентагон вынужден искать пути ограничения своего бюджета, в американскую оборонительную политику внесли поправку на то, что Запад должен быть готов к еще одной опасности: Горбачева могут убрать с поста и заменить его ретроградом, и тогда советское руководство снова — главное слово здесь «снова» — будет представлять для всего мира опасность с военной точки зрения.

Военные любят поучать своих гражданских начальников, что, мол, о сопернике надо судить по его возможностям, а не по широко объявленным намерениям. Враг может обмануть весь мир по поводу своих намерений, или же они могут в следующем году просто измениться. Напротив, возможности — вещь более постоянная; их можно оценить вполне объективно; их труднее изменить или замаскировать, а если они изменились, то еще труднее вернуться к исходной позиции.

И что же это за такие предполагаемые советские возможности, которые Запад — любой ценой — должен превзойти? В двух словах — это способность выиграть третью мировую войну. А что собой будет представлять эта самая третья мировая война? Опять же в двух словах — она будет похожа на начало второй мировой войны. Две страшные опасности уже давно занимают и умы, и компьютеры западных военных экспертов, причем обе они есть вариации на тему страшных событий полувековой давности. Первая опасность — бронетанковый захват Западной Европы, видеоповтор нападения Гитлера на Ла-Манш. Вторая — это ядерный Пирл-Харбор, атака — средь бела дня — советских межконтинентальных баллистических ракет, которая накроет американские ракеты мирно спящими в своих шахтах.

Эти кошмары — прекрасный пример того, как генералы готовятся к последней войне. Неоспоримо, что западные эксперты должны худшим свойством врага считать его способность причинять зло, а также степень надежности и подготовленности его войск и способность организовать эффективное наступление. Однако они обязаны иметь хотя бы относительно правильный ответ на следующий вопрос: а зачем этому самому врагу это зло причинять?

Сценарии, описывающие советское вторжение в Западную Европу, напоминают бред параноика. В конце 40-х годов, когда Западная Европа была слаба и практически беззащитна, СССР был не менее истощен. Однако считалось, что Иосиф Сталин «завоевал» Восточную Европу — экспонат номер один на выставке «Советский экспансионизм», — но сделал это на завершающих стадиях второй, а не в начале третьей, мировой войны. Красная Армия просто заполнила вакуум, оставленный павшим вермахтом. А к началу 50-х даже самые воинственные обитатели Кремля вынуждены были смириться с тем, что Западная Европа прочно встала на ноги и поэтому перетасовок не будет, а также с новой американской доктриной, предупреждавшей СССР, что любая агрессия с его стороны вызовет ядерный ответ США.

Не менее парадоксально предположение, что СССР собирается нанести страшный удар по американцам. Враг может жаждать крови или даже быть сторонником геноцида, но Он же не самоубийца! Концепция ядерного сдерживания предполагает не только обоюдную способность нанести ответный удар, но и наличие определенного здравого смысла и императива сдержанности с обеих сторон. Сумасшедшего, сдвинувшегося на идее саморазрушения, совершенно невозможно сдержать. Нужно немалое воображение, чтобы представить себе советское руководство — пусть даже весьма хладнокровное, — которое рассчитывает остаться невредимым после ядерного нападения на США. Люди в Кремле прекрасно понимают, что даже если уничтожить все американские ракеты наземного базирования, придется считаться с тем, что вся страна — включая, возможно, и их командный бункер — подвергнется сокрушающему удару ракет, расположенных на подводных лодках и стратегических бомбардировщиках.

Бывший министр обороны США Гарольд Браун, первоклассный специалист по невероятным проектам, который никому не давал спуску, еще в 70-е годы признал, что нападение СССР на США было бы «броском космических игральных костей». Однако Советы любят играть в шахматы, а не в кости. В 1948 году Сталин двинул несколько черных пешек и коня на одно из самых уязвимых полей белых — на Западный Берлин. В 1961 году похожий гамбит разыграл Хрущев, а на Кубе в 1962-м он просто проявил безрассудство. Ход этот был неудачен и глуп и привел — помимо всего прочего — к его снятию с поста.

В те времена события эти пугали, но сейчас — как это ни странно — должны нас обнадеживать. Они — прямое доказательство тому, что сдерживание — суть нечто типа силы природы. Само существование ядерного оружия силами притяжения давит на сверхдержавы в минуты политической и военной конфронтации, удерживая их от шага в пропасть. Когда наступает кризис, становятся совершенно не важны расчеты одной стороны по поводу того, сколько оружия у другой; главное то, что у обеих сторон есть ядерное оружие, и точка.

Эта концепция «экзистенциального сдерживания» (так ее назвал Макджордж Банди, советник Джона Ф. Кеннеди во времена конфликта с Хрущевым) основывается как на здравом смысле, так и на опыте человеческого существования. Тем не менее до сих пор никто не счел нужным принять ее за разумную основу сохранения мира. Почему? Потому, что самые худшие предположения о возможностях СССР питают, в свою очередь, самые худшие предположения о его намерениях.

Кошмар советской ядерной атаки до сих пор омрачает сон западных политических и военных лидеров, а также их советников. Администрация Буша по-прежнему привержена дорогостоящей, несовершенной и провокационной системе вооружений — межконтинентальным баллистическим ракетам MX и «Миджетмен», стратегическим бомбардировщикам Б-1 и Б-2 («Стелз»), а также ракетам Трайдент II, базирующимся на подлодках. Система эта — памятник старому образу мышления. Она возвращает нас в те дни, когда символом веры западных стратегов был образ Америки, беззащитной перед могуществом кремлевских игроков в кости.

Если мы собираемся утверждать, что СССР способен начать и, возможно, выиграть ядерную войну против США, нам нужно вспомнить и принять как Святое Писание еще одно древнее и сомнительное клише: в СССР царит страшный бардак, ничто — за весьма значительным и принципиальным исключением Вооруженных Сил и КГБ — не работает как надо. Люди в Кремле неспособны накормить граждан своей страны, зато они могут попасть ракетой СС-18 в шахту ракеты «Минитмен» в Северной Дакоте, находящейся на расстоянии 5 тысяч миль. Кроме того, несмотря на то, что 15–20 процентов выращенного в колхозах урожая теряется по дороге или сгнивает в кузовах грузовиков, прежде чем доедет до города, советский блицкриг в ФРГ будет верхом военного совершенства.

Гигантская красная военная машина, наверное, по-прежнему выглядит внушительно с высоты 22 тысячи миль, с которой американские спутники-шпионы делают снимки передвижения советских войск. Но когда спускаешься на землю, она становится большой толпой перепуганных 17-летних (так в тексте. — Примеч. перев.) ребят, служащих далеко от дома, трясущихся в полуразваленных грузовиках по разбитым дорогам, ведущим явно не в сторону экономических интересов их страны. Тем не менее их включают в число (4,25 миллиона человек) личного состава Вооруженных Сил Организации Варшавского Договора (ОВД). Туда же присчитан миллион призывников из восточноевропейских стран, в том числе и те венгры, что пели: «Русские, гоу хоум», те чехи, которые собирались на Вацлавской площади и потрясали цепями, изгоняя Политбюро, и те восточные немцы, которые нашли отличный способ ежедневно вторгаться в ФРГ.

Американский страх перед арифметикой основывается не только на подсчете числа голов в касках и учете количества вражеского оборудования; он постоянно увеличивается за счет одной идеологической операции. Мы видели перед собой политическую систему, которая — на первый взгляд — обладала плоским животом, толстой шеей, большими бицепсами и крепкими внутренностями; кроме того, эта система считала, что в лице коммунизма нашла вполне реальный план победы в игре истории.

В 70-е годы многие известные западные интеллектуалы зашлись в пароксизмах шпенглерианского пессимизма по поводу упадка на Западе. Еще совсем недавно, в 1983 году, Жан-Франсуа Ревель — крупнейший французский философ и известный журналист — написал книгу, ставшую весьма популярной: «Как гибнет демократия». Вот ее первые строки: «Возможно, что демократия — не более чем историческая случайность, примечание в скобках, которые закрываются на наших глазах… Ей суждено прожить немногим более 200 лет — судя по темпам развития сил, стремящихся ее уничтожить». Главной среди этих могущественных враждебных сил считается мировая коммунистическая система.

Несмотря на это, отрицание самой коммунистической идеи было важным элементом прошлогодней драмы. Среди московских партийных интеллектуалов, особенно младшего поколения, распространено мнение, что перестройка — тоже эвфемизм; ведь слово это подразумевает наличие какой-то поломки, на самом же деле речь идет о том, чтобы создать систему, которой еще никогда — даже в проектах построения советского общества — не было (не говоря уж о завоевании всего мира).

Один из ближайших советников Горбачева, Александр Яковлев, прошлой осенью сказал в частной беседе с руководителем одной из западных стран: «Перестройка — удар по нашей самоуверенности». Потом он добавил: «Она означает, что самоуверенность наша была во многом безосновательна». Западным странам пора бы понять, что не менее безоснователен был и их страх перед СССР.

Для того чтобы признать наш преувеличенный страх перед советской угрозой, вовсе не обязательно впадать в грех «нравственной эквивалентности»; западная самокритика по поводу своих страхов периода «холодной войны» не обязательно должна включать нейтральное отношение к советской системе. Совсем наоборот: именно потому, что система эта есть такое надругательство над наиболее основными чаяниями человека, именно поэтому «мощь Советов», о которой столько говорили на Западе, есть на самом деле слабость Советов, а власть имущие в СССР никогда не были особенно могущественны.

Однако здравый подход к этому вопросу существует на Западе давно. Важно отметить, что Джордж Кеннан — интеллектуальный крестный отец исходной идеи сдерживания — был против попыток неправильного ее применения; он призывал не делать демона из врага, не преувеличивать его возможностей и не реагировать чересчур милитаристски.

Еще в 1947 году Кеннан предположил, что система Советской власти несет в себе «семена саморазрушения» и что СССР в конечном итоге может оказаться одним из «самых слабых государств мира, вызывающих жалость». Однако — в отличие от маленького мальчика из сказки — толпа не услышала Кеннана, когда тот пытался громко заявить, что, по его мнению, императору в Кремле не очень-то идут его доспехи. И вдруг Горбачев всему миру объявил, что он голый, а Яковлев добавил, что и у него мороз идет по коже.

Сейчас многие вынуждены менять свои взгляды, даже наиболее твердоголовые дипломаты, работающие в Москве, или недавно посетившие СССР эксперты — сторонники жесткой линии. Они теперь хором заявляют, что с их точки зрения крайне маловероятна ситуация, в которой Горбачев или любой другой воображаемый его преемник в Кремле отправляется искать приключений за рубежом, пока дела на домашнем фронте находятся в нынешнем продолжительном кризисе. Таким образом, начинает формироваться новый консенсус по вопросу о том, что советская угроза довольно сильно изменилась.

На самом-то деле ее и не было никогда. В Великом Споре, продолжавшемся последние 40 лет, всегда были правы голуби.

Как это ни иронично, именно ястребы сейчас наиболее шумно празднуют победу — даже умеренные республиканцы, которым хочется, чтобы их считали консерваторами. И вообще — такое ощущение, что сейчас американская политика целиком основана на вымышленном предположении, что хотя Горбачев явление положительное, он одновременно суть следствие и достижение западной провидческой политики, твердости, последовательности и солидарности. Если следовать логике этого тезиса, для того чтобы произошли бурные события в 1989 году, США, начиная с 1951 года, вынуждены были в общей сложности потратить 4,3 триллиона долларов (9,3 триллиона — с учетом инфляции) на нужды поддержания мира.

А некоторые идут еще дальше, считая что увеличение администрацией Рейгана военного бюджета на 2 миллиарда долларов в начале 80-х и привело к окончанию холодной войны в начале 90-х. Другими словами, если бы не весь набор способов давления на СССР, примененных Западом после окончания процесса разрядки, начиная с поправки Джексона — Вэника (она обязательным условием улучшения советско-американских экономических отношений поставила облегчение процесса эмиграции евреев из СССР), то в Кремле сегодня сидел бы совсем другой человек. Или в крайнем случае был бы совсем другой Горбачев, который продолжал бы репрессировать диссидентов, высылать отказников в Сибирь, вторгаться в соседние страны, поддерживать диктаторов, финансировать войны в «третьем мире» и вообще — вести себя так, как предположительно должен вести себя советский лидер, занимающий центристскую позицию.

Если согласиться со всем этим, то можно сделать логичный вывод, что политика США не должна претерпеть никаких принципиальных изменений. Именно эта логика и тот комфорт, который она с собой несет, помогли Бушу в начале прошлого года переосмыслить свой изначально пассивный подход к Горбачеву.

Горбачев же на самом деле больше внимания обращает на давление внутри страны, а не из-за рубежа. Советская система рухнула (автор, по-видимому, имеет в виду процесс демонтажа административно-командной системы. — Примеч. перев.).

Вследствие несоответствий и изъянов в самой сердцевине своей структуры, а не потому, что Запад предпринял — или пригрозил предпринять — к тому какие-либо меры. Горбачева значительно больше беспокоит то, что он видит сквозь стекло своего лимузина, и то, о чем сообщают в своих докладах огорченные министры, а не спутниковые фотографии американских ракет, направленных на Москву. Скорби и решительности ему придает именно услышанное от соотечественников в Краснодаре, Свердловске и Ленинграде, а не угрозы, призывы или санкции иностранцев.

У Джорджа Буша и госсекретаря Джеймса Бейкера хватает реализма, чтобы понимать: в ближайшем и относительно отдаленном будущем Горбачеву практически ничем не «поможешь» в его попытках преобразовать экономику. Кстати, США вообще никогда не могли никоим образом даже слегка повредить советской экономике. Инертность, затратный механизм, коррупция были всегда внутренне присущи советской системе. Они есть следствия ран, нанесенных самим себе, а не результат западных бойкотов и прочих карательных мер. Внесение 15 лет назад поправки Джексона — Вэника имело политически символический смысл, но результата — практически никакого: то же самое можно будет сказать, если в этом году поправку отменят.

Думать, что Запад своими действиями мог вызвать сейсмические явления, происходящие сейчас в СССР и его «братских» странах, — значит впадать в софистское заблуждение. Если бы СССР был таким могущественным, каким его считали боявшиеся угрозы с его стороны, сейчас он не претерпевал бы подобных изменений. Сегодняшние события — на самом деле окончательное отрицание общепринятых ястребиных взглядов, которые доминировали на протяжении последних 40 лет, и запоздалая победа проигравших — Кеннана, например, судьбой так похожих на Кассандру.[13]

Если бы взгляды и рекомендации Кеннана восторжествовали раньше, мир бы давно уже пришел к тому, что происходит сейчас, ушел бы от политики сдерживания и — возможно — многого бы достиг быстрее и меньшей ценой.

На протяжении всего прошлого года некоторые вопросы считались чересчур смелыми. Например: «А что, если Горбачев на самом деле хочет разоружаться?»; «Может быть, он действительно готов демилитаризовать советское общество и советскую политику?»; «А вдруг он возьмет и установит у себя в стране такой уровень войск и вооружений, который будет служить реальной основой для его лозунгов о «взаимной безопасности» и «оборонительной доктрине»?».

Конечно же знаки вопроса здесь устарели и потому неуместны. Горбачев давно уже приступил к выполнению положений, приведенных в условных оборотах предыдущего абзаца. Осенью прошлого года престижный Лондонский институт стратегических исследований торжественно заявил, что односторонние сокращения, о которых объявил Горбачев, «по их завершении полностью исключат возможность неожиданного нападения со стороны СССР, которое столько лет беспокоило экспертов НАТО». То же самое заявил в ноябре Пентагон. Признание это имеет особый смысл прежде всего потому, что сделали его те две организации, которые на протяжении многих лет были уверены в существовании подобной угрозы не только на бумаге, но и в реальности.

Администрации Буша делает честь то, как она перешла от вопросов типа «А что, если?..» о Горбачеве к вопросам типа «Что необходимо, чтобы?..» по поводу американской роли в демилитаризации отношений. Однако на извечный вопрос: каков достаточный уровень оборонительных сил? — было бы проще ответить, если бы всем стало ясно, что наш старый ответ есть следствие явного преувеличения военного потенциала СССР.

Давно пора всерьез подумать над тем, чтобы отправить на покой Организацию Северо-Атлантического Договора — с почетом, конечно же, но без особо ностальгических чувств. НАТО, безусловно, содействовала делу сохранения мира. Однако тому же в не меньшей мере способствовали и само существование ядерного оружия, а также внутренне присущая СССР слабость — нагота красного императора перед лицом врагов.

Нет опасности, что НАТО неожиданно развалится, ведь большинство лидеров западных стран — и даже некоторых восточных — сходятся на том, что союз пока что необходим: он может служить подспорьем в ходе возможных перемещений и конфликтов, которые совершенно неизбежно будут сопутствовать процессу дезинтеграции коммунистической системы на Востоке. Однако НАТО — не более чем неплохой промежуточный этап, и необходимо найти взамен ему нечто более современное и эффективное. Союз западных стран был введен, дабы поддерживать равновесие между двумя гигантскими блоками. Сейчас, когда Железный Занавес уступил место значительно более запутанным границам между странами и между нациями в рамках одной страны, НАТО просто в принципе не в состоянии адекватно реагировать на напряженные отношения между двумя крайне недружелюбными по отношению друг к другу членами ОВД — Венгрией и Румынией, или между двумя практически воюющими республиками неприсоединившейся Югославии — Сербией и Словенией. В целом НАТО необходимо сохранить на переходный период, пока всем ясно, что она играет временную роль. Администрации США и лично Джеймсу Бейкеру делает честь его продуманная речь в начале месяца в Западном Берлине, в которой он призвал государственных деятелей Запада начать поиск новых идей и учреждений, которые обеспечат безопасность в Европе после окончания «холодной войны».

Кроме того, настала пора подумать и о ликвидации других военных миссий США — за пределами Европы. Если СССР наконец соберется и уберет морские и воздушные базы с территории Вьетнама, почему бы CLU? не убрать свои базы с Филиппин? Основной контраргумент — будто бы народы и правительства Юго-Восточной Азии и Тихоокеанского региона нуждаются в постоянном значительном военном присутствии США в этой зоне для обеспечения баланса с Японией и Китаем. Эта логика напоминает иногда появляющиеся ныне тезисы о том, что, мол, миру сейчас, как никогда, необходимы НАТО и ОВД — дабы защититься от опасности воссоединения и ремилитаризации Германии. Для старых конструкций приходится придумывать новые оправдания.

Очень может быть, что изменившееся мироустройство и потребует наличия американских (и советских) войск в разделенных Германиях или американских военных кораблей в Южно-Китайском море. Однако необходимо точно и честно определить цели, которые мы преследуем, размещая там корабли; цели эти требуют яростных дебатов и политического обоснования. Если же США запутаются или неправильно расставят приоритеты, они не смогут получить поддержку со стороны своего народа по поводу различных заморских миссий и лишатся расположения и сотрудничества со стороны союзников.

Когда в прошлом году в Китай, наконец, пришла всепланетная борьба против коммунизма — возможно, стимулированная майским визитом Горбачева, — правительство США оказалось в нерешительности. До какого-то момента оно поддерживало всплеск демократических настроений. В то же время оно крайне боялось нестабильности, и не только потому, что чрезмерная и применяемая в массовом масштабе жестокость могла привести к гибели сотен, может быть, даже тысяч студентов, но и из-за того, что могли бы нарушиться давние отношения между США и — как теперь ясно — неправильно названной Народной Республикой. Администрация так стремилась поправить отношения, что была готова сделать это даже на условиях, выдвинутых полуразвалившимися тиранами Пекина. В июле Буш тайно послал в Китай своего первого советника по национальной безопасности Брента Скоукрофта и заместителя госсекретаря Лоренса Иглбергера. Еще один визит — в начале этого месяца — стал достоянием гласности только после того, как эмиссары прибыли в пункт назначения. Вообще вся эта история похожа на игру в прятки, как будто администрация Буша пытается быстро совершить какое-то темное дело (что так и есть в определенном смысле). В результате США унизили сами себя, оскорбили демократические силы Китая и память павших на площади Тяньаньмэнь и напомнили всему миру, что старое мышление образца 70-х годов преобладает по многим вопросам в американской внешней политике. Кроме того, эта странная миссия, видимо, должна была послать угрожающий сигнал в сторону СССР, явно не в духе того, о чем Буш несколькими днями раньше говорил на Мальте. Горбачев с его перестройкой вполне может потерпеть крах. СССР может вернуться к дурному поведению образца прошлых лет. Но Кремлю надо помнить и бояться: США явно повысили ставки путем традиционной «треугольной» дипломатии; сколько ни отрицалось ее существования, бесславная китайская карта на руках США и готова к любым будущим партиям в покер.

«Стратегический союз» с Китаем, которым столь дорожат США, нужен только в том случае, если будет переосмыслена его исходная антисоветская направленность. То же самое относится и ко всем мерам США по обеспечению безопасности — в Азии, в Латинской Америке, на Ближнем Востоке.

Такое ощущение, что администрация Буша, проявляющая неприкрытую враждебность по отношению к Кубе, Никарагуа и Вьетнаму, летит на автопилоте, запущенном еще в те времена, когда СССР занимался экспортом революции. В определенной мере Фидель Кастро, сандинисты и руководители в Ханое — не очень приятные люди. Однако то же самое можно сказать и о множестве других лидеров стран мира, с которыми США приходится иметь дело. Пожалуй, США будет легче иметь дело с этими раздражающими ее личностями в том случае, если они перестанут рассматривать их как советских ставленников. Даже само это слово потеряло смысл за последние годы.

В целом свежая струя мысли в Америке в основном концентрировалась на том, чем США могут «помочь» Горбачеву. Кроме того, ставится вопрос, чем он может помочь США, их союзникам и миру в целом. Он уже во многом помог — хотя бы тем, что возглавил обновленную страну, которую мы теперь знаем как огромное образование с огромными проблемами, которое пытается войти в третье тысячелетие, не развалившись на куски.

«Холодная война» не только стоила нам много миллионов долларов (и рублей), но и немного свела нас с ума. Она нарушала приоритеты, отвлекала внимание от главного и на протяжении более чем двух десятилетий занимала наиболее светлые и яркие умы в правительстве, в академических учреждениях и мозговых центрах. Их внимания требует масса других вопросов, многим из которых надоело ждать.

Размеры задолженности и масштабы бедности в странах «третьего мира» угрожают развитию там демократии. Задолженность Америки и самой себе, и иностранцам угрожает ее внутреннему благосостоянию и развитию ее международных отношений. Последствия становления Японии как супердержавы, возможно, в скором времени затмят ставшие ныне модными заботы по поводу воссоединения Германии. США, наверное, выиграли «холодную войну» с СССР и тем временем проиграли торговую и технологическую войну с Японией. Кроме того, вопросы охраны окружающей среды — также очень модная тема политической риторики — не получают даже доли того серьезного и постоянного внимания со стороны законодателей, руководителей и рядовых граждан, которого они заслуживают.

У США и их основных союзников нет связной стратегии решения этих и других глобальных вопросов. До недавнего времени оправданием тому служила необходимость ведения «холодной войны».

Времена эти кончились.

Горбачева благодарят народные массы, но и его же — с долей шутки — вполголоса проклинают многие в мировой элите международных отношений за то, что он совершенно неожиданно опрокинул огромный волчок американской дипломатии. Внезапно в мозговых центрах и залах, где определяется политика, начали интенсивно почесывать в затылке. Те, кто всю жизнь переживал по поводу грядущего конца света (большого взрыва ядерного Армагеддона), внезапно принялись оплакивать «конец истории»; добро победило, кончилось манихейское[14] побоище, человечеству остались лишь скучные местные и технологические проблемы. Дурацкая, но весьма симптоматичная идея, ибо она выделяет дилемму, возникшую перед всеми западными политиками, начиная с Джорджа Буша: затухание «холодной войны» само по себе не есть компас и карта эры после «холодной войны».

Им стоило бы перестать переживать по поводу того, как дальше поступит Горбачев и что с ним сделает тот тигр, на котором он едет. Оставьте это Горбачеву. У него — пока что — неплохо получается. В любом случае, он сделал полных идиотов из всех экспертов и провидцев.

Если Буш поймет, в чем заключается «видение нового мира», первой его задачей будет применить это видение к развитию нового интернационализма, новой геополитики, которая подготовит Запад, а возможно, и Запад, и Восток, к решению новых проблем; проблемы эти сделают начавшуюся сейчас главу истории не менее трудной, чем та, которая, к счастью, закончилась. Будет ли названа эта новая глава эрой Горбачева — вопрос, на который не имеет смысла тратить время, ибо он относится к категории риторических. В любом случае, как бы ни был назван новый этап исторического развития, он, вне всякого сомнения, стал возможным благодаря деятельности Горбачева.