1975

1975

…В это мгновение в гостиную вошел человек среднего роста, классический дачник в потрепанных брюках и свитере со стоячим воротником. Он держал за гриф поцарапанную во многих местах гитару и почесывал седеющую бороду.

Базаров в безупречном костюме, на котором странно смотрелся комсомольский значок, попивал вечерний чай. Он прихлебывал его осторожно, несколько по-молчалински, но в остальном манеры его были удивительно хозяйскими. Он оглядывал убогую кирсановскую дачку, как будто все это уже было его.

- Это Базаров, дядя, - представил его Аркадий. - Комсорг курса, заместитель командира нашего биофаковского оперотряда. Знаешь, у нас один пьяный дурак выкинул с третьего этажа в общаге стенд с отличниками и с цитатами из документов XXIV съезда, так Евгений его догнал, обличил и исключил!

- Да-да, - рассеянно сказал Павел Петрович, присаживаясь к столу.

- Однако, дядя у тебя, - шепнул Базаров.

- Ой, и не говори. Хэмингуэя на стенку повесил, Аксенова читает, - Аркадий кивнул на стопку старых «Юностей» в шкафу. - В походы ходит с такими же старперами…

- Так-так, - рассеянно повторял Павел Петрович. - А вы, значит, по комсомольской линии?

- По комсомольской, - снисходительно пояснил Базаров.

- Очень интересно. А оперотряд зачем же? Ведь своих же сдавать приходится…

- Не сдавать, - солидно сказал Базаров, - а стаскивать с ложного пути. Сами потом спасибо скажут. И ведь, знаете, не век в комсомоле сидеть. Надо и о партии думать. Социальное происхождение у меня подходящее.

- Какое же у вас происхождение? - живо заинтересовался Кирсанов.

- Мой отец - врач, - пояснил Базаров. - На севере долго работал.

- А! - оживился Кирсанов, - «Коллеги»… Помню, помню! Добровольцем, значит, поехал?

- Распределили, - сурово признался Базаров. - Ну ничего. У нас так не будет. У нас нормально распределяют, если есть общественные нагрузки. А у меня есть общественные нагрузки, - Он сказал это с таким значением, словно предупреждал, что в кармане у него кольт.

- Скажите, - робко начал Кирсанов, - ну а вот совесть - она как? Ведь вы же не можете не видеть, как много сейчас всего… не по совести. Вы ведь, наверное, в магазины ходите. Книжки читаете. Понимаете, что все это жестяное громыхание - оно от бессилия. Зачем же вы пошли в комсорги? Времена ведь не прежние. На веревке никто не тянул.

- Чудак вы, - хохотнул Базаров. - Это же все не всерьез.

- Не всерьез? - вскинул птичью головенку Кирсанов.

- Конечно. Кто же в это верит? Говорим одно, думаем другое, а делаем третье. И всем удобно. А что вы со своей правдой лезете? Правда, если хотите знать, у каждого своя. Моя правда в том, что батя будет на старости лет в нормальной больнице лежать и паек в праздники кушать.

- Но как же принципы? - опешил Кирсанов. - Вы ведь молодой человек. Молодости так свойственно бороться… искать правды…

- Правда, папаша, - смачно сказал Базаров, хлопая его по колену, - в том, чтобы каждый обеспечил сам себя. И не лез в чужие дела. Это вам понятно? А от вашей правды одни неприятности, у нас один такой был, правдивый. В психушке сейчас, аминазином лечится. Больше, говорит, не буду.

- А как же бумажный солдат? - пролепетал Кирсанов. - А как же последний троллейбус? Надежды маленький оркестрик?

- Знаете, - доверительно сообщил Базаров, - мне ближе Кобзон.

И хорошо поставленным сочным басом пропел:

Мне не думать об этом нельзя, И не помнить об этом не вправе я. Это наша с тобою земля, Это наша с тобой биогра-фи-я!

- Нет, - скорбно сказал Кирсанов. - Не наша.

Но Базаров его не слышал. Как все комсорги, он любил попеть и ни на что не обращал внимания, пока не дошел до последнего куплета.