ВРЕМЯ НЕГОДЯЕВ

ВРЕМЯ НЕГОДЯЕВ

Годы маккартизма в Соединенных Штатах — этот период отделяют от сегодняшней Америки десятилетия. Мы следим за тем, что происходит в США сегодня (как американцы наблюдают за событиями у нас в стране), и мы должны знать то, что было вчера. Это важно, ибо сопряжено с нашей собственной историей, к которой так вырос интерес, это важно, ибо необходимо хорошо знать историю не только свою, потому что параллели, схожие ситуации, неожиданные или неизбежные, одинаковые случайности, трагедийные и фарсовые, сведенные вместе, — потрясающи, удивительны и, возможно, закономерны.

Передо мной две книги. Одна — «Антиамериканцы». написанная Фрэнком Доннером, вышла в 1961 году. Другая — «Время негодяев», автор которой Лиллинн Хелман (1906–1984), известная американская писательница, драматург, сценарист, увидела свет 15 лет спустя. Обе они — о том периоде, который Хелман назвала «временем негодяев»…

В 1952 году, рассказывает Хелман, она получила повестку явиться для дачи показаний в комиссию Конгресса, занимавшуюся, как тогда говорили, «поддержанием американского духа в американских гражданах». Это был тот самый год, когда особенно витийствовал небезызвестный Джозеф Маккарти, сенатор, возглавивший очередной «крестовый поход» против «красных» и до сих пор остающийся для американцев символом борьбы с коммунистами. Но Лиллиан Хелман вызвали не его помощники: писательница должна была предстать перед комиссией палаты представителей, существовавшей к тому времени почти 15 лет и известной под официальной вывеской — комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Да, маккартизм без названия, ставшего впоследствии одиозным, существовал в США и до появления на политической сцене самого Маккарти. Уже в 1938 году в палате представителей Конгресса было создано специальное подразделение — действовало оно, правда, лишь как временный орган, но цели преследовало «постоянные и важные»: комиссия взяла па себя труд «обращать внимание общественности на подрывную деятельность отдельных элементов». За дело взялись безотлагательно и круто. Первые же «свидетели от комиссии» (термин этот па долгие годы войдет в лексикон американцев) принялись давать обличающие показания с такой яростью и силой убеждения, что бывалые конгрессмены и наивные обыватели только диву давались: как же жили они раньше — в полном неведении, что творится вокруг.

По мнению свидетеля Уолтера Стила, председателя так называемого Американского коалиционного комитета за национальную безопасность, в стране насчитывалось ни мало ни много 6,5 миллионов подрывных элементов. Стил, возглавлявший комитет, в который входило 114 «патриотических» объединений, отстаивавших «чистоту американской нации», 641 организацию характеризовал как «прокоммунистическую». Веером подозрений, походя, обмахнули многих: в число «вредителей» попали даже бойскауты, а всех и не перечислишь. С самого начала деятельности комиссии проявили с ней полную солидарность такие объединения, как Американский легион, Общество Джона Берча, организации «Ветераны зарубежных войн», «Христианский антикоммунистический поход», «Дочери американской революции», «Серебряные рубашки». Они оказывали комиссии политическую поддержку и представляли всю необходимую информацию. Их агенты, осведомители, провокаторы получили новое особое задание — разоблачать. Как доносчики они работали с полной нагрузкой. Контакт с комиссией постоянный: перед войной, во время нее и в послевоенные годы.

Уже в одном из первых своих документов, опубликованных в 1939 году, комиссия охотно объяснила, с кем ведет борьбу. Оказывается, ее сотрудники видели себя в роли «общественных обвинителей», а обвиняли они всех, кого можно заподозрить в «либерализме». В 1943 году, например, предается гласности список 503 правительственных чиновников, которым предъявили обвинение в том, что в свое время они были членами Американской лиги за мир и демократию: слова в названии организации вдруг оказались крамольными. Следует отметить, что демократы, находившиеся в эти годы у власти, не без оснований стали считать, что подпольно комиссия подыгрывает республиканцам. В Конгрессе был поднят вопрос об ее упразднении. Однако дебаты по этому поводу развернулись нешуточные, кипучую деятельность развил конгрессмен Джон Ранкин. Он заявил, что сам факт появления идеи о роспуске комиссии — акция несомненно подрывная, ибо это означает уничтожение всей «бесценной информации», ранее собранной, всех досье на подозрительных («Нация будет отдана им на растерзание»). Значительная часть членов палаты представителей относилась к деятельности комиссии негативно, и все полагали, что дни этого органа сочтены, но Ранкин и его сторонники прибегли к нехитрому приему, они попросили провести поименное голосование. Эффект оказался разительным: комиссию не только сохранили, в 1945 году она получила статус постоянного органа — в «красные» попадать никому из политических деятелей не хотелось. В последующие годы члены комиссии при необходимости открыто шантажировали тех конгрессменов, кто сомневался в полезности их работы. В результате комиссия обрела полную самостоятельность, независимость, она могла собираться и проводить слушания в любое время и в любом месте (так называемые выездные сессии), при этом давать показания могли заставить кого угодно и когда заблагорассудится.

Прекрасно понимая сложившуюся ситуацию, члены комиссии взялись за дело засучив рукава. По их инициативе по всей стране стали создаваться «группы ненависти», преследовавшие разные цели, но объединенные страстью к уничтожению инакомыслящих. Программы, скажем, у Совета белых граждан или Американского совета христианских церквей были разные, однако ностальгия по «чистой Америке» — одинаковой. Сближала и категоричность, крайность воззрений, существовало лишь два цвета — белый и черный. И стало быть: бей «красных», негров, евреев и иностранцев. Члены комиссии заявляли, что искореняют вообще все подрывные элементы, расисты концентрировали свое внимание на неграх, антисемиты донимали евреев, фундаменталисты — католиков, патриоты не жаловали иностранцев, и все ненавидели каждого, и каждый — всех остальных. Доносить имели полное и неотъемлемое право, и если не делали этого, то просто боялись, отмалчивались, отсиживались по углам. Так создавался порочный круг. Роли при этом в развернувшейся кампании распределялись четко — комиссия занималась «разоблачениями», а «группы ненависти» принимали меры на местах; каждая из них становилась маленькой комиссией, и число их множилось.

Стоило попасть в пресловутые списки, формировавшиеся с помощью тех же «групп ненависти», и человек становился изгоем. Без права на оправдание (если не давал показаний на других), без судебного преследования (если ни в чем конкретном замечен не был), ошельмовывая, помещали в социальный карантин, общественный изолятор, относили к прокаженным. Это была огромная по масштабам, спланированная и контролируемая на всех этапах «чистка», операция с национальным охватом. Жизнь десятков тысяч людей оказывалась разрушенной: их называли «предателями» (это слово в одном синонимическом: ряду с «врагами народа», «вредителями»), они получали письма с угрозами, вандализм в отношении их имущества считался мерой «профилактической», не брезговали и обыкновенным рукоприкладством. Но самым страшным было остаться без работы, а попав в «черные списки», ее было не найти.

Устрашающим документом становились «сводные отчеты» комиссии; эти издания, размером с толстую телефонную книгу, играли роль пособий для администраций всех фирм, даже для хозяев квартир, сдававших их внаем, для каждого, кто мог соприкоснуться с «неблагополучными», («неблагонадежными». Сначала появился «основной» список на 45 тысяч человек, а также несколько сот организаций, потом возникли многочисленные добавления к нему — они выпускались периодически. В переиздании дополнения под номером 9 («Добавление IX»), вышедшем в 1954 году, содержалось, например, 250 тысяч имен «лиц, поддерживающих коммунистический фронт». Эти данные и по сию пору, после стольких лет, используются ФБР и ЦРУ, их обобщают, дополняют, в особых отделах такую документацию называют «библией подрывной деятельности в США». Заветы известного руководителя ФБР Эдгара Гувера остаются в силе: он, всегда поддерживавший с комиссией по расследованию антиамериканской деятельности теснейшие контакты, не уставал в свое время утверждать, что «коммунисты и разные красные — это пятая колонна в стране демократии» — и потому нужно неусыпно наблюдать за подозрительными, вовремя их изолируя.

Комиссия при такой внушительной поддержке превращалась в координатора действий всех ультраправых сил и страх внушала не без оснований. И не без оснований уловили в создавшейся ситуации возможность проявить себя самые беспринципные политиканы. На волне антикоммунизма они превращались в «защитников нации», в «патриотов с большой буквы», они самым подлым образом строили свою карьеру на том, что способствовали физическому уничтожению или морально калечили тысячи своих сограждан.

«… Самое странное то, что я не принимаю всерьез главных действующих лиц того времени, лиц, которые организовывали травлю, — писала Лиллиан Хелман. — Не думаю, что все эти люди… верили в то, что говорили: в Америке созрела новая ситуация, и они ухватились за возможность подняться на гребне этой волны, утопив в ней что угодно и кого угодно. Но сама новая ситуация не была новой. Она возникла еще в 1917 году после революции и России. Победа революции, а стало быть, и «угроза», которую она представляла, все время давали себя знать… Возник страх перед коммунизмом… Лозунг о «красной угрозе» вытащили на свет после войны не только потому, что боялись социализма, но и для того, чтобы уничтожить остатки прогрессивных идей Рузвельта… Маккартистская группа, объединившая всех этих лоббистов, конгрессменов, бюрократов из государственного департамента и агентов ЦРУ, остановила свой выбор на лозунге о «красной угрозе», вероятно, с еще большим цинизмом, чем Гитлер избрал лозунг об антисемитизме… Невозможно забыть испитое лицо Маккарти, освещавшееся злобой против, казалось, всего мира, когда он словно издевался над теми, кто принимал его всерьез, кто верил, что он говорит то, что думает, а не то, что почерпнул в своих пьяных кошмарах. Ему не только мерещились красные танки на Пенсильвания-авеню, ему представлялось, что танки эти преследуют его по пятам…»

Но вернемся к периоду до Маккарти. Все, что Лиллиан Хелман говорит о нем и об американцах 50-х, можно сказать и о 40-х послевоенных. Репрессии шли волнами: в 1946 году им подверглись работники радио, других средств массовой информации, особенно авторы тех передач и материалов, где критиковалась деятельность комиссии, где указывалось на то, что она явно противоречит американской конституции. В 1947 году настала очередь Голливуда. В 1948-м борона комиссии прошлась по работникам правительственных учреждений, было несколько громких дел: обвинили, например, директора Национального бюро стандартов д-ра Эдварда Кондона, который, как подчеркивалось, является «одним из самых слабых звеньев в цепочке американской ядерной безопасности». Членов возникшего Комитета за разумную ядерную политику даже не считали людьми — предлагали уничтожить как «бешеных собак», физика-ядерщика Бернарда Дейча за отказ доносить на коллег упрятали в тюрьму.

В 1949 году пришла очередь системы образования: если преподаватель получал повестку в комиссию, его следовало изгонять из учебного заведения. Когда этого не делалось, когда «либеральничали», тянули с решительными действиями, само такое учебное заведение бралось на заметку, репутация его подвергалась сомнению. У более чем 100 колледжей и школ комиссия потребовала представить на проверку учебники, дабы выявить тексты возможного подрывного содержания. У истоков этой кампании, кстати, стояла одна из «групп ненависти» — Национальный совет американского образования. Активный член комиссии, ставший в 1953 году ее председателем, Гарольд Вельд, удивил уже немногих своей речью, прозвучавшей в Конгрессе в марте 1950 года при обсуждении вопроса о расширении сети библиотек: «Образование народа — это основа для распространения коммунистического и социалистического влияния». Бывший сотрудник ФБР Вельд толк в этих делах знал: поэтому предложил, не откладывая, выявить и уничтожить «подрывную литературу» в фондах библиотеки Конгресса, а издания ООН но проблемам прав человека — как исключительно вредоносные — предать анафеме. Под особый контроль бралась кинопродукция, ибо, как подчеркивалось, она оказывает огромное влияние на ту значительную часть населения Соединенных Штатов, до которой печатное слово не доходит, для которой (занятой своими заботами, газеты и книги редко читающей) оно малоэффективно.

Вернемся к 1947 году — времени начала гонений на работников Голливуда. Именно в тот год председателем комиссии по расследованию антиамериканской деятельности стал некто Парнел Томас, республиканец, ярый антикоммунист по убеждениям. Томас утверждал, что еще Рузвельт сделал из Голливуда «центр просоветской пропаганды», в специально подготовленном докладе он настаивал: «Некоторые прокоммунистические фильмы были сняты под нажимом Белого дома». Имелась в виду прежде всего картина «Миссия в Москву», поставленная на студии «Уорнер бразерс» по книге бывшего посла США в СССР Дэвиса. Голливуд якобы ориентировали на «прорусские картины». Дело доходило до казусов: в фильме «Песня о России» американец говорил русскому: «Какой хороший у вас хлеб уродился»; комиссия квалифицировала фразу как «подрывную». В главной роли в этой ленте снимался актер Роберт Тейлор, его вызвали в комиссию для объяснений, и он тут же покаялся в содеянном. Вот стенограмма того заседания: «Вопрос: Г-н Тейлор, принимали ли вы когда-нибудь участие в работе над картиной, которая, по вашему мнению, содержала коммунистическую пропаганду? Ответ: Если я правильно понял ваш вопрос, имеется в виду картина «Песня о России». Должен сказать, что во время съемок «Песни о России» я резко возражал против создания этой ленты. Мне так и казалось, так и казалось, что в фильме содержится коммунистическая пропаганда. Не надо было делать этот фильм. Сегодня, я полагаю, такая картина не могла бы выйти на экраны. Вопрос: Скажите, стали бы вы сниматься в картине, если б знали, что один из ваших коллег — коммунист? Ответ: Ни за что, и мне даже не нужно точно знать, что он коммунист. Может, это звучит несколько странно, но если бы я даже только подозревал человека, с которым работал, в симпатиях к коммунизму, на одной съемочной площадке с ним не остался бы. Жизнь слишком коротка, чтобы общаться с подобными типами. Вопрос: Г-н Тейлор, считаете ли вы, что кино это прежде всего развлечение, а не пропаганда? Ответ. Конечно. Первейшая обязанность кинопромышленности развлекать, и ничего более. Вопрос: Считаете ли вы, что наши кинематографисты не попадали бы впросак, если бы занимались тем, что развлекали людей, а не позволяли себе создавать политические фильмы? Ответ: Конечно же… Вопрос: Г-н Тейлор, не думаете ли вы, что имеет смысл делать антикоммунистические ленты? Ответ: Если это необходимо — а в ближайшем будущем так, вероятно, и случится, — такие ленты следует делать. Я уверен, что кинопромышленность скоро станет производить такую продукцию, не сомневаюсь в этом…»

Члены комиссии были абсолютно уверены, что имеют право определять «идеологическое содержание» любого произведения искусства, созданного в Соединенных Штатах. И «дезинфекцию американского кинематографа» они производили особенно тщательно. Неимоверно раздражало «патриотов американизма» то, что в отдельных лентах, выпущенных в Голливуде в годы войны, русские улыбались. Комиссия даже прибегла к услугам «квалифицированного эксперта от кино», некой Айан Рэнд, которую пригласили для консультаций. Она — по запросу — мгновенно составила заключение: «Это один из трюков коммунистической пропаганды — показывать, как все эти люди улыбаются». Такая логика не могла не сделать г-жу Рэнд знаменитостью: газеты поместили ее заявление на первые полосы. Нашлись, правда, люди, которых на фоне всеобщего умопомрачения категоричность Рэнд несколько озадачила. На какое-то время даже некоторые члены комиссии усомнились в том, что все здесь нормально, стали задавать вопросы. Диалог этот сохранила для потомков сухая стенограмма. «Г-н. Макдоуэлл (один из членов комиссии): Скажите, а что, в России больше никто не улыбается? Г-жа Рэнд: Ну, если вы имеете в виду настоящую улыбку, то нет. Г-н Макдоуэлл: Они не улыбаются? Г-жа Рэнд: Да нет же, они не так улыбаются. Улыбка у них появляется случайно, и они ее прячут. И конечно же, на людях они по улыбаются. Они не одобряют улыбкой свою систему».

Лиллиан Хелман в своих воспоминаниях приводит подобные же анекдотические ситуации, хотя… это было бы очень смешно, когда бы не было так грустно. Известного американского актера Гари Купера, пишет она, «спросили, как бы между прочим и с участием, содержалась ли и сценариях, которые ему предлагали, коммунистическая пропаганда. Купер, кого много говорить никто и никогда не заставлял, задумался над вопросом и ответил отрицательно, ему кажется — такого не было, хотя, с другой стороны, читать-то приходилось в основном ночью. Этот загадочный ответ заставил хихикать всю страну, а Купер вовсе не был похож на человека, над которым можно было посмеяться… По многие, с кем подобное случалось, вели себя ни так ни эдак, они просто приходили в замешательство. Откуда в самом деле знать, что во время войны помощь русским никак нельзя было ставить на одну доску с посылками в Англию. Как можно было, находясь в здравом уме, догадаться, например, что возникнет такое словосочетание, как «преждевременный антифашист». Популярность этого выражения, тот факт, что большинство американцев воспринимало его серьезно и даже, похоже, понимало, о чем идет речь, должны были стать предтечей двойной морали, о которой мы услышали во время «уотергейтского дела». Мы, народ, люди, соглашались в 50-е заглатывать любую глупость, которую повторяли, не вдумываясь в смысл сказанного, не заглядывая в корень этого явления. Неудивительно поэтому, что многие «уважаемые» свидетели, то есть свидетели от комиссии, часто не сразу понимали, чего от них хотят; неудивительно, что многие, на кого произвела впечатление обстановка истерии, поверили, что у них есть что скрывать, и стали подстраиваться, как партнеры в танце, чтобы только угадать желания членов комиссии. Они усердно скребли по сусекам, изобретали грешки, которые могли пригодиться жрецам инквизиции». После смерти Рузвельта ситуация в США изменилась довольно резко. Трумэн сделал один из первых практических шагов к «холодной войне», выдвинув в марте 1947 года свою программу «спасения» Греции и Турции от нависшей над ними «коммунистической опасности».

Одновременно он предложил осуществить внутреннюю акцию: проверку на лояльность — через эту процедуру должны были проходить все федеральные служащие. Помимо списков неугодных, составляемых комиссией, появились «черные списки», подготовленные генеральным прокурором. Вначале предполагалось, что они будут предназначаться лишь для служебного пользования, однако некоторое время спустя «тайные» списки стали достоянием гласности — это само по себе было грубейшим на рушением прав человека. Без объяснения своих действий, игнорируя любые попытки выяснить, что же, собственно, происходит, правительство — вслед за комиссией — могло объявлять нелояльным любого гражданина. Эра травли и гонений, таким образом, оркестровалась не одним человеком, в ее подготовке и развитии значительную роль сыграли соединенные усилия членов комиссии, а также президента Трумэна, генерального прокурора Кларка и главы ФБР Эдгара Гувера. Внес свою лепту в этот процесс тогда еще молодой конгрессмен Ричард Никсон, посетовавший, в частности, на то, что отыскать в США людей полностью лояльных не так легко, и указавший, что в Голливуде «действительно по непонятным причинам совсем не делают антикоммунистических фильмов».

Именно в тот момент, когда Никсон сделал это заявление, а конгрессмен Джон Ранкин выступил с предложением провести «чистку Голливуда», комиссия подготовила доклад: «Расследование деятельности, связанной с антиамериканской пропагандой в Соединенных Штатах». В нем содержалось вполне конкретное требование: «Каждого, чья лояльность находится под сомнением, следует без колебаний устранять из кинопромышленности». Следует оговориться, хозяева Голливуда поначалу не воспринимали начавшуюся кампанию всерьез, но события принимали необратимый характер — «группы ненависти» выступили с призывами бойкотировать фильмы с участием «красных». Эти заявления вызвали переполох не только в кабинетах руководителей голливудских студий, но и в деловых кругах на Уолл-стрите: кампания в прессе, широко освещавшей все перипетии, грозила прямыми убытками. И вот 24 ноября 1947 года хозяева Голливуда собрались в Нью-Йорке, совещание было по-деловому кратким. «Голливуд лоялен, — заявили они, мы отказываемся и будем отказываться от услуг киноработников, подозреваемых в сочувствии коммунистам». Хелман вспоминает, что Гарри Кон, возглавлявший в это время одну из ведущих студий «Коламбиа пикчерз», предложил ей выгодный контракт па создание четырех сценариев — гонорар составлял миллион долларов. Хелман дала свое согласие, но как раз в то время произошло знаменитое совещание кинопромышленников, на котором было решено, что все работающие в Голливуде отныне должны давать клятву — «подписку патриотов». И вот теперь сотрудники Кона навязывали Хелман, помимо договора, документ, я котором говорилось, что ее «действия и образ жизни не должны ставить студию в неудобное положение». Отныне конституционные права уступали место диктату работодателей: администраторы могли, по своему усмотрению, считать тех, кого нанимали, людьми лояльными или диссидентами. Подписать такой контракт Хелман отказалась. Когда она сообщила об этом Кону, он попросил ее еще раз все обдумать и не обращать внимания на «мелочи» — поговорим, мол, завтра, в спокойной обстановке, как практичные люди. Встретились они в следующий раз лет через десять, когда все стало ясно: время разделило их по группам — люди деловые и люди наивные, верткие и негибкие, смышленые и порядочные. Наивно было бы полагать, что кинопромышленники станут на защиту тех, чей труд эксплуатировали, хотя работали вместе долгие годы. «Нормальные» деловые люди должны были вести себя с умом, осторожно, даже несколько боязливо: невесть что могут сотворить оголтелая комиссия и «группы ненависти».

Вдруг массовый зритель и держатель акций пойдут у них на поводу — и тогда прощай сладкая жизнь, прощай хороший бизнес.

В Голливуд шли тысячи писем с протестами против «голливудского радикализма»; на студиях знали, что большинство из них подделки, написанные по указке. Но внушали себе, что это голос всей Америки, и в некотором роде так оно и было. Хелман: «Кинопромышленники не остались в одиночестве… Гарри Кон говорил мне, с каким удовольствием он отметил, что писатели, режиссеры и актеры тут же вызвались помочь. И он не кривил душой и знал, что это так и было: многие спешили оказаться полезными свидетелями, давали показания против своих коллег, играли драматические роли во вкусе правительственных комиссий».

Пели себя, впрочем, все по-разному. Драматург Клиффорд Одетс, с которым Хелман встречалась накануне вызова в комиссию, хорохорился и говорил, что пошлет комиссию куда подальше. «Я скажу этим негодяям все, что о них думаю!» — кричал он. На заседаниях Одетс вел себя по-другому: старые «грехи» он пытался замолить и охотно называл коммунистами людей, которых числил среди своих друзей десятилетиями. Когда его голливудская карьера оказалась под угрозой, исчезла революционная бравада, и радикал на час превратился в пособника тех, кого интересовали любые материалы на кого угодно. «Одетсу жалко стало, — пишет Хелман, — своего бассейна, теннисного корта, коллекции дорогих безделушек, он испугался угроз и готов был на все».

Хелман: «Кинорежиссер Элиа Казан рассказал мне, что его поставили перед выбором — либо стать свидетелем от комиссии, либо проститься с мыслью сделать в Голливуде хотя бы один фильм. Но прежде чем он объяснил мне это, мы провели странные полчаса в кафе. Я не могла понять, что он там мямлит — Казан никогда не был мямлей, — я даже вышла под каким-то предлогом из-за стола и позвонила Кермиту Блумгардену, моему театральному продюсеру, делавшему, кстати, и «Смерть коммивояжера» пьесу, режиссером которой был Казан. Я сообщила Кермиту, что Казан пригласил меня в кафе и что-то пытается сказать, но его очень трудно понять. «Он хочет признаться тебе, что решил сотрудничать с комиссией. Мне он уже утром сообщил об этом…»

Поведение американской интеллигенции в те трудные годы не уложишь в один стереотип. Ситуация была мучительная, для многих безвыходная. Гувер не скрывал, что его сотрудники в то время, когда русские были союзниками в войне против общего Прага, активно собирали данные на «красных», ибо коммунистическую идеологию глава ФБР считал более враждебной и опасной, чем нацистскую. Каждый выбирал свой путь. Хелман приводит в этой связи размышления, связанные с Дэшиэлем Хэммитом, известным американским писателем и близким другом: «Середина и конец 80-х годов — время, когда у многих складывались радикальные политические взгляды, и Хэммит был одним из таких людей… Я почти уверена, что в 1937-м или 1938 году Хэммит вступил в компартию. Я не знаю этого точно, потому что никогда не спрашивала… В 1951 году его подвергли тюремному заключению за то, что он отказался назвать имена людей, которые оказывали финансовую помощь… организации «Конгресс гражданских прав»… Он отдавал себе отчет в том, что если ты идешь против общества, будешь наказан им, как бы благородно при этом ни выражались. Мне такое и в голову не приходило; когда я не соглашалась с чем-нибудь, то осуществляла одно из своих неотъемлемых прав; и как можно было наказывать за то, чему учили школа, книги, американская история. Это было не только мое право, но моя обязанность — выступать или действовать против того, что я считала неверным или опасным. До смешного поздно признаваться теперь, что я и представить себе не могла всю масштабность тех страшных, безумных, бессмысленных трагедий, которые во множество разыгрываются в Америке… и одна из которых произошла после второй мировой войны…»

Действительно, издевательства над людьми, которых вызывали в комиссию, не так уж легко себе представить: их унижали, терроризировали. «Ваши права, — говорил Парнел Томас, который, кстати, из председателя комиссии вскоре превратился в заключенного, оказавшись за решеткой по обвинению в воровстве и взяточничестве — так вот, ваши права — это лишь те права, которые разрешает вам наша комиссия…»

Томаса на посту председателя комиссии сменил конгрессмен Джон Вуд. До этого назначения он был известен тем, что открыто поддерживал ку-клукс-клан, считая его деятельность «доброй старой традицией Америки». С новыми полномочиями к Вуду пришла и новая известность. Теперь о нем говорили как о человеке, который обвинил в сочувствии коммунистам таких людей, как Элеонора Рузвельт, Эдлай Стивенсон, Генри Уоллес — фигуры на политической арене и в общественной жизни США заметные. Он пытался вызвать в комиссию даже президента Трумэна и был в своем рвении не одинок — среди членов комиссии находились деятели вроде, например, Шерера, который искренне верил, что Эйзенхауэр и Даллес тоже «красные». Эйзенхауэру, между прочим, позднее будут вменять в вину то обстоятельство, что он представил Хрущеву во время его пребывания в США своих внуков. Комедия, скажет читатель сегодня, но тогда с этим приходилось считаться.

Нельзя не отметить, что к собственному появлению перед комиссией Хелман готовилась тщательно, в этом ей помогал искусный адвокат. Это он, например, обнаружил, что в органе компартии «Дейли уоркер» содержались критические замечания в адрес писательницы. Так, до нападения Германии на Советский Союз о ее пьесе «Стража на Рейне» (1941) писали как о произведении, подстрекающем к войне, после нападения — пьесу превозносили. Другой факт: когда в 1948 году Хелман побывала в Югославии, где несколько раз встречалась и беседовала с Тито, у которого в то время начались разногласия со Сталиным, печатные органы компартии США неодобрительно отозвались о публикации ее заметок об этом. Адвокат предлагал приобщить такие аргументы к доводам защиты, если придется объяснять, почему в 1944 году Хелман пригласили посетить Советский Союз, где она провела несколько месяцев.

Хелман это предложение адвоката не приняла, но решила, однако, последовать другому его совету — занять, как он выразился, «морально оправданную позицию»: согласиться давать показания о себе, отказываясь говорить о ком-либо. Интересно отметить, что когда Хэммит узнал о тактике, придуманной адвокатом, он пришел в ярость, заявив, что все это «либеральное юродство», которым членов комиссии, отпетых негодяев, не проймешь, — что им понятия чести и морали. Хелман пишет, что ее так и подмывало сказать в лицо членом комиссии, что они — «сборище негодяев, которые ни во что не ставят жизнь других…».

«Вы же прекрасно знаете, что те, кого вызывают сюда, ни в чем не виноваты, но мучаете их, заставляете возводить на себя напраслину…» Она подумала так (и написала об этом, но много лет спустя), а тогда не произнесла вслух ни слова. Составила с помощью адвоката письмо в комиссию, где изложила план своего поведения во время слушаний. Она писала: «Я не могу и не буду подгонять свою совесть под моду этого года». Она отказывалась клеветать, оговаривать, доносить.

Хелман: «Сначала мне задали обычные вопросы — имя, где родилась, чем занималась, попросили перечислить на звания моих пьес. Много времени это у них не заняло, быстро перешли к более интересным вещам: моя деятельность в Голливуде, на каких студиях работала, в какое время, особенно почему-то напирали на 1937 год. Это оттого, подумала я, что была тогда в Испания, но не угадала. Знала ли я писателя по имени Мартин Беркли? (Я ни разу его не встречала.) Я ответила, что вынуждена отказаться отвечать на этот вопрос. Мне повторили, что хотели бы еще раз уточнить, находилась ли я за рубежом летом 1937 года. Я ответила утвердительно…» Как оказалось, Беркли, один из самых разговорчивых «свидетелей от комиссии», заявил, что голливудская секция компартии была создана как раз в июне 1937 года и что на первом организационном заседании присутствовали, среди прочих, Хэммит и Хелман… Мартин Беркли, среди голливудцев, охотно дававших показания, поставил своеобразный рекорд — он назвал 102 имени. По ему было далеко до профессиональных доносчиков: полицейский детектив Бловелт выдал 450 человек, добровольный помощник комиссии Арман Пена, которого за особые заслуги позднее даже зачислили в штат, взяли на довольствие, донес па полтысячи, некто Уильям Кимпл — на тысячу человек. Агенты ФБР, провокаторы, состоявшие в 40-е годи членами компартии, Кветик и Марквод «разоблачили» сотни коммунистов и их жен и детей. Они знали, что творили, за это им платили, награждали. По биографии одного из них (Кветика) даже сняли фильм под названием «Я был коммунистом ФБР». Еще в 50-е этот человек утверждал, что русские вот-вот вторгнутся в США через Аляску, а в 80-е, 30 лет спустя, на экраны США выйдут фильмы о «вторжении», на полках книжных магазинов появится пестрая продукция на те же темы, и спрос на них будет, ибо ложный стереотип советской «империи ала» внедрялся в сознание американцев не одно десятилетие и его не так просто изменить. Хотя никто не вспомнит, кто такой агент Кветик, винтик в машине «холодной войны», шизофреник и алкоголик, читавший на склоне лет лекции в Обществе Джона Берча, — кому нужны эти подробности. В нашей стране «врагами народах» называли тех, кто якобы являлся шпионом всех империалистических разведок, в США, по такому же принципу, к «агентам красных» причисляли всех, кто даже не с симпатией, а просто с интересом относился к Советскому Союзу. Взаимную вражду, подозрение поощряли, и как трудно теперь прийти даже к прежнему статусу элементарного незнания, отсутствия неискаженной информации о жизни в другой стране. Официальные и неофициальные делегации, совершающие по ездки, не перестают удивляться, открывать для себя Америку и Россию. На проходивших телемостах видно было, как трудно дается взаимное узнавание, как непросто поддерживать обычный человеческий диалог.

Не раз уже авторы статей о репрессиях в СССР в 30-е годы задавались в нашей прессе вопросом, что заставляло людей (помимо физического воздействия, пыток, моральных страданий, угроз) возводить на себя и других немыслимые обвинения. И не было еще ни разу полного ответа, и, наверное, не будет. Трудно это понять, осмыслить. нелегко оставаться самим собой, когда молчат миллионы, когда обвиняют бывшие друзья и коллеги. Дико, кошмарно — но правда.

«В состояние шока и гнева меня повергло то, пишет Хелман, — что во всем этом… участвовали люди моего круга… Раньше я всегда верила, что образованные, интеллигентные личности живут по тем принципам, которые провозглашают: свобода мысли и слова, право каждого иметь собственное мнение… желание помочь тем, кого пре следуют. Но лишь единицы выразили протест, когда поя вился Маккарти и его команда. И почти все, либо в силу своих действий, либо из-за бездействия, помогали маккартизму, они побежали за поездом, который даже не остановился, чтобы подобрать их».

Комиссия не останавливалась ни перед чем, она размалывала людей, сортировала человеческий материал по категориям. Уже в 1949 году в се картотеке значился 1 миллион имен. Выпущенное в 1957 году «Руководство по подрывным организациям и изданиям» содержало 628 наименований. В разное время к этому пособию добавлялись новые списки. Материал, накопленный комиссией, делал ее организацией уникальной — страшной, непредсказуемой. Комиссия стала получать запросы от конгрессменов, которые наводили справки об отдельных гражданах или организациях. Охват мыслимых и немыслимых подрывных элементов был воистину всеобъемлющим. В феврале 1960 года комиссия обнародовала доклад «Подрывная деятельность коммунистов в юридической области». Ранее были выпущены брошюры «Красная измена в Голливуде» и «Документы о красных звездах в Голливуде». Еще раньше свой доклад «Проникновение коммунистов в Соединенные Штаты» опубликовала торговая палата США.

Среди изданий комиссии сотни публикаций протоколы, доклады, буклеты, биографические справки, даже энциклопедии. Полнился и такой документ «Расследование Конгрессом коммунистической и подрывной деятельности, 1918–1956 гг.». Обратите внимание на даты отсчет вели с мерных лет существования советской власти.

Комиссия агитировала, заостряла, вскрывала, разоблачала, громила, комиссия навешивала на американцев красные ярлыки. Людей выставляли к позорному столбу, лишали средств к существованию, В отдельных штатах попавшим в «черные списки» не разрешали даже открывать собственное дело и это в Америке, где частное предпринимательство священно. Когда повестки явиться в комиссию настигли 35 членов Голливудского союза музы кантов, всем им сразу же было отказано в выезде в зарубежное турне…

Лиллиан Хелман вспоминает, как сама она, полупив в 1953 году предложение продюсера Александра Корда написать сценарий, оказалась в сложной ситуации. Оговоренный гонорар составлял лишь пятую часть суммы, которую она обычно получала до появления ее имени в «черных списках». Раздумывать по приходилось надо было на что-то жить, а Корда, как и другие, умело и не стесняясь пользовался ситуацией: маститые писателя из «неблагонадежных» теперь соглашались почти на любые условия… По не гонорар смущал ее, трудность для Хелман заключалась в другом: Корда ждал ее в Лондоне, а всем, кто в свое время сотрудничать с комиссией отказался, разрешение на выезд не выдавали. Пришлось идти на поклон к некой г-же Шинли, которая в то время возглавляла паспортный стол в государственном департаменте. Хелман приняли; хозяйка кабинета попросила секретаря дать ей дело писательницы, принесли толстую папку. «Когда г-жа Шинли открыла ее, я с удивлением заметила сверху три большие фотографии Чарли Чаплина. Я была с ним знакома, но шапочно… Я почитала Чаплина, но до сего дня не могу понять, как его фотографии оказались в моем деле. В те жуткие дни правительственные учреждения имели, вероятно, в своем распоряжении но меньшее количество избыточной информации, чем сегодня…» Хелман решила, что все кончено (ведь Чаплин в результате травли покинул пределы Соединенных Штатов), как вдруг г-жа Шинли задала вопрос: «Скажите, считаете ли вы, что большинство свидетелей от комиссии говорили правду?» Хелман ответила, что члены комиссии, по ее мнению, получили те ответы, которые желали получить, игра шла по их правилам. «Я так и думала, — ответствовала г-жа Шинли, — многие из них лгали, но они еще ответят за это». Хелман позволила себе выразить мнение, что такие, как она, вынуждены заниматься поисками работы, а те, кто лгал, процветают. «Да, конечно, — протянула г-жа Шинли и почти улыбнулась. Потом, справившись с собой, задала новый вопрос: — Есть ли у вас намерения встречаться и Европе с кем-либо из политических фигур?» Я ответила, что почти никого не знаю, за исключением Луи Арагона и его жены Эльзы Триоле и, может быть, кое-кого из тех, кто дрался в Испании. «Вы могли бы дать мне подписку в отношении нежелательных встреч и обещать, что не станете принимать участие в политических движениях?» Чувствуя в ее вопросе какой-то подвох, я ответила, что никогда не участвовала в каких-либо европейских политических движениях, кроме того, что всегда выступала против нацизма и фашизма. В этом могу подписаться. Но обещать не встречаться со старыми друзьями не могу».

Паспорт после долгой волокиты Хелман все-таки получила. И хотя ЦРУ следило за пой в Лондоне, а потом в Риме, где она жила какое-то время, была возможность — пусть с оговорками и почти за так — заниматься любимым делом (впрочем, и ей пришлось в самые трудные дни работать в Нью-Йорке продавщицей в магазине — под чужим именем). Других лишали и этого. Вот письмо протеста одной из жертв «разоблачительной» деятельности комиссии, оно написано в августе 1954 года: «43 года как я пользуюсь всеми правами гражданина этой страны… У меня безупречная репутация работника компании «Шевроле», где я тружусь уже 20 лет. Но время второй мировой войны я честно исполнял свой долг и награжден медалью «Бронзовая звезда»… С момента вызова в комиссию я работал лишь две недели. Меня избили так, что я слег на целый месяц со сломанными ребрами… не знаю, что будет дальше…» Этот крик души был услышан: члены комиссии громогласно заявили, что именно такую реакцию «патриотов» и такое унижение «красного» они и желали видеть… Никто, правда, не поднимал особого шума, когда брошенный за решетку сотрудник министерства торговли Уильям Ремингтон был при непонятных обстоятельствах убит в тюрьме. Через избиении своих инакомыслящих подводили к ненависти межгосударственной: даже видимость дружбы с русскими, возникшую во время воины, хотели уничтожить в зародыше. Теперь, когда фашистская Германия была разбита, «русского Ивана» из доброго увальня усиленно превращали в кровожадного медведя. Процесс этот был, конечно, постепенным, заданный образ врага, «громилы устоев демократии», вырисовался не в один день. Беру американские газеты того времени: «Саботаж на 12 заводах — виноваты коммунисты», «178 красных в Цинциннати, включая 1 профессора, 3 докторов, 16 профлидеров» и так далее. Стоит заменить «коммунистов и красных» на «агентов империалистических разведок», и возникает поразительное сходство.

Хелман: «Большинство коммунистов, с которыми мне приходилось встречаться, казались людьми, желавшими улучшить мир. Многие из них выглядели отменными глупцами, некоторые — просто чокнутыми, но это не означает, что их надо было непременно разоблачать или отдавать на растерзание людям, жаждавшим сенсаций, с помощью которых они надеялись сделать собственную карьеру. Одна из самых больших ошибок, допущенных местными коммунистами, заключалась в том, что они пытались копировать русских, людей абсолютно с ними не схожих, людей с другой историей. Американские коммунисты приняли теорию и практику русских с энтузиазмом любовника, чья возлюбленная не может пожаловаться, потому что знает на его языке всего несколько слов; возможно, это именно та любовница, о которой мечтают многие мужчины, но она хороша в постели, а не в политике. Те, кто ненавидел коммунистов, особенно среди интеллигенции, много писали и говорили о насилии, которому они могут подвергнуться со стороны американских коммунистов… но американские радикалы, которых я встречала, вовсе не выглядели насильниками».

И тем не менее кампанию развернули такую, что до сих пор два великих народа смотрят друг на друга с величайшим предубеждением.

В комиссии на людей кричали: «Вы покрываете пособников Сталина!» Людей запугивали, над ними издевались. В 1957 году покончил с собой талантливый ученый-биохимик из Стэнфордского университета Уильям Шервуд. Он оставил записку, что не сможет перенести открытых заседаний комиссии, которые должны были передавать по телевидению. В комиссию Шервуда вызвали только за то, что в 1934 году он помогал отправлять медикаменты в Испанию. Возмущению тех, кто знал покойного, не было предела, вместе с ними возмущались и члены комиссии: они сожалели, что погиб «свидетель, который многое мог рассказать о подрывной деятельности». Вдову Шервуда, когда она выразила желание сделать в комиссии заявление от имени четырех детей погибшего, выслушать не пожелали…

В том же 1957 году скончался Джозеф Маккарти, человек, с именем которого ассоциируется разгул антикоммунистической истерии в Соединенных Штатах. На свете он прожил недолго, а в историю попал, можно сказать, незаслуженно. Родился Маккарти в 1908 году. В 1936-м баллотировался по списку демократов на должность окружного прокурора, три года спустя — на должность судьи, но уже как республиканец. Во время войны познакомился с лейтенантом Джоном Кеннеди, впоследствии часто посещал дом отца будущего президента. Глава клана, посол Джозеф Кеннеди, отличал его, помогал осваиваться в политических кругах, финансировал избирательную кампанию — в 1946 году Маккарти неожиданно для многих стал сенатором в Конгрессе от штата Висконсин. Связей с кланом Кеннеди Маккарти не прерывал, различная партийная принадлежность вовсе не мешала, — напротив, в свою очередь он мог оказать ряд услуг: содействовал победе Джона Кеннеди на выборах в сенат, по просьбе главы клана пристроил а младшего Роберта к себе в штат.

Звезда Маккарти начала закатываться при Эйзенхауэре: потеряв чувство меры, он посягнул на высшие эшелоны власти, перестал уважать какие-либо авторитеты. Администрация умело воспользовалась бесцеремонными, непродуманными действиями сенатора, возомнившего, что ему дозволено все. В Конгрессе неэтичное поведение Маккарти подвергли осуждению коллеги — они решили отделаться от него, ибо ждать от «сумасшедшего» можно было что угодно. В 1956 году Маккарти еще собирался баллотироваться в кандидаты в президенты, но к тому времени его уже списали по всем статьям и всерьез не воспринимали. Хронический алкоголизм усугубил бесславный конец.

Но с уходом Маккарти с политической арены, а потом и из жизни не прекратила действовать родившаяся раньше его и пережившая его система «разоблачений». Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности продолжала активные операции. С 1955 года, когда ее председателем стал демократ Фрэнсис Уолтер, комиссия, фактически, превратилась в постоянное подразделение политической полиции, лишь замаскированное под орган законодательной системы. Методы «разоблачений», впрочем, остались старыми, а объекты — только «коммунистическими». Уолтер мог допекать членов Национального совета христианских церквей, преследовать известного певца Питера Сигера, с пристрастием допрашивать 110 учителей из Калифорнии, но повторял утверждения своих предшественников, что ку-клукс-клан и профашистские объединения вне ноля его патриотической активности, так как являются «внутренними» организациями: в его понимании это означало отсутствие «руки Москвы». Все правые силы давно стали союзниками комиссии, и никого не удивило в 1961 году пикетирование Белого дома молодчиками из Американской нацистской партии. Они хотели поддержать комиссию, против действий которой нарастал протест. Возник и начал работу Комитет граждан за защиту американской свободы, члены его доказывали антиконституционный характер комиссии. Было нелегко: те же фашиствующие элементы не ограничивались только угрозами, совершали нападения, терроризировали (секретарю Комитета Франку Уилкинсону даже отказали в этой связи в страховке жизни). Но протесты продолжались. Мощные студенческие демонстрации под лозунгами ликвидации комиссии прошли в Сан-Франциско, где комиссия бесчинствовала во время своих выездных сессий в 1953, 1956, 1957 и 1960 годах. Гувер поспешил окрестить эти выступления «бунтами, подстрекателями которых стали коммунисты». Но даже члены верховного суда США вынуждены были заявить, что комиссия, «возможно», превышает свои полномочия и незаконно присваивает право вольно толковать понятие «антиамериканская деятельность»: от связей с агентами иностранной державы до случайно оброненного слова…