СУНДБЮБЕРГ

СУНДБЮБЕРГ

Безработица в Люлео.

И жены рабочих экономят каждую копейку и не находят для себя никакой работы. Иногда им удается устроиться уборщицами, или помощницами в канцеляриях, или продавщицами. Но большинство из них — домохозяйки.

А если у них нет мужей, то они сами становятся безработными и получают пособие на переезд в Сконе.

Если женщина получает место швеи на корсетной фабрике у Арнберга, она может заработать кое-что, чтобы продержаться всей семьей, если при этом и муж работает в компании. Если ты одинока, ты обречена на нужду.

А теперь еще Арнберг увольняет 80 швей. Как же быть? Ну как?

Сундбюберг — район большого Стокгольма, туда направляют людей из малонаселенных областей страны. Но государство им помогает. Здесь почти самая высокая занятость замужних женщин в сфере производства. Много детских учреждений. Здесь, в Сундбюберге, большая потребность в рабочей силе. Казалось бы, лучшего места для себя работающая женщина нигде не найдет.

Мы опросили нескольких женщин на шоколадной фабрике «Марабу». Они приехали в Стокгольм из малонаселенных областей страны.

Фру М.:

«Я приехала в Стокгольм год тому назад из шахтерского поселка в северной Швеции. Муж мой работал на шахте, а я была домохозяйкой. У нас две взрослые дочери. Но человек хочет что-то получить от жизни. Дети начали собственную жизнь. Что же, мне оставаться с мужем и мыкать горе? Мы никогда не подходили друг другу. Почему мы должны продолжать жить вместе? Мы ведь жили вместе только ради детей. Даже никогда не разговаривали друг с другом. Должен же человек иметь какую-то духовную жизнь. Это ведь самое страшное: жить с человеком, которому не доверяешь. В поселке нельзя было больше оставаться. Слишком там болтают.

Я еще надеюсь, что не все потеряно. Мне кажется, я помолодела. Хоть это и может показаться смешным. Я сижу здесь, в меблированной комнате, и ничего мне больше не надо. Ничего-то у меня нет, и такое чувство, будто я начинаю жизнь сначала.

А ведь мне 47. Не молодая уже. Это замечаешь, когда начинаешь волноваться из-за пустяков и предъявлять к жизни немного завышенные требования. Не представляю себе, как два человека смогли бы ужиться здесь долгое время. Я бы куда-нибудь сбежала, наверное.

В шахтерском поселке женщины прячутся в тени своих мужей. Они на это обречены. Общая атмосфера там не оставляет места для собственных взглядов. Целый день они возятся с детьми. Все — домохозяйки либо уборщицы.

Я терпеть не могу бабской болтовни за чашкой кофе Мало таких женщин, с которыми можно поделиться своими мыслями. Где-то наверху существует владелец шахт, который принимает решения за всех. Все друг с другом в родстве. Не осмелишься слова сказать. Всегда заденешь чьего-нибудь родственника. Очень трудно оставаться человеком в таком обществе.

Прошлой весной, когда хотели закрыть предприятие, началось прямо светопреставление. Все так прочно приросли к месту, что никто не может уехать. Они лучше останутся безработными, чем снимутся с места. Рудник уже на две трети закрыт.

Я-то из семьи, которая не вросла корнями так крепко. Мои родители были легки на подъем. А человек из крестьянской семьи, многие поколения которой живут в одном и том же дворе, глубже пускает корни. В таком случае трудно бывает уезжать. Мой муж строил пробные забои на новых рудниках. Я с ним много поездила. Иногда он работал в этих забоях. Материальная сторона для меня не имеет большого значения. Главное, я живу.

Я живу так, что в любое время могу все бросить и уехать. Вещи не имеют никакого значения.

Все добывают себе кучу разных символов преуспеяния. Решит человек что-либо приобрести — уж он не хочет без этого жить. Хочет все сохранить. Ни одной вещи не потерять. И на том стоит.

Только молодые, которые еще ничего не приобрели, те протестуют. Но молодые со временем меняются. Когда они начинают сами зарабатывать, то сидят набрав в рот воды.

В Швеции многое надо переделать. Мы — белые негры, мы, женщины.

Люди с демократическими взглядами, как я, часто спрашивают себя: где же в Швеции демократия? Мы же порабощены, только на красивый манер. Но кому до нас дело?

Рабство нынче красиво оформлено. Вот и все.

Тех, кто работает, ценят буквально на гроши. Возникает такое ощущение, что нас цинично используют. Молодые еще могут протестовать. Нам, пожилым, это будет потяжелее. Мы, пожилые женщины, приучены во всем находить хорошие стороны. А мужчины — другое дело. Они разбираются, что к чему.

На таком рабочем месте, как здесь, теряешь свое человеческое достоинство. Это, наверное, от постоянной связанности: вечно тебя обрывают, следят за тобой и т.д. Когда сюда попадаешь, возникает чувство неполноценности. Если бы можно было разговаривать, было бы легче. Но стоит тебе с кем-нибудь о чем-нибудь заговорить, ты сразу же сбиваешься с ритма. Хотя, конечно, иногда все-таки разговаривают. Но редко.

Я здесь работаю, чтобы получить жилье. Раньше я каждое лето два месяца работала в киоске. Это тоже была каторжная работа. Но прежде я была домохозяйкой. Это хорошо — быть домохозяйкой, если муж зарабатывает столько, что хватает на еду и квартирную плату, да, хорошо. Но ни о каком образовании не может быть и речи. Правда, тогда женщины слишком уж зависят от мужчин и не решаются рта раскрыть. «У меня нет никакого права указывать, если он меня содержит», — думают они. Когда я начала работать в киоске, я совсем по-другому стала ощущать свое человеческое достоинство. Получается, что женщина не имеет своего места в жизни. В крестьянском обществе все было по-другому. Она несла ответственность за хозяйство. У нее были ключи от всего. Сейчас у женщин нет ничего, им не в чем себя утверждать. Индустриализация совершилась за счет женщины.

Женщины приносят промышленности огромные доходы. У них низкая зарплата и очень мало требований. Перед рождеством дополнительно нанимают работниц. Это — домашние хозяйки, они сами не зарабатывают на жизнь, и им здесь нравится. Они опасны.

И еще опасны иностранцы. Они ужасно рады, что их сюда пустили. Рады, что могут получить работу. Они не понимают, как здесь плохо. Они не понимают, как бесчеловечна эта работа и как плохо им будет здесь жить.

В Стокгольме с жильем безнадежно. Только если у меня будет собственное жилье, я буду свободна. Я не хочу состариться на «Марабу». Марабу строит все новые и новые дома. За комнату с кухней они берут 350 крон в месяц. Многовато. При нашей-то зарплате!

В моем договоре о квартире сказано, что вечером после 22 часов и утром до 10 часов никого нельзя пускать. Для неожиданных ночных гостей нужно получить специальное разрешение. Один день в неделю посещения вообще запрещаются, если этого пожелают другие жильцы дома. Плату за жилье удерживают непосредственно из жалованья. За порчу мебели тоже вычитают прямо из зарплаты».