ИНОК ПАВЕЛ И ЕГО КНИГИ

ИНОК ПАВЕЛ И ЕГО КНИГИ

«От наблюдения малой вещи сопровождаются самомнители к разрушению уставов естества и разорению человеческих прав и погубляют чрез то слабые и необразованные души».

«Сборник о браках»

Из книг, изданных до сих пор в Пруссии иноком Павлом, достойны особенного замечания «Царский путь» и «Сборник сочинений о браках». Обе эти книги суть компиляции, составленные по источникам, давно известным каждому знакомому с древнею церковнославянскою литературою. Хронологической даты и имени компиляторов ни на той, ни на другой книге не обозначено, но достоверно известно, что книга «Царский путь» составлена в Пруссии самим Павлом, написавшим в ней и много собственных рассуждений и замечаний; а «Сборник о браках» — в Москве, поморцем Андреяном Сергеевичем*** еще в 1809 году. «Царский путь» издан первым тиснением в конце 1860 или в начале 1861 года, а «Сборник о браках» (направленный Андреяном Сергеевичем против бракоборов) оставался без издания с 1809 года по 1862 год и был известен Москве только по весьма редким спискам. Один из таких списков, несомненно, сделался собственностью Павла назад тому 17–20 лет, когда Павел еще, будучи простым «рабом» и федосеевцем, жил в Москве на Преображенском кладбище.

«Сборник» Андреяна Сергеевича, надо полагать, имел огромное влияние на развитие инока Павла. В нынешнем направлении прусского отшельника можно шаг за шагом, не теряя непрерывной нити, следить влияние поморского взгляда Андреяна Сергеевича. Несмотря на то что «Сборник» Андреяна Сергеевича издан Павлом год спустя после «Царского пути», ясно, что «Царский путь» составлялся Павлом в то время, когда «Сборник» был им уже пересмотрен, исправлен и лежал совсем готовым к печати. Смотря на обе эти книги строго критическим взглядом и делая из них известные сопоставления и посылки, нельзя не видать, что весь «Царский путь» есть работа, предпринятая Павлом единственно для того, чтобы чтением этой книги расположить умы читателей к принятию убеждений, проповедуемых сборником, который Павел уже имел в виду выпустить через год после «Царского пути».

Несмотря на то что в «Царском пути» нет ничего об отношениях мужчины к женщине и ни одной главы не посвящено вопросу о браках, мне будет очень легко показать, как необходимо чтение «Царского пути» для успеха «Сборника о браках». Прошу только читателей, не знакомых с расколом, припомнить, что федосеевцы живут без браков, в простой любовной связи, потому что «рука освященная рассыпалась и антихрист уже царствует в мире нечувственне» (то есть невидимо, невещественно). А как и любовные связи у них происходят под сурдинкой (любовница называется «посестрием»), связь с нею скрывается, и не только дети, являющиеся последствием этой связи, часто бросаются на произвол судьбы, но и само «посестрие», насытив алчную чувственность своего побратима, весьма нередко безнаказанно оставляется им под самым ничтожным предлогом. Вместо ее поступает новое «посестрие», более молодое, более аппетитное, а бывшая подруга или одна, или еще с «блудно прижитым младенцем» идет в бесприютность. Федосеевцу нужно много твердости воли и свободы духа, чтобы взять к себе в дом свою подругу и детей, которых они вместе прижили, да и то дети иногда до совершеннолетия называют мать «тетенькой». Естественно, что федосеевские женщины, находящиеся целую жизнь в таком эмансипированном положении, в котором уж нет оснований жаловаться на стеснение, чинимое обязательными отношениями, целый век дрожмя дрожат за свой завтрашний день. Они не смеют назвать детьми своих детей, не смеют даже указать виновника рождения этих детей, чтобы его не отлучили от молитвы, и страшно завидуют положению женщин, живущих в браке. Будет ли это православный брак, скрепляемый церковью, или сводный брак, признаваемый обществом единоверцев, — для них все ровно, лишь бы жить в браке, то есть в постоянном, крепком сожительстве с своими детьми и их отцом. Мужчины смолода охотно меняют женщин, а иногда, сжившись с доброй хорошей подругой, тоже начинают сильно симпатизировать возможности открыто жить с нею. Но федосеевщина допускает только «блуд», а не брак, какого бы то ни было вида, опять потому, что «брака честного не может быть без священства, а священство исчезло, и никогда не возобновится, ибо антихрист уже невидимо царствует».

Павлу издавна был ненавистен федосеевский разврат. Родясь в раскольничьей семье, он с раннего детства почувствовал неестественное положение всех членов федосеевской семьи. Рассказывают, что Павел был ребенком очень нервным, нежным и впечатлительным. Детские и материнские слезы, которых он так много видел, глубоко западали в его молодое сердце и оставляли в нем огненные следы. Молодым мальчиком Павел уже не мог выносить всей тягости давившего его безобразия. Он стал стремиться разрешить себе мучительные вопросы: почему это все так? Так ли это непременно должно быть и не может ли быть иначе? Общественное положение любознательного мальчика было довольно выгодное. Он рос в достатке и рано был обучен грамоте и всему составляющему общий курс раскольничьего образования. Жил он тогда в Сызрани с матерью и братьями, из которых один ныне весьма известный купец в этом городе. Обучась чему было можно дома, Павел еще молодым юношею ушел в лесистую сторону северо-восточного края и жил там где-то в уединенной хатке с каким-то пустынником, постоянно занимаясь чтением древних книг. Потом, когда ему было лет около семнадцати, он на короткое время появился домой, но не ужился в Сызрани и после самого короткого там пребывания ушел в Москву и поселился на федосеевском Преображенском кладбище. Здесь так же, как в лесной пустыне, Павел опять взялся за чтение древних книг, выбор которых тут уже был гораздо многоразличнее. Проведя на Преображенском кладбище более десяти лет, Павел сделался большим начетчиком и мало-помалу стал позволять себе выражать некоторые сомнения насчет чистоты федосеевского учения о браке. Сомнения Павла разделяли с ним несколько человек из московских федосеевцев, но, боясь общественного гонения, никто из них открыто в этом не признавался. Павел видел, что здесь общественный гнет слишком тяжело лежит на умах. Он решил, что в Москве ему делать нечего, и пошел «обходить страны».

Побродив по Литве, Польше и северным русским губерниям, он нащупал места, показавшиеся ему удобными для пропаганды своих воззрений на брак, и затем появился в Петербурге. Здесь тоже нашлось несколько федосеевцев, которые убедились словами Павла, что иметь подругу и воспитывать детей вовсе не постыдно и не грешно. Так завязались у Павла первые связи с людьми, при посредстве которых он надеялся повести свое дело. Женщины все, кто только слыхал о Павле, чтили его всей душой и жарко молились за него, как за своего заступника.

Москва, узнав, что Павел не только не откинул своих «самомнений», но даже и находит сочувствие, начала распускать про него недобрые слухи. Сначала заговорили, что молодой инок есть великий сластолюбец, что у него у самого постоянные связи с женщинами; потом, когда этот слух о Павле, жившем самым строгим образом, не имел желанного успеха, распустили молву, что он хочет жениться и сделаться православным попом. Этому тоже не везде верили, но все-таки молва эта сильно повредила Павлу. Оправдываться же и защищаться он не имел никаких средств.

В то же время, как, с одной стороны, Преображенское кладбище, огласив его еретиком, всячески ему вредило, X. в Пскове, М. в Петербурге и несколько человек по Литве и Польше, убедясь во лжи первого слуха, близко наблюдали Павла. Несмотря на то что многие считали Павла готовым изменить древлему благочестию, люди эти подарили молодого инока полнейшим доверием. Это доверие очень немногих людей было все, с чем Павел поднял свое учение, стоящее поперек горла Преображенскому кладбищу и всей федосеевщине.

Он видел, что для успеха пропаганды прежде всяких других средств нужны книги, составленные в известном духе. В России таких книг ему напечатать было невозможно. Поэтому он с самыми ничтожными средствами отправился в Пруссию, добыл себе право на кусочек земельки, поставил избу и вернулся в Россию. Здесь, посетив приятелей, он собрал свои книги, рукописи, кое-какой житейский хлам и уехал опять в свою хату, уже с одним товарищем. Дома он работал всякую работу, неутомимо трудясь в то же время над составлением «Царского пути» и пересмотром «Сборника о браках». «Сборник» этот нужно было во многих местах очистить от неудобных в печати полемических выходок Андрея Сергеевича, который, в пылу негодования на федосеевский образ жизни с переменными женщинами, ругался иногда весьма крупно и вообще уснащал свою речь выражениями совершенно неуместного и даже, по соображениям Павла, вредного задора.

Между тем около Павла сгруппировались несколько человек, и они поставили другую избу; Павел съездил опять в Россию, обзавелся церковнославянским шрифтом, приобрел несколько реалов, типографский станок и начал учить наборщиков и печатников. Дело шло не быстрыми шагами. Неприспособленные люди, при весьма небольшой грамотности, при отсутствии и учителей и хороших пособий, учились не скоро. Но энергическая натура Павла крепко боролась со всеми препятствиями. Пока импровизированные типографщики заскорузлыми руками, только что отставшими от сохи, приучались ловить в кассах реала подобающую буквицу, Павел был неутомимым метромпажем, а в те часы, которые другие употребляли для отдохновения, обработывал свой «Царский путь».

Имея в своих руках «Сборник сочинений о браках», составленный в 1809 году поморцем Андреяном Сергеевичем, Павел не нуждался в собирании каких бы то ни было новых доказательств в опровержение федосеевских учителей. Хорошо знакомый с духом людей той части древлего благочестия, которая блуд с переменными женщинами ставит без сравнения выше любви к постоянной подруге и матери своих детей, он знал, что никакие философствования, никакие увещания от лица нового человека не могут иметь на них должного влияния и будут приняты как «еретические самомнения», а из древних писателей, уже отошедших от мира сего, Андреян Сергеевич собрал решительно все. Стало быть, оставалось очистить его «Сборник» от излишней пряности, напечатать да позаботиться распространить его в России между федосеевщиной — и только.

Но Павел знал также, что совершенно бесполезно пустить этот «Сборник», не предпослав ему сочинения, способного в известной мере подорвать верования федосеевщины в известные положения Алексея Комнина и других писателей, на основании которых самая идея брака без участия священника решительно отвергается. Для поморцев, верующих, что антихрист давно невидимо царствует, но все-таки при этом принимающих законность брака, или сожительства с благословением родителей и отца духовного, сборника совершенно довольно; но для федосеевцев, чтобы довести их до отвращения к перемене женщин и до предпочтения семейного сожительства с одной подругой, этого очень мало. В видах инока Павла им надо было доказать: 1) «что брак и без священнического венчания есть по естеству своему брак»; 2) что «девство есть вольный дар Богу, а не обязательство»; 3) что мнения Алексея Комнина и некоторых других писателей, как бы они ни были почтенны, ниже учения евангельского и законов естества, и наконец 4) что русских государей, с Петра I, нет основания признавать антихристами, и что антихрист еще не пришел, а придет, и придет образно, в настоящем своем виде, и что даже в последние дни, с пришествием Илии и Еноха, явится опять «настоящее священство».

Все это нужно было доказать, чтобы подорвать принципы федосеевщины. Но с другой стороны у Павла стояло поморство, которому он симпатизировал всей душой и которое удивительным образом никогда не умело ни оценить его симпатий, ни понять его необыкновенно трудного положения между двумя огнями. В то же время, как озлобленные федосеевцы объявили Павла вероотступником и несли на него всякую небылицу, брачные поморцы также считали его еретиком за то, что он отрицает якобы продолжающееся уже царствование антихриста и, толкуя апокалипсис буквально, учит ждать врага Христова «чувственно» (то есть образно), а при этом еще ничего не говорит о необходимости богомоления «за царя и за вся, яже во власти суть». Они по непонятной темноте не хотели понять, что Павел не мог бы иметь никакого успеха у федосеевцев, ежели бы он стал им резко противоречить решительно во всем или, что то же самое, — выставил бы себя просто поморцем. Никто из них не вспомнил все прежде бывшие неудачные попытки своих наставников разубедить федосеевщину и преклонить ее к постоянному семейному сожительству. Никому в голову не пришло, что если Павел не докажет, что антихриста еще нет на земле, то федосеевцы, которых он наклоняет к семейной жизни, не примут этой жизни, ибо по их понятиям царствование антихриста исключает всякую мысль о семье. Никто не понял, что если бы Павел, уча федосеевцев принять законность семейного начала, сказал слово о богомолении за власть, то он бы дискредитировался до последней степени и навсегда должен бы отказаться от своей работы. Даже видя, что Павел в основу своей работы кладет труды их же рьянейшего поморца Андреяна Сергеевича, поморяне были так близоруки, что не видали простого плана Павла, который, начав «Царским путем», ввел поморскую идею брака «по благословению» и наконец закончил «помянною молитвою за царя и за вся, яже во власти суть».

Дорог ли и люб ли кому успех Павла, — это не мое дело, но несомненно, что если бы Павел не был нравственнее клевещущей на него федосеевщины и дальновиднее до глупости нетерпимой и до гадости торопливой на осуждения поморщины, то идея о законности сожительства со своими детьми и их матерью не проникала бы в федосеевщину так, как она проникает нынче единственными усилиями Павла. Павел бы споткнулся и разбил себе лоб на первых же шагах, и о его лбе зарыдали бы материнские груди и потекли бы детские, сиротские слезы. Может быть, мои строки попадутся кому-нибудь из людей, верующих, что при ковылинском устройстве общины ни для материнских, ни для детских слез не было бы причины, и эти люди найдут, что Павел повредил идее безбрачия и коммунизма, а потому я считаю долгом успокоить таких людей, что коммунизма у нынешних федосеевцев нет и следа, каждый крепко держится за свой собственный карман; раскольничьи сироты с детства учатся мошенничеству, а брошенные молоденькие бабочки гуляют около бань Цветного бульвара. К тому же Павел вовсе не знает никаких новых социальных теорий и, видя горе-беду и упадок нравов, просто взялся помогать им, как умел додуматься своими сырыми русскими мозгами. Стало быть, он ни перед чем не виноват.

Для знакомства с учением Павла делаю выдержки из «Царского пути». Они не утомят читателя и дадут ему достаточное знакомство с новым, смелым учителем.

Если мой читатель, пробегая эти выдержки, не забудет, в каком положении стоит Павел, лавируя между Сциллой и Харибдой, то ему легко будет отделить лавировку от прямого рейса, который держит автор, и еще легче убедиться в том, заслуживает ли Павел упреков, взводимых на него близоруким поморством.