Что есть гламур Ученый разговор на модную тему Алена Долецкая, Артемий Троицкий, Ирина Левонтина

Что есть гламур

Ученый разговор на модную тему

Алена Долецкая, Артемий Троицкий, Ирина Левонтина

Участвуют: Алена Долецкая, главный редактор русской версии журнала «Vogue»; Артемий Троицкий, музыкальный критик, бонвиван и в прошлом издатель русской версии «Playboy»; Ирина Левонтина, лингвист.

Ведущий (обращаясь к Алене Долецкой и с некоторым недоумением поглядывая, как Артемий Троицкий тщательно протирает поверхность круглого стола носовым платком). Правда ли, что мы живем в эпоху глянцевой культуры, что гламурные издания перевернули представление россиян о том, что такое красиво, что такое некрасиво, что такое возвышенно, что такое культура, как строится кадр, как подается образ; стали ли мы частью того самого мира, откуда глянец к нам в пришел; хорошо это или плохо, Алена?

Долецкая. Очень много вопросов сразу, на все отвечать нам не хватит, боюсь трех суток. Начну с конца. Влияет — не влияет, хорошо — плохо. Конечно, влияет. Потому что не может не влиять. Появление глянца было ответом на запрос публики, как это происходит абсолютно со всеми произведениями и публицистики, и журналистики. Если народ требует или запрашивает… (Ведущий, пытаясь подначить, но тщетно: То он получает.) …он получает, да. Другой вопрос — о влиянии. Сказать, что мы живем в эпоху глянца сейчас в России — приятное, но преувеличение.

Ведущий (обращаясь к Троицкому). Артемий, мы с вами пытались как-то определить, кто же Вы по отношению к глянцу и гламуру. И Вы сказали, что Вы поп-расстрига, то есть человек, который из этого мира вышел и… (Троицкий. Андрий Бульба.) Андрий Бульба. Те же вопросы, которые я адресовал Алене, переадресую Вам.

Троицкий. Нет. Я не считаю, что мы живем в эпоху глянца. Я не люблю всякие игры со словами, но глянец — это блестящая поверхность, да? Я думаю, что…

Ведущий (со вздохом облегчения). То-то Вы так протирали стол перед началом передачи.

Троицкий. Да-да-да. Тут у вас была менее блестящая поверхность от предыдущих ораторов. Собственно говоря, глянец-то и есть поверхностное явление, и говорить о нашей эпохе как об эпохе глянца, надеюсь, не приходится. Хорошо это или плохо, я не знаю. Но я считаю, что вообще вся эта глянцевая гламурная штука — большая, абсолютно скучная, очень банальная история, в которой ничтожное меньшинство довольно умных и достаточно циничных людей, двое из которых за этим столом точно сидят… (Ведущий. Вы про умных или про циничных?) И то и другое. Мы на этом глянце зарабатываем большие деньги. Еще одно меньшинство (к сожалению, но и к счастью для создателей глянца, гораздо более многочисленное), этот глянец исповедует как стиль жизни. Это жертвы глянца. Но их тоже довольно мало. Огромное большинство народу, на самом деле, смотрит на весь этот гламурный мир, как на цирк. И если взять всех этих наших гламурных персонажей, включая политиков, бизнесменов…

Ведущий. В каждом сословии есть гламурные персонажи.

Троицкий …всех вот этих девушек, без определенного рода занятий, и так далее, то они вписываются в известное международное понятие фрик. А «фрик» — это что-то среднее между опереточным героем и городским сумасшедшим. Если мы возьмем, скажем, нашего самого гламурного политика Ж., то перед нами просто клинический случай ненормального человека, который отлично научился свою маниакальность использовать в личных партийных целях. У него имеется пародийный клон, Леша М., такой пухлый, абсолютно нормальный, но он очень точно, адекватно своего учителя копирует. Самый гламурный наш бизнесмен — Роман А.; у меня абсолютно четко возникает ощущение, что это образ такого деревенского придурка, вечно полуоткрытый рот, блуждающая улыбочка, взгляд, устремленный, опять же, непонятно куда, постоянно расфокусированный, в сочетании, соответственно, с отсутствием галстучка и щетинкой. Ну, насчет щетинки я погорячился; она мне тоже свойственна…

Ведущий (оглаживая и свою щетинку). Не только Вам.

Троицкий. Причем я уже не говорю о ребятах типа Бари Алибасова, Бори Моисеева, Филиппа Киркорова Это уже фрики в чистом виде. На Западе их очень мало. Там один Майкл Джексон такой, ну еще Картни Лав. Но их мало. Так вот гламурная элита — на самом деле, это новые юродивые. А к юродивым у нас всегда относились очень по-доброму и всегда им все прощали, что бы они ни делали.

Разворот камеры; в центре кадра — лингвист Ирина Левонтина

Левонтина. Огромное большинство людей считают, что «гламур» — это французское слово, французское заимствование. Поэтому оно в русский язык вошло с ударением на последнем слоге. Ну, там, бонжур, тужур, абажур. Но это английское слово. И (что мне очень приятно как лингвисту) по происхождению это то же самое слово, что «грема», грамматика. Только в шотландском искаженном варианте. Потом появилось значение «ученость», «учение», в частности, оккультное учение, и уже отсюда родилось значение «очарование». «Чары» — это волшебство и привлекательность. Кстати говоря, слово «обаяние» тоже связано с речью, как слово «грема».

Ведущий (желая показать образованность). Баять, байка.

Левонтина (не обращая никакого внимания). И в английском языке, современном, есть слово «гламур» в значении привлекательности. Но привлекательности особого рода, не только красоты, но и успешности. Когда слово появилось в русском языке, оно было воспринято с совершенно ложным кругом идей и ассоциаций, в него было вложено наше представление о том, как устроена западная жизнь. После чего ложное представление было поднято на щит, и теперь мы считаем, что наступила эпоха гламура, и гламур стал символом современного существования. Евтушенко сказал когда-то, что поэт в России больше, чем поэт. В России вообще, как только что-то появится, оно сразу становится больше, чем оно.

Архангельский. Гламур в России больше, чем гламур, это правда.

Левонтина. На какое-то время. Сейчас для гламура настал звездный час, когда кажется, что скоро ничего не будет, один сплошной гламур. Потом это, наверно, пройдет.

Разворот камеры; перед зрителями — прежние участники.

Ведущий. В индустриальном, массовом кино кадр строится по тем законам, которые первым выработал глянец. Это красивый, сочный кадр. Цвет играет большую роль, чем фактура. Книжки, которые покупаются серьезными тиражами, часто строятся по законам форматов, которые выработал глянец. Гламурные спектакли появляются. Говорят, даже музыку стали в стиле глянца писать. Значит, влияние все-таки есть?

Троицкий. Глянец в этом деле абсолютно вторичен. То, что Вы сказали по поводу кадров, картин и так далее, все это глянец позаимствовал у рекламной фотографии.

Ведущий. Но первые фотографы, которые перенесли рекламные приемы в область печатной продукции, как Хельмут Ньютон, взяли приемы рекламы, обратили эти приемы на жизнь, окружающую нас, и прорекламировали те представления о жизни, которые с глянцем навсегда связаны.

Долецкая. Абсолютно согласна. Люди калибра Хельмута Ньютона — это абсолютные художники, заслуживающие серьезного внимания, анализа, чтения, знания. Это закономерная часть большой культуры. Но я вот о чем хочу сказать. Россия была закрыта не только от красивой фотографии или красивого костюма Шанель. Россия много десятков лет не имела доступа к элементарным формам удобной жизни. Когда на всю страну были одни духи, «Красная Москва», и больше двух в руки не давать; люди нашего поколения это прекрасно помнят… И материальная культура представляла собой очень долго враждебное явление… Боже, мои родители, когда я требовала сережек, говорили: ты мещанка, ты сошла с ума! Она поступает в университет и хочет проколоть уши, какая гадость! — говорил мой папа-профессор моей маме-профессору. Происходят принципиальные изменения каких-то установок жизненных. Такие вещи делаются медленно. А тем временем вырастают молодые люди. Они, конечно, очень жадно поглощают то, что мир дает сегодня. А фрики — это даже не пена, это часть пены, которая точно будет спущена в унитаз, мы о ней забудем, и никогда она не останется в памяти поколений.

Ведущий. А что останется?

Долецкая. Останется стремление к красоте. Покажите мне здесь хоть одного человека, который скажет, а я хочу быть уродом, я хочу быть прыщавым, вонючим, желательно потолще, чтобы очень часто потеть. Покажите мне этого человека. Этого человека нет.

Троицкий. Алена, при чем тут глянец-то? Стремление к красоте существовало у всего человечества и отдельных его представителей всегда. (Долецкая. Об этом я и говорю.) И глянец тут вообще ни при чем. Имеется большое, красивое искусство, к которому как к источнику красоты стремиться намного интереснее, чем употреблять попсовый суррогат в виде глянца. Вот, собственно, и все. И говорить, что глянец глянец несет народу красоту, которой мы были лишены, это неправда. Я не вижу особой красоты в теперешних сотнях одеколонах и пудрах. И если говорить о том же искусстве, то даже несчастное, убогое, социально заказанное и прочее, и прочее советское искусство являло гораздо более убедительный пример красоты во всех ее отношениях, я уже не говорю о Тарковском, чем теперешний гламур.

Долецкая. Ваша ревность идеологическая напоминает мне Ленинский университет миллионов.

Ведущий. Вы знаете, любой поп-расстрига обличает религию гораздо более убедительно, чем атеист.

Долецкая. Глянец — это служба. Мы работаем, мы обслуживаем читателей и рекламодателей, которые, как Артем знает, платят нам наши зарплаты. Это совершенно определенная индустрия обслуживания. Но давайте четко разведем две вещи. Когда мы говорим про глянец или гламур, не нужно кивать на желтую прессу. Это совершенно разные продукты. И люди, которые являются героями одного журнала, никогда не будут героями иного журнала.

Ведущий. Но там, где рынок потребления, спрос, предложение, возможна ли свобода внутренняя? Или тематические границы жесткие? Есть темы, которые будут отторгаться и блокироваться? Кто бы ни написал, как бы ни написал. (Долецкая. Глянцем?) Глянцем.

Троицкий. В глянце, естественно, цензура несравненно сильнее, мощнее и всепроникновеннее, чем в газете «Правда» брежневского времени. Там-то можно было эзоповым языком хоть что-то сказать. А в глянце действуют чисто экономические законы, и у рекламодателей зверский нюх и потрясающие инстинкт и интуиция, они всегда точно знают, что надо, что не надо. У меня-то вообще были экстремальные условия в «Плейбое», я хотел сделать мало-мальски интересный журнал, у меня там были известные литераторы, статьи, исследования и так далее. Конечно, это все с моим уходом исчезло оттуда полностью. И говорить об интеллектуальном глянце, как это любят делать некоторые ребята…

Ведущий (объективно). Я читал у Алены в журнале интервью с Пелевиным, по-моему, единственное в русскоязычной прессе. (Долецкая. Татьяна Толстая нам пишет регулярно.) Да, Юрский печатался в «Voguе».

Троицкий. Это все называется ложка чего-то в бочке чего-то еще. Могут быть колонки известных писателей, можно тиснуть рассказ Улицкой. Это не меняет, собственно, ни пафоса, ни основного содержания, ни направленности продукта. Глянцевый журнал — по существу, рекламный каталог, куда, ради оправдания зарплаты редакторов, ради поддержания интереса к изданию, добавляются редакционные материалы, которые отчасти работают на ту же рекламу… Плюс уж совсем чуть-чуть Улицкой, Виктора Ерофеева, еще нескольких таких окологламурных интеллектуалов. (Долецкая, по-женски, с состраданием: Как же они тебя обидели ужасно.) Меня никто не обидел. Это я всех… (Долецкая, еще жалостливей. Как они тебя обидели.)

Ведущий. Значит, у Вас есть свобода хоть какая-то, свобода маневра, редакционная?

Долецкая. Ну конечно, ну конечно. (Ведущий: В чем она заключается?) Она заключается только в одном. Правила игры надо понимать. Первое и главное правило очень простое: если «Vogue» молчит, значит, дело плохо. «Правда» публиковала обличительные передовицы, а мы не обличаем, мы не пишем о том, что некий известный дизайнер выступил с не очень удачной коллекцией. Вместо того, чтобы восклицать: как он мог повязать такие бантики или такие чудовищные зеленые цветочки прикрепить, мы просто умолкаем. И этот человек пропадает.

И знаете что? можно я скажу о том, что будет? (Ведущий. Можно, скажите.) Все будет очень хорошо.

Ведущий. Типично глянцевый ответ. Спасибо.

Занавес