Глава 16. Набирая ход

В 1870 году Джон Хьюз, бизнесмен-валлиец, покинул британский берег во главе флота из восьми кораблей, груженных оборудованием для литья чугуна. Среди пассажиров насчитывалось около сотни опытных шахтеров и металлургов (большинство тоже из Уэльса). Пунктом их назначения были степи в Северном Приазовье, а целью — сооружение завода с полным циклом металлургического производства. Хьюз впоследствии писал: “Когда я начал свое предприятие, то вознамерился обучить российских рабочих, полагаясь на то, что с места они легко не снимутся”. Строительство заняло не один год. С помощью русских и украинских чернорабочих Хьюз (Юз) и его люди возвели не только доменные печи и прокатные станы, но и городок вокруг них. Так возникла Юзовка, нынешний Донецк, еще три года назад — город-миллионник и центр Донбасса.

Хьюз стал пионером новой эпохи в истории Украины. Конец позапрошлого и начало прошлого веков сопровождались кардинальными переменами в экономике и устройстве общества, повышенной географической и социальной мобильностью. Причиной было ускорение индустриализации. Юг и восток Украины переживали стремительную урбанизацию и рост экономики, наплыв рабочих из русской глубинки, составивших костяк промышленного пролетариата. Подобные явления в те времена происходили и в Галиции (где в середине XIX столетия возникает нефтедобыча европейского значения), да и по всей Европе: индустриализация и урбанизация на Украине составляли существенную часть процесса, который изменил ее экономику, общество и политическую жизнь на поколения вперед.

В российскую часть Украины перемены пришли в 1854 году с незваными гостями — экспедиционными силами Великобритании и Франции. Годом прежде началась Крымская война. Поводом к ней послужила ссора Николая I и Наполеона III из-за контроля над палестинскими святынями — на кону было наследие дряхлой Османской империи, которое возбуждало аппетиты великих держав. После долгой осады Севастополя и ряда битв (особенно памятна англичанам Балаклава), повлекших тяжелые потери с обеих сторон, в сентябре 1855 года защитники оставили город. Парижский мир 1856 года отнял у Романовых возможность иметь сколько-нибудь значимый флот на Черном море — угрозу интересам союзников на море Средиземном, — а его главная база лежала в руинах. В исторической памяти русских очень долго была ощутима горечь этого поражения.

Итоги Крымской войны вынудили власть и общество в России погрузиться в самоанализ. Как могла армия, вошедшая в 1814 году в Париж, через сорок лет проиграть битву за полуостров, который империя считала своей окраиной? Смерть изнуренного неудачами Николая I в марте 1855 года, после тридцатилетнего правления, делала перемену курса неминуемой. Александр II дал начало программе масштабных реформ, желая модернизировать всю страну, преодолеть отставание от Запада в экономике и военном деле. В начале войны Россия на Черном море выставила главным образом парусные корабли против британских и французских эскадр, состоявших преимущественно из пароходов. Чтобы не впустить их в бухту Севастополя, флот пришлось там просто затопить. Теперь во что бы то ни стало требовался новый. Острую нужду ощутили в железнодорожном сообщении — именно его нехватка не позволила перебросить войска, боеприпасы и провизию в далекий от имперского центра Крым. Еще обиднее было, что первую колею в Крыму, от Балаклавы до Севастополя, проложили в ходе войны англичане.

Полуостров так можно было и потерять. Власти осознали, что необходимо протянуть рельсы до Севастополя. И решили продать американцам Аляску — самую удаленную колонию, оборонять которую от Великобритании было бы крайне трудно. Но Крым продавать никто не хотел. Татары понемногу уезжали в Турцию, а Севастополь не имел ни флота, ни укреплений — зато стал новым местом паломничества патриотической российской публики. Правительство утвердило проект железной дороги из Москвы в Крым через Курск и Харьков. Но казна была пуста, а разгром польского восстания в 1864 году вызвал ответные меры европейских государств, которые можно сравнить с нынешними санкциями. Правительство Наполеона III убедило барона де Ротшильда, денежный мешок железнодорожного бума Франции, прекратить кредитовать Россию, а британские компании, готовые заняться проектом, не могли получить ссуды в лондонском Сити. Поэтому в Севастополь линию вели очень медленно — до 1875 года, но идея сооружения железных дорог на юге Украины завладела умами государственной и деловой элиты России намного раньше.

Первая колея оказалась куда скромнее проекта Москва — Севастополь. Она соединила Одессу и подольский городок Балту. Построили ее в 1865 году, на четыре года позже, чем дорога из Вены достигла Львова (через Краков и Перемышль). В отличие от галицийской, колея вдоль Днестра не имела ни политического, ни военного значения — только экономическое. В середине позапрошлого века Украина давала, по некоторым оценкам, три четверти всего экспорта империи. Времена сибирской пушнины миновали, а сибирских нефти и газа — еще не настали. Дыру в бюджете можно было законопатить благодаря плодородным черноземам. Подолье опережало едва ли не все прочие губернии по вывозу хлеба, так что Одесса, основанная в 1794 году на месте турецкого городка Хаджибей, стала морскими воротами России, выходом на европейский рынок.

Империя Романовых стремилась наполнить казну за счет экспорта, что требовало железных дорог, а их постройка требовала капиталовложений. Одесский губернатор разорвал порочный круг, предложив использовать военно-рабочие роты (штрафные). Труд из-под палки стал палочкой-выручалочкой — далеко не единственный раз в истории России. По замыслу начальства дорога из Одессы через Балту должна была пересечь Правобережье, достигнув Киева, затем и Москвы. Таким образом, на землях мятежной шляхты слабело влияние Варшавы и крепло — имперского центра. Но с точки зрения хозяйственной идея выглядела глупо. Из северной части Киевской губернии и Полесья, что лежит за ним, экспортировали довольно мало. В итоге геополитики, которых заботило укрепление империи, проиграли деловым кругам. Линия из Балты свернула на Полтаву и Харьков, где в 1869 году соединились эта железная дорога и та, которую вели из Москвы до Севастополя.

Последняя играла важнейшую роль в постройке нового флота на Черном море. В 1870 году Пруссия разгромила в войне Францию, и Россия отвергла условия Парижского мира. Дорога не только должна была помочь в постройке нового флота — ничуть не меньше было экономическое и культурное значение этой линии. Она ускорила развитие торговли и рост экономики на юго-востоке Украины. С культурной точки зрения — головокружительно приблизила далекий Крым к Москве и Петербургу, содействовала русской колонизации полуострова. Ялта, некогда простая рыбацкая деревушка, в последней четверти XIX века превратилась в летнюю столицу России. Царская семья возвела на южном берегу Крыма великолепные дворцы, финансировала строительство православных храмов и монастырей. Вслед за императором проводить лето на полуострове стали придворные, чиновники, а главное — писатели и люди искусства. Чехов, купив в Ялте скромный домик, изобразил курортников в знаменитой “Даме с собачкой”. Элита добавила Крым, словно флигель, к просторному имперскому особняку.

В 1894 году Александр III умер в Ливадийском дворце. Его тело отвезли в Ялту, затем на корабле в Севастополь и поездом в Петербург. К этому времени железные дороги пересекали Украину вдоль и поперек, связывая ту же Одессу с Полтавой, Харьковом, Киевом, Центральной Россией, а также и Львовом. Из Киева поезда ходили среди прочего во Львов и Варшаву. Линия Одесса — Балта (1865) насчитывала 219 верст, а к 1914 году общая протяженность железных дорог на Украине превышала 15 тысяч километров. Они служили катализатором экономического роста и социальной мобильности, ломали старые барьеры: политические, хозяйственные, культурные. Нигде эти перемены не происходили так стремительно, как в новых владениях империи — степях юга Украины.

Просторы, где еще не так давно кочевали ногайцы, были разделены на латифундии и заработали себе славу житницы Европы. Не хватало только людей, способных возделывать целинные земли. Чичиков у Гоголя как будто работает на общее благо, приобретая мертвых крепостных на вывод в Херсонскую губернию (с намерением заложить их государству). В действительности избыток земли и нехватка “душ” лили воду на крестьянскую мельницу — нигде им не жилось так вольготно, как в Причерноморье и Приазовье. В 1905 году надел крестьянского хозяйства в Таврической губернии (Крым и степи к северу) в среднем превышал 16 гектар, тогда как в Подольской и Волынской губерниях он был в четыре с половиной раза меньше.

Многовековая пропасть между оседлой лесостепью и Диким Полем, которую подчеркивали исламско-христианский фронтир и стык рубежей Османской империи, Польско-литовского государства и России, уходила в прошлое. Железные дороги связали земледельческие районы с Одессой и другими портами, благодаря чему украинская глубинка стала намного ближе к Средиземноморью и богатым европейским рынкам. Торговые пути по Днестру, Днепру и Дону, на протяжении почти всей истории Украины ненадежные из-за степных пиратов, теперь были безопасны и стимулировали экономический рост. Транспортная артерия, на которой викинги основали государство, только теперь заработала на полную мощность — единственной помехой оставались днепровские пороги.

Железнодорожный бум подстегнул урбанизацию, в первую очередь на юге. Городское население росло как на дрожжах по всей Украине. Перепись 1897 года показала, что Киев стал пятым городом империи, его население с начала 30-х годов XIX века выросло с 25 до 250 тысяч человек. Но и такой результат выглядел бледно на фоне Одессы, где в 1814 году было 25 тысяч, а на рубеже прошлого века — свыше 400 тысяч жителей. Города разбухали главным образом из-за стремительной индустриализации — Причерноморье с Приазовьем вышли на первое место и здесь. Население той же Юзовки до 1900 года увеличилось многократно и достигло 30 тысяч, а к 1917 году — уже 70 тысяч человек (один из ярких примеров того, насколько урбанизация зависела от промышленного роста).

История Юзовки началась в 1868 году в Лондоне. Именно тогда Хьюз, 53-летний изобретатель и директор металлургического и судостроительного завода “Миллуол”, чье отплытие из Британии открывает эту главу, решил круто изменить свою жизнь. После внезапного фиаско в Крымской войне царские чиновники тщательно укрепляли границы империи на море и на суше. В 1854 и 1855 годах британская и французская эскадры заходили в Балтийское море и бомбардировали Кронштадт. Тревога об этом заслоне российской столицы вынудила правительство обратиться, по иронии судьбы, к английской компании “Миллуол”. Переговоры с ней вел не кто иной, как Эдуард Тотлебен, герой обороны Севастополя. Именно тогда Хьюз посетил Петербург, где ему предложили концессию — сооружение металлургического завода на окраине империи. Он ответил согласием.

Итак, валлиец и его подручные приехали в Приазовье и обосновались на хуторе Овечьем, построенном некогда запорожцами. Но для казацкой старины у Хьюза едва ли находилось время. Он застолбил землю в этих степях лишь по одной причине — за четыре года до экспедиции российские инженеры сочли их идеальными для развития тяжелой промышленности. В них обнаружили все необходимое: воду, руду и уголь. Правительство уже запускало там казенные заводы, но его уполномоченным недоставало опыта и сноровки. У Хьюза они были. В 1872 году первая домна дала первый чугун. В течение 1870-х годов Хьюз добавил еще печи. На заводе, который вышел на первое место в империи по производству металла, работало около 1800 человек. Трущобы, где эти люди жили, назвали Юзовкой. В 1924 году ее переименуют в Сталино, в 1961-м — в Донецк.

Хьюз оказался одним из немногих предпринимателей, кто лично переселился на Украину. Но вот квалифицированные рабочие из Великобритании, Франции, Бельгии ехали туда сотнями. Они как будто сопровождали миллионы франков и фунтов стерлингов. Именно французские, британские и бельгийские банкиры сделали ставку на эксплуатацию богатств юга Украины и преобразовали его за счет инвестиций. К 1913 году компании с иностранным капиталом давали более половины украинской стали, свыше 60 % чугуна, свыше 70 % угля. А машиностроения — все 100 %. Русские капиталисты, подданные Николая II, испытывали нужду в деньгах, да и пускать их в оборот предпочитали в Центральной России.

Владения Романовых изобиловали одним: рабочей силой. Улучшение санитарных условий и технический прогресс привели к снижению детской смертности и смертности вообще. Деревня стала многолюдной, поэтому далеко не каждому хватало теперь земли. После 1861 года перенаселение не давало вздохнуть русским и украинским крестьянам. Промышленная революция, что началась позднее европейской, открыла “избыточным” людям дорогу в города, где требовались рабочие руки. Уже в 1870-е заводы на юге Украины притягивают сотни тысяч деревенских бедняков. В поселки вокруг них народ стекался главным образом из южных губерний Центральной России — нехватку земли там ощущали куда острее, чем на украинском Черноземье.

Среди русских крестьян, привлеченных таким вредным, но неплохо оплачиваемым (по меркам того времени) трудом, был и юный Никита Хрущев. В 1908 году 14-летний уроженец Калиновки — в полусотне километров на северо-восток от Глухова, бывшей гетманской столицы, — присоединился к родне в Юзовке. Его отец был сезонным рабочим на железной дороге, затем переехал туда окончательно и стал шахтером. Впрочем, скопить на лошадь и вернуться домой Сергей Хрущев мечтал по-прежнему. Никита о таком не думал, выучился на механика и вступил после революции 1917 года в партию большевиков. Его головокружительная политическая карьера общеизвестна.

Это был не единственный будущий вождь, чья семья перебралась из русской деревни на заводы или шахты Южной Украины. Еще ранее Илья Брежнев приехал в поселок металлургов Каменское (переименованный большевиками в Днепродзержинск). Сын Леонид родился в 1906 году уже там. Крестьян Хрущева и Брежнева принес на Украину мощный миграционный поток, который заметно разбавил русскими тамошние города. В 1897 году, во время единственной в Российской империи переписи населения, в украинских губерниях проживало около 17 миллионов человек с родным “малорусским” языком и 3 миллионов — с великорусским. Соотношение было почти 6:1. Но вот в городах русских насчитали чуть больше миллиона, а украинцев — немного меньше. Первые преобладали в политических и экономических центрах, их доля составила 63 % в Харькове, 54 % в Киеве, 49 % в Одессе.

Среди предпринимателей этнических украинцев было немного, а те, кто все же разбогател, обитали, как правило, не на юго-востоке. Во второй половине XIX века сахарные заводы, что работали на местном сырье — свекле, стали золотой жилой ряда украинских семейств. Из них, например, Платон Симиренко поддерживал Тараса Шевченко по возвращении из ссылки и стал меценатом переиздания “Кобзаря”. (Сегодня эта фамилия известна прежде всего по сорту яблок, который назвал в честь Платона его сын Лев, ученый-помолог.) Это было скорее исключение — на Украине доминировал русский, польский и еврейский капитал.

Размах индустриализации и урбанизации привел к образованию рабочего класса с той же львиной долей русских. Среди кустарей большинство было евреями, что уехали из местечек Правобережья в крупные города на юго-востоке Украины. Харьков находился вне черты оседлости, но в тех же Одессе и Екатеринославе евреи могли обосноваться без препон. На Волыни, Подолье, в Причерноморье и Приазовье общая доля евреев не превышала 12–14 % населения, но они преобладали в местечках, да и в крупных городах были весьма заметны — второе место по величине в Одессе (31 %) и Екатеринославе (35 %).

Почему же украинцы, составляя большинство населения, так мало принимали участия в индустриализации и урбанизации? Ответить на этот вопрос нам вновь помогут истории Хрущевых и Брежневых. Оба семейства переехали на Украину — а именно в Екатеринославскую губернию, где средний крестьянский надел превышал 10 гектар, — из Курской. Там во второй половине XIX века тот же показатель был примерно вчетверо ниже. Южные черноземы давали куда лучший урожай. Как отмечено выше, местным земледельцам жилось не в пример сытнее, чем где бы то ни было в империи Романовых. У них не было желания и, как правило, нужды перебираться на завод или шахту. Если дом все-таки приходилось покинуть, они предпочитали ехать на восток — на далекие целинные земли, избегая прелестей жизни в рабочем поселке начала прошлого века.

Именно так нередко поступали уроженцы центральных и северных украинских губерний, той же Черниговской — в среднем на хозяйство там приходилось около 7 гектар тощей почвы. Родословная по материнской линии еще одного советского лидера, Михаила Горбачева, проливает свет на перипетии таких мигрантов. В начале XX века Пантелеймон Гопкало уехал из Черниговской губернии на Ставрополье — там и родился в 1931 году его всемирно известный внук. Нигде было не найти условий жизни, так похожих на украинские. Многие другие крестьяне, обходя города стороной, уходили в поисках незанятых нив и пастбищ намного дальше — вплоть до Приамурья и Приморья. За время правления Николая II полтора миллиона украинцев переехало на южные и восточные окраины Российской империи, где целина еще пустовала.

Бегство из села, вызванное нехваткой земли, поразило Галичину, Буковину и Закарпатье еще больше, чем юго-запад Российской империи. Средний размер крестьянского хозяйства в Восточной Галиции начала прошлого века был на треть меньше, чем в самой перенаселенной из украинских губерний — Волыни, как раз по ту сторону границы. К тому же почвы в предгорьях Карпат, как правило, намного уступают даже полесским. Крестьяне уезжали за рубеж непрерывным потоком. В рассказе Василя Стефаника “Каменный крест” (1899), на который автора вдохновил исход его земляков-галичан в Америку, один из персонажей сетует: “Не в силах эта земля столько народу носить да столько горя терпеть”[27]. Только из родного села Стефаника на поиски лучшей жизни пустилось полтысячи человек.

До 1914 года с Австро-Венгрией распрощалось около 600 тысяч украинцев. Ехали они в Пенсильванию и Нью-Джерси — в этих штатах восточноевропейские иммигранты трудились на заводах и шахтах — или в Манитобу, Саскачеван и Альберту, где распахивали канадские прерии. За лучшей жизнью в Америку из владений Габсбургов устремились не только грекокатолики. Довольно часто они заставали там бывших соседей-иудеев. Только в США из Галиции до Первой мировой войны их перебралось около 350 тысяч. Причина была проста: бедные жители местечек, как и земледельцы, едва могли прокормиться в северо-восточном углу Австро-Венгрии. Переселенцы разных народов и разных вер внесли немалый вклад в экономику и культуру новой родины. Среди иммигрантов из Галиции в США были предки ряда голливудских и прочих звезд — вроде украинских родителей Джека Пэланса (Палагнюка) и еврейских дедушки и бабушки Барбры Стрейзанд. Реймон (Роман) Гнатышин, канадский генерал-губернатор в 1990–1995 годах, происходил из Буковины, Энди Уорхол (Андрей Варгола) — из словацкой Лемковщины.

Галиция была самым захудалым коронным краем Габсбургов — Станислав Щепановский, ученый, предприниматель и депутат, подвел на родном польском языке баланс ее бедствий в книге “Нищета Галиции в цифрах” (1888). Сравнив производительность труда и уровень потребления с другими странами Европы, он пришел к выводу, что в Галиции в среднем работают за четверть, а едят за пол-европейца. Индустриализация не миновала этот регион, но пополнила казну и карманы его жителей довольно скудно. С незапамятных времен жителям окрестностей Дрогобыча и Борислава докучал запах нефти, и только в середине позапрошлого века неприятную жидкость пустили в дело. Заслуга эта принадлежит тамошним фармацевтам, которые научились производить керосин и порадовали таким образом врачей и пациентов. В 1853 году львовский госпиталь на Лычакове стал первым в мире общественным зданием, освещаемым только керосиновыми лампами.

Щепановский, опередив многих, сделал состояние на галицкой нефти, используя буровые станки с паровым приводом. К нему, идеалисту и ревнителю интересов польской нации, часто нанимались единоплеменники издалека — он пекся о здоровье и благосостоянии работников, но в итоге обанкротился. Обогащение и нациестроительство в Галиции сочетались плохо. В конце XIX века на эту австрийскую окраину пришли британские, бельгийские и германские нефтяники, применявшие метод глубокого бурения, разработанный канадским инженером и бизнесменом Макгарви. Новички вытеснили мелких промысловиков, среди которых было немало евреев. Упал спрос на неквалифицированный труд украинских и польских крестьян (половина и треть рабочей силы соответственно). К 1910 году добыча нефти возросла до двух миллионов тонн, что составило 4 % на мировом рынке. Больше всего нефти в то время давали Соединенные Штаты и Российская империя.

Доходы от нефтедобычи положительно отразились на народном просвещении. В Бориславе открыли горнопромышленную школу. Рост благосостояния Галиции нефтяная лихорадка стимулировала, но лишь до некоторой степени. Борислав, ее центр, за вторую половину XIX века стал втрое больше — население города достигло 12,5 тысяч человек (там до сих пор можно видеть здания, что напоминают о тех “старых добрых” временах). Во всем нефтеносном районе к концу того же века обитало 42 тысячи человек. На фоне австрийской Украины в целом это была капля в море. С 1870 по 1910 годы число жителей Львова, столицы Галиции, возросло вчетверо — до 200 тысяч. Это выглядит неплохо, но только не в сравнении с показателями экономического развития и урбанизации “великой Украины”. Екатеринослав, один из центров лихорадки металлургической, за полстолетия с небольшим разбух в одиннадцать раз — его население в 1914 году составило 220 тысяч. Одесса сохраняла первое место на Украине, но Киев уже наступал ей на пятки (670 и 630 тысяч соответственно). Таким образом, число киевлян с середины XIX века подскочило почти в десять раз.

Каковы бы ни были различия уровней промышленного роста и урбанизации в российской и австро-венгерской частях Украины, обе они в конце позапрошлого и начале прошлого веков прошли через глубокие перемены в экономической и социальной жизни. Неумолимо ускорялось движение капиталов, товаров и людей, а с ними — информации и представлений о мире. На авансцену истории выходило современное общество. Новое разделение труда меняло статус традиционных общественных групп и порождало новые, в первую очередь фабрично-заводской пролетариат. Одним регионам это сулило процветание, другим — упадок. Подобная трансформация благотворно сказалась на юге Украины. Международная торговля набирала обороты благодаря портам Черного и Азовского морей, заводы и шахты возникали с поразительной частотой.

Новый экономический и культурный рубеж окончательно заменил старый фронтир, разделявший кочевой юг и земледельческие центральные и северо-западные земли Украины. Югу выпала роль флагмана как индустриального, так и аграрного роста. Зажиточные по меркам России крестьяне степных губерний помнили еще Запорожскую Сечь, а крепостного права по большому счету избежали. Открытие залежей угля и железной руды дало Донецкому бассейну путевку в индустриальное будущее. Созрев под эгидой империи Романовых, юг, при его самых высоких на Украине показателях урбанизации и этнорелигиозного разнообразия, во многом определит судьбу страны в политических, экономических и культурных бурях наступающего столетия.