Письмо XLII. С. Л. - Д. Ц.

Письмо XLII. С. Л. - Д. Ц.

11 июня 2003

Губки бантиком

Чтобы не выглядеть окончательным занудой, по всем пунктам не возражу (и даже не возразю). Рыжий, белый, или просто старый, клоун никогда не бывает представителем здравого смысла. Но приобретя, так сказать, ускорение свободного старения, становишься благодушен, хотя и несколько угрюм. Например, эта прослойка - мелкие новые - лично меня почти совсем не раздражает. Да, их так называемый формат - нечто среднее между кодировкой и спецпайком, и слишком охотно услаждаются они третьим сортом, принимая его за свой любимый второй. Но глянцевый убогий гламур скорей смешон, а будущность его потребителей (людей большей частью молодых) - тревожна. С бумажными зонтиками гуляют они под дождем. И многие, кажется, искренне полагают, будто рубли делаются из долларов или других каких-нибудь условных единиц. Приемыши мнимой экономики - что странного, если они цепляются за мнимую культуру? Лишь бы объединяла - то есть отличала от всех других, от не таких счастливчиков. Умей культура настоящая соблюдать это условие: верности только им, - в ответ, не беспокойтесь, они полюбили бы ее тоже. И ходили бы на "Русский ковчег" так же дружно, как на "Матрицу" (хотя, по-моему, оба фильма скучны). Господи, да пускай делают, что хотят, - авось когда-нибудь и поумнеют, а пока - легкомыслие и самодовольство хоть кому-то не дают впасть в истерику и злобу.

Лично меня беспокоят сейчас не молодые люди, а старые здания. Конкретно - два; павильоны Михайловского замка, волшебные такие трехэтажные шкатулки по краям Каштановой аллеи. Подобного им в нашем городе нет ничего, и Замок без них останется буквально как без рук, - но, похоже, именно эти стены (на свою беду - криволинейные в плане, в чем и прелесть!) вот-вот падут первой жертвой простоты (которая еще хуже хвастовства). Юбилейный ремонт, бурливший вокруг, отхлынул: согласно сценарию, Ревизор полюбовался перспективой с другой стороны, - они дрожат в своем рубище, в своем штукатурном изношенном вретище, как нищие на роскошной паперти, - раньше как через полвека никто про них не вспомнит, - с какой бы стати? - а полвека им не простоять. Лучше не подходите, - написано в окне, - возможно обрушение конструкций. Не подходите к ним с вопросами, - вам все равно, а им довольно...

Зато сколько прибавилось в городе новодела! В отличие от прочего послепраздничного мусора, никакая метла его не подберет. Особенно повезло детям бывшего (теперь уже, наверное, безвозвратно бывшего) Лештукова переулка - у них появился свой собственный каменный дедушка, вроде Крылова, даже лучше: с инструментом, как Розенбаум. Так и слышно, что поет:

Цветут наши степи, сады и поля,

В пурпурный халат нарядилась земля.

Как Ленин, наш солнечный вождь гениален,

Любимый, родной, нестареющий Сталин.

В живом организме Советской страны

Ежову вождем полномочья даны

Следить, чтобы сердце - всей жизни начало

Спокойно и без перебоев стучало...

Ползут по оврагам, несут, изуверы,

Наганы и бомбы, бациллы холеры...

Но ты их встречаешь, силен и суров,

Испытанный в пламени битвы Ежов!

Под юбилейный шумок воздвигли истукан акыну! Как восклицает здешнее телевидение: разве не чувствуете вы прилив истинно петербургской гордости? Ведь можем же, если захотим!

Конечно, можем. Сколько миллиардов дадут, столько и освоим. И подарки как-нибудь рассуём. За столом никто у нас не лишний - если принесет с собой.

Наслушался я тут про эти приливы гордости. У нас-де атмосфера совсем особая, поскольку мы - стеклопакет Европы. Например, на нашей почве необыкновенно буйно разрослась демократия и расцвела свобода слова.

Отчасти оно и верно. Правила, казалось бы, для всех одни: черного и белого не называть, "да" и "нет" не говорить, губки бантиком не делать. Но у нас, в северной и культурной, на третий пункт порой смотрят сквозь пальцы, почти как в самой Москве.

Наиболее отчаянный из местных публицистов пользуется этой поблажкой вовсю. Просто диву даешься, до чего тонким пером изображает расстановку сил на всех уровнях. Помните его "Сказание о шести градоначальницах"? Как претендентка пыталась склонить городскую элиту на свою сторону:

- Что, старички! признаете ли меня за градоначальницу?

Как сопротивлялись остатки прежней администрации:

- Ежели ты имеешь мужа и можешь доказать, что он здешний градоначальник, то признаем, - мужественно отвечал помощник градоначальника.

Как попали в плен бухгалтер и казначей.

Как объявились еще претендентки - и были отданы друг дружке на съедение, - и "к утру на другой день в клетке ничего, кроме смрадных их костей, уже не было!"

Как наперебой стремились граждане (и прежде всех, разумеется, руководители СМИ) продемонстрировать новому начальству свою лояльность:

"Началось общее судьбище; всякий припоминал про своего ближнего всякое, даже такое, что тому и во сне не снилось, и так как судоговорение было краткословное, то в городе только и слышалось: шлеп-шлеп-шлеп!"

Как бодрствовал и надзирал за безобразиями недреманным оком неустрашимый штаб-офицер.

И как потом, когда вмешался федеральный центр, наступил экономический подъем, лишь впоследствии сменившийся голодомором...

Согласитесь, что подобный футурологический прогноз (да еще с развязными шуточками насчет специфики дамских политических карьер!) где-нибудь в Элисте, или в Ульяновске, или в Краснодаре, мог бы обойтись обозревателю крайне дорого. А на берегах Невы никто его не трогает!

Так что атмосфера действительно обнадеживающая. Лишь издалека либо с вертолета может померещиться: обыкновенная выставка-продажа ветхой недвижимости, обремененной жильцами. А стоит приземлиться - прямо зашатаешься под ветром перемен. Один начальник сменить другого спешит все равно как заря. И что наша жизнь? Контригра!

И про демократию телевизор не врет. В конце концов все решит свободное волеизъявление старушек, а они не подведут.

Я тоже скоро, должно быть, научусь безошибочно узнавать среди других именно ту фамилию, которую прогудят мне в уши самым ласковым голосом и не менее тысячи раз.

К счастью, старость короче жизни; значит, и пройдет быстрей.

Спускаюсь в нее, как ежик - в туман.

Там павильоны Замка поют, как флейты. Им отвечает барабан. И мерным аллюром едет-едет, никуда не доедет толстяк на бронзовом коне.

Вот еще что интересно - куда денут новый Нос, внушительный немецкий сувенир на память Гоголю от Фрейда? Я предлагал - на пьедестал перед Смольным, да вряд ли послушают...

А ты резвись, благонамеренная юность, ты играй. Не знай печали в своем формате.