Объединенные бедняки

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Объединенные бедняки

31.

Бедняки, являющиеся членами тесной группы — племени, сплоченной семьи, тесной расовой или религиозной группы, — относительно свободны от чувства неудовлетворенности и потому почти невосприимчивы к соблазну массового движения. Чем меньше смотрит человек на себя как на автономную личность, способную самостоятельно избирать свой путь к жизни и самой нести ответственность за себя, тем менее вероятно, что он бедность свою рассматривает как доказательство собственной неполноценности. Член сплоченной группы имеет, так сказать, более устойчивую «точку революционности», чем отдельная личность. Чтобы побудить его к восстанию, требуется больше несчастий, страданий и унижений. Причиной революций в тоталитарном обществе чаще бывает не возмущение против угнетения, не возмущение страданиями, а просто ослабление тоталитарного режима.

Крепкие семейные связи китайцев, возможно, и делали их долгое время относительно невосприимчивыми к соблазну массовых движений. «Поведение европейца, умирающего за свою страну, китайцу непонятно, ибо семья этого европейца никакой прямой выгоды от его смерти не получает, а, скорее, несет убыток от потери одного из своих членов»[33].

Ясно, что массовое движение, исповедующее новую веру, если оно хочет привлечь к себе достаточное число приверженцев, должно разрушить все существующие групповые связи. Идеальный кандидат приверженца — это одинокий человек без своего коллектива, с которым он слился, в котором растворился и тем самым замаскировал мелочность, убожество и ничтожность собственного существования: там, где массовое движение находит семейные, племенные и тому подобные устои в состоянии упадка и разложения, там оно собирает богатый урожай. Там же, где движение встречает эти устои сохранившимися, там оно должно уничтожить и разрушить их. Правда, совсем недавно, например в России, большевистское движение стало поддерживать крепкую семью, поощрять национальную, расовую, религиозную сплоченность — это признак того, что движение уже прошло свою самую активную фазу, что оно установило свои новые устои и что теперь его главная забота — удерживать и сохранить достигнутое. В остальном мире, где коммунизм еще борется за власть, там он делает все, чтобы разрушить семью и опорочить национальные, расовые и религиозные связи.

32.

Отношение растущих массовых движений к семье представляет большой интерес. Почти все современные движения в своем раннем периоде проявляли враждебность в отношении семьи и делали все, чтобы подорвать ее крепость и разрушить ее. Делалось это путем подрыва авторитета родителей; путем облегчения разводов; движения принимали на себя обязанность кормить, воспитывать и развлекать детей; поощрялись внебрачные дети. Перенаселенные жилища, ссылки, концлагеря, террор тоже помогали ослаблять и разрушать семью. Однако ни одно из современных движений не было так откровенно в своем антагонизме по отношению к семье, как раннее христианство. Иисус прямо заявлял: «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку — домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня»[34]. Когда Ему сказали, что Его мать и братья ждут Его и хотят говорить с Ним, Он ответил: «Кто матерь Моя, и кто братья Мои?» И указав рукою на учеников Своих, сказал: «вот матерь Моя и братья Мои»[35]. Когда один из Его учеников попросил разрешения сходить похоронить своего отца, Иисус сказал ему: «Иди за Мной и предоставь мертвым погребать своих мертвецов»[36]. Он как бы почувствовал уродливые семейные конфликты, которые Его движение не могло не провоцировать тем, что искало приверженцев, и тем, что противники фанатично Его ненавидели: «Предаст же брат брата на смерть и отец сына; и восстанут дети на родителей и умертвят их»[37]. Странно, но это так: кто проповедует братскую любовь, обычно проповедует против любви к матери, отцу, братьям, сестрам, к жене и детям. Китайский мудрец Мо-Цзы, проповедовавший братскую любовь, был заслуженно осужден конфуционистами, ценившими семью выше всего[38]. Проповедник, который приходит и говорит: «Следуйте за мной!» — по сути дела, разрушитель семьи, даже если он лично не испытывает враждебности к семье и не имеет ни малейшего намерения нарушать ее крепость. Когда св. Бернар был проповедником, его влияние было настолько сильным, что «матери скрывали своих сыновей от него, а жены — мужей, чтобы он не соблазнил их. И он действительно разрушил так много семей, что оставшиеся одинокими женщины организовали для себя женский монастырь»[39]. Как и следует ожидать, разрушенные семьи, независимо от причины их развала, автоматически содействуют росту духа коллективности и благоприятствуют увлечению массовыми движениями. Вторжение японцев в Китай, несомненно, ослабило прочный семейный уклад китайцев и явно способствовало появившемуся увлечению национализмом и коммунизмом. В индустриализованном западном мире семья ослабела главным образом под влиянием экономических факторов. Экономическая независимость женщины поощряет разводы. Экономическая независимость молодежи ослабляет авторитет родителей и ведет к преждевременному ее отделению, т. е. к распаду семьи. Крупные промышленные центры притягивают жителей деревни и провинциальных городков — это ослабляет семейные узы и рвет их. Все эти факторы, ослабляя семью, тем самым до известной степени содействовали росту духа коллективности в наше время.

Безумное переселение целых народностей, организованное Гитлером во время второй мировой войны, и его фантастические «достижения» в истреблении людей — все это разбило и перемешало миллионы семей, большей частью европейцев. С другой стороны, англо-американские воздушные налеты, затем — выселение 9 миллионов немцев с востока и юга Европы и отсрочка репатриации немецких военнопленных — все это принесло Германии то же самое, что Гитлер причинил остальной Европе. Трудно предвидеть, как европейский континент, по которому разбросаны остатки разбитых семей — даже в благоприятных экономических и политических условиях, — сможет обрести нормальные, привычные социальные порядки.

33.

Недовольство, возникшее в отсталых странах при контакте с западной цивилизацией, не есть, прежде всего, негодование против иностранной эксплуатации. Это, скорее, результат ослабления или разрушения племенных связей и общинной жизни.

Идеал самопродвижения, личного успеха, предложенный цивилизованным Западом населению отсталых стран, повлек за собой эпидемию личной неудовлетворенности. Все преимущества, которые принес с собой Запад, не могут заменить защитной и успокоительной безымянности коммунальной жизни. Даже если туземец вкусит западничество и достигнет личного успеха — станет богатым или приобретет хорошую специальность, — чувствовать себя счастливым он не будет. У него будет ощущение полного одиночества. Националистические движения в колониальных странах частично являются выражением стремления к групповому существованию и бегства от западного индивидуализма.

Западные колониальные державы предлагают туземцу дар личной свободы и независимость. Они пытаются приучить его к самостоятельности. Сводится же все это, собственно, к личной изоляции, т. е. к отсечению незрелой и плохо подготовленной личности от коллективного целого и к передаче ее, по словам Хомякова, «свободе своего собственного бессилия»[40]. Лихорадочное желание слиться с марширующими массами, которые одинаково существуют и у нас дома, и в странах, нами колонизированных, — это только выражение отчаянного усилия бежать от бесплодного, бесцельного, одинокого существования. Поэтому очень возможно, что нынешние националистические движения в Азии приведут — даже без влияния России, — скорее, к некой коллективистской форме общества, чем к демократической.

Политика колониальной державы-эксплуататора должна поощрять общественную сплоченность туземного населения. Она должна поощрять равенство и чувство братства среди туземцев. И все потому, что, по мере того как подвластное население спасается и растворяется в единстве целого, смягчается у туземцев и острота ощущения личной никчемности, и процесс превращения страданий в неудовлетворенность и в восстание пресекается с самого начала. Метод «разделяй и властвуй» не действен, когда он ослабляет все формы единения подчиненных. Раздробление деревенской общины, племени или нации на отдельные индивидуумы не может ликвидировать и задавить дух восстания против правящей власти. Чтобы деление было эффективным, надо расчленять народы на разные общественные тела: расовые, религиозные или экономические, соперничающие между собой и не доверяющие друг другу.

Даже в тех случаях, когда колониальная держава в своих действиях исходит из чисто филантропических намерений и ее цель — принести процветание и прогресс отсталому народу, даже тогда надо делать все возможное, чтобы сохранять и укреплять существующие коллективные устои. Вместо того чтобы сосредоточивать внимание на индивидуумах, держава эта должна вводить новшества и проводить реформы через племенные и общинные каналы так, чтобы прогрессировали не отдельные личности, а все сообща. Пожалуй, правильно будет сказать, что успешная модернизация отсталого народа возможна только в строгих рамках объединенных коллективных усилий. Потрясающая модернизация Японии была осуществлена в накаленной атмосфере общих усилий и групповой сознательности.

Преимущества Советской России как колонизаторской державы — в дополнение к отсутствию у нее расовых предрассудков — в том, что она приходит уже с готовой эффективной моделью объединительного действия. Советская Россия может не обращать внимания на все сложившиеся групповые связи или просто отбросить их без риска возникновения индивидуального недовольства с перспективой бунта, (советизированный туземец не остается одиноким в борьбе против враждебного ему мира: он начинает свою новую жизнь как член тесно сплоченной группы, более тесной и более единой, чем был его прежний клан или племя.

Поощрение общественной солидарности как метод предупреждения антиколониального брожения может быть использовано и для предотвращения беспокойства среди рабочих в индустриальных колониальных странах.

Работодатель, единственная цель которого — удержать рабочих на их местах и выжать из них все, что только возможно, вряд ли достигнет этого путем натравливания рабочих друг на друга. В его интересах скорее сделать так, чтобы рабочие чувствовали себя частью целого, при этом лучше, если это целое включает в себя и самого работодателя. Сильное ощущение солидарности — расовой ли, национальной или религиозной, — несомненно, действенное средство предотвращения рабочих беспорядков. Если какая-нибудь форма солидарности рабочих не может распространиться и на их работодателя, то она все равно способствует чувству удовлетворения и продуктивному труду. Опыт показывает, что производительность труда выше всего тогда, когда рабочие чувствуют себя членами одного коллектива и действуют, как члены этого коллектива. Все, что нарушает единство и разрушает коллектив, непременно причиняет серьезные неприятности. «Премиальные системы, по которым премии выдаются отдельным рабочим, приносят больше вреда, чем пользы… Групповые премиальные системы, в которых премии зависят от работы целой артели рабочих, включая старшего рабочего… скорее будут способствовать лучшей производительности и большему удовлетворению самих рабочих»[41].

34.

Массовое движение на подъеме привлекает и удерживает своих приверженцев не своей доктриной и не обещаниями, а тем убежищем, какое оно дает им — убежищем от тревог бессмысленного и одинокого существования. Массовое движение излечивает остро неудовлетворенных не подачкой им абсолютной истины или уничтожением трудностей и злоупотреблений, делавших их жизнь жалкой, а тем, что оно освобождает их от собственных бессильных «я» — освобождает путем поглощения в единое, монолитное коллективное целое. Ясно, что для успеха массовое движение должно как можно раньше создать цельную крепкую организацию, способную поглощать и объединять в единое целое всех своих приверженцев. Судить о жизнеспособности появившегося движения по качествам его доктрины или по выполнимости его программы — бесполезное занятие. Судить надо по способности его организации быстро и до конца поглощать неудовлетворенных.

Когда несколько новых верований соперничают между собой в борьбе за поддержку народных масс, выигрывает обычно то движение, которое обладает более совершенной коллективной организацией. Из всех культов и философий, соперничавших в древнем греко-римском мире, одно лишь христианство с момента возникновения создало сплоченную организацию. «Ни один из соперников не обладал такой крепкой и четкой организацией, как та, которую дала Церковь. Никто другой не дал своим приверженцам такого сильного ощущения своей принадлежности к тесно сплоченной общине»[42]. Большевистское движение опередило все другие марксистские движения в соревновании за власть благодаря своей сплоченной единой организации. Национал-социалистское движение также одержало победу над всеми остальными народными движениями, появившимися в Германии в 1920-е годы, потому что Гитлер рано понял, какие безграничные возможности имеет пропаганда для массового движения в фазе его подъема, призывающая к коллективной сплоченности и единению. Он знал, что главная страсть неудовлетворенных — «принадлежать» и что для удовлетворения этой страсти все средства хороши.

35.

Наиболее благоприятная почва для подъема и распространения массовых движений — если некогда единое коллективное общество по тем или иным причинам находится в состоянии разложения. Век, когда появилось и стало распространяться христианство, «был одним из тех, когда большие коллективы людей были сорваны со своих мест. Самостоятельные, независимые города-государства частично слились в одну огромную империю… Старые общественные и политические группировки были ослаблены или растворены»[43]. Наибольший успех христианство имело в крупных городах, где жили «тысячи оторванных от своих народов индивидуумов: рабы, бывшие рабы, купцы и торговцы, которые силой обстоятельств или добровольно оказались оторванными от своей социальной среды»[44]. В деревне же, где социальные устои были нарушены слабо, новая религия встретила менее благоприятную почву. Сельские жители и степные кочевники держались древних культов дольше других. Несколько похожее положение наблюдалось и при подъеме националистических и социалистических движений второй половины XIX века: «Чрезвычайная подвижность и урбанизация населения привели к тому, что в течение этих десятилетий небывалое число людей было сорвано с привычных мест, где жили их деды и прадеды. Живя в условиях неустойчивой экономики и психологической неприспособленности, эти люди были весьма восприимчивы к демагогической пропаганде социализма или национализма, или того и другого вместе»[45]. Общее правило, по-видимому, таково: когда одна форма коллективной сплоченности ослабевает, создаются условия для роста массового движения и конечного утверждения новой, более жизненной формы коллективного единства. Когда влияние церкви, некогда всеобъемлющее, ослабевает, выкристаллизовываются новые религиозные движения. X. Г. Уэллс замечает, что в эпоху Реформации люди «возражали не столько против власти церкви, сколько против ее слабости… Их выступления против церкви как внутри ее, так и вне, были направлены не для избавления от религиозного контроля, а, наоборот, для установления более полного контроля»[46]. Если религиозные устои подорваны просвещением, то поднимающиеся массовые движения будут социалистическими, националистическими или расистскими. Французская революция, которая была и националистическим движением, была реакцией не против тирании католической церкви и не против старого режима, а против их слабости и бесполезности. Когда народ восстает в тоталитарном обществе, то он восстает не против зла режима, а против его слабости.

Там, где общественные формы прочны, массовому движению трудно найти опору. Коммунальная сплоченность евреев как в Палестине, так и в рассеянии после исхода из Палестины и была, вероятно, одной из причин того, что христианство среди них имело мало успеха. Разрушение Иерусалимского храма римлянами привело к тому, что евреи еще больше сплотились. Приверженность евреев к своему храму и Иерусалиму перешла к синагоге и общине. Позднее, когда христианская церковь стала обладать большой силой, достаточной, чтобы загнать евреев в гетто, — этим она обеспечила им еще большую сплоченность и тем самым, не желая того, обеспечила существование иудаизма на долгие времена. Наступившее позднее Просвещение подорвало ортодоксальный иудаизм и стены гетто. Неожиданно — пожалуй, впервые со дней Иова и Екклезиаста — еврей почувствовал себя страшно одиноким во враждебном мире. Коллектива, с которым он мог бы сжиться и раствориться в нем, не было. Синагога и община к тому времени захудали, стали безжизненными, а двухтысячелетние традиции и предрассудки мешали еврею совсем слиться с нееврейским общественным коллективом. Таким образом современный еврей превратился в наиболее автономную личность, а потому — и в наиболее неудовлетворенную. Неудивительно, что массовые движения в новое время часто находят в еврее готового новобранца. По той же причине евреи, убегая от неудовлетворенности, наполняли и другие дороги — переселения, эмиграции и других метаний и поисков. Еврей страстными усилиями старался доказать ценность своей личности и в материальных достижениях, и в творческой работе. Правда, своими собственными усилиями он мог создавать одно маленькое подобие коллективности, а именно — семью, — и он пользовался этой возможностью насколько хватало сил. Но это единственное убежище европейского еврея сжег Гитлер в концлагерях и газовых камерах. Вот почему сегодня, больше чем когда бы то ни было, еврей, особенно в Европе, представляет собой идеал потенциального новообращенного. И кажется просто провиденциальным, что сионизм оказался под рукой у еврея в его черный час, чтобы заключить его в свои коллективные объятия и излечить от индивидуальной изоляции. Израиль, действительно, редкое убежище: это — дом и семья, синагога и конгрегация, нация и революционная партия — все вместе.

Недавняя история Германии тоже дает интересный пример взаимосвязи между коллективной сплоченностью и восприимчивостью к соблазну массовых движений. При Вильгельме настоящее революционное движение появиться не могло. Немцы были довольны централизованным авторитарным режимом кайзера, и даже поражение в первой мировой войне любви их к нему не ослабило. Революция 1918 года была искусственной, почти не имела поддержки народа. Последовавшие за революцией годы Веймарской конституции для большинства немцев были периодом раздражения и неудовлетворенности. Привыкшие к жизни по приказам сверху и к уважению авторитетов немцы смотрели на свободный демократический, без уважения авторитетов порядок как на хаос и неразбериху. Они были шокированы, когда узнали, что «должны принимать участие в управлении государством, выбирать себе партию и составлять собственное суждение по политическим вопросам»[47]. Они стали стремиться к новому коллективному целому, но более монолитному, более всеохватывающему и блестящему, чем был режим кайзера. И Третий рейх стал хорошим ответом на их молитвы. Тоталитарному режиму Гитлера после того, как он оформился, никогда не угрожало массовое восстание. Пока вожди нацистов охотно брали на себя ответственность и принимали все решения, для возникновения народного антагонизма не было никаких шансов. Такая опасность могла возникнуть только в случае, если бы нацисты ослабили дисциплину и контроль. Слова де Токвиля о тираническом правлении верны для всех тоталитарных режимов: момент наибольшей опасности для них тот, когда они приступают к реформам, т. е. когда начинают проявлять либеральные тенденции[48]. Еще одной, последней, иллюстрацией к тезису, что крепкие коллективы невосприимчивы к соблазну массовых движений и что разлагающиеся общественные коллективы — наиболее благоприятная среда для роста массовых движений, являются отношения между армейским коллективом и массовым движением. Нам неизвестны случаи, чтобы в действующей армии зародилось религиозное, революционное или национальное движение. С другой стороны, разваливающаяся армия — все равно отчего: в результате ли нормальной демобилизации или дезертирства, вызванного деморализацией, — благоприятная почва для появления массового движения. Человек, только что вышедший из армии, — идеальный потенциальный новобранец для всех современных массовых движений. Он чувствует себя одиноким и потерянным в общественной свалке гражданской жизни. Неизвестность и обязанности одинокого существования угнетают и терзают его. Он жадно мечтает о твердом порядке, о товариществе, о свободе от личной ответственности, он жаждет порядка, не имеющего ничего общего с обществом свободной конкуренции, в котором он оказался, — все это он находит в атмосфере братства и энтузиазма нарастающего массового движения[49].